Троянская война в России XVI столетия

Религия Зои

Религия Зои Палеолог – главный вопрос, связанный с ее свадьбой, детально разъясняющий отношение московского двора и церкви к католичеству. Поскольку Зоя была подопечной папы, сложно поверить, что она, в соответствии с семейными предпочтениями, не была воспитана в Риме католичкой или по крайней мере униаткой. Об этом прямо говорит письмо Виссариона от 1465 года, где сказано, какое воспитание должна была получить девушка и ее братья. Наставники должны были водить их в латинские церкви, и им полагалось следовать латинскому обряду131. Родственники Зои были беженцами, жили на выплаты от папы и Виссариона, кроме того, греческая церковь была не в состоянии оказать какое-либо влияние. Как мы уже отметили, после 1453 года патриарший престол был предметом борьбы греческих прелатов, и их соперничество осложнялось необходимостью получить одобрение султана. В 1469–1472 годах за патриаршество боролись не менее трех претендентов: Дионисий, Марк Ксилокарав и Симеон Трапезундский132. Ни один из них не имел контактов с Палеологами, а также с Русью или даже Литвой. Изложенная Амманати и миланскими послами история русского посольства в Рим в 1472 году свидетельствует о том, что римская курия считала Зою католичкой. Она была обвенчана по доверенности в Риме, в соборе Св. Петра, самом священном месте западной церкви.

Русские летописи, хотя они и замалчивали вопрос о религии, предоставляют достаточно информации, чтобы подтвердить: Зоя прибыла в Москву католичкой. В этом была причина смены ее имени с Зои на Софью. Смена имени не была произвольным действием, она соответствовала правилам русской церкви в отношении принятия католиков в православную церковь. Важным (и единственным) текстом в русской версии православного канонического права, содержавшим комментарий по данному вопросу и доступным на Руси в XV веке, было новгородское сочинение XII века «Вопрошание Кириково». Этот труд представлял собой ответы Нифонта, епископа Новгородского (1131–1156) на вопросы, которые ему задавал священник Кирик. Там было сказано, что католиков, желавших стать православными, нужно было помазать (не перекрещивать) после восьмидневного поста и отказа от католического вероучения. Однако, как сказал епископ, если некто, крещенный в католической церкви, хотел перейти в православие, сначала нужно было сделать следующее: «…пусть ходит в церковь семь дней. Ты же сначала нареки ему имя». Русская церковь не изменяла правил в этом вопросе до семнадцатого столетия133. Подобная же практика существовала и в Византии, хотя историки редко писали об этом. Несколько византийских императоров женились на католичках, и последние при этом почти всегда меняли имена. Смена имени символизировала их принятие в православную церковь и сопровождалась миропомазанием (а не перекрещиванием)134.

Принятие Зои в православную церковь и миропомазание, следовательно, должны были иметь место, хотя составленные десятилетия спустя русские летописи утверждали, что Софья уже была православной, и не упоминали ее прежнего имени. Поскольку те же летописи проигнорировали принадлежность кардинала Виссариона к униатам, их авторы явно не хотели описывать ситуацию корректно135. Остальная часть русской версии истории выдержана в том же духе. Когда Зоя покинула Рим, ее сопровождали двое, «грек Дмитрий» от ее братьев, а в качестве папского легата («лягатос») – Антонио Бонумбре, епископ Аяччо на Корсике. На эту кафедру он был поставлен Павлом II в 1467 году136. В Москву также отправились и другие слуги Зои137. После путешествия через Германию и по Балтийскому морю Зоя и ее свита 11 октября прибыли в Псков, а оттуда направились в Москву. Пока они ехали по русским землям, при дворе великого князя узнали: папа приказал, чтобы перед Бонумбре несли латинский крест («крыж»). Эта новость требовала обсуждения, так что Иван III «начат о сем мыслити съ матерью своею [Марией Ярославной] и з братьею и з бояры своими». Одни считали, что не стоит спорить об этом («не бранити»), другие говорили, что на Руси никогда не оказывали таких почестей латинскому кресту, кроме как во времена Исидора, а он отпал от веры. Иван послал к митрополиту Филиппу. Тот ответил, что Бонумбре с его крестом нельзя пускать в город, а если их пустят, то тогда он, митрополит, покинет столицу через другие ворота, потому что оказать почести другой вере («чюжой вере») значило оскорбить свою собственную. Иван приказал епископу приехать без процессионного креста и убрать его. После некоторых колебаний Бонумбре повиновался. Вольпе [«Фрязин наш Иоанн денежник»] сказал, что русские должны почтить римского посланника и его страну, как его чтили там, «а онъ отверъгъся веры христианъскыя, звался франком ихъ веры, а крещение наше потаил, и все творил тамо, яко же и они творятъ». Зоя и ее свита въехали в Москву 12 ноября138. Ее немедленно обвенчали с великим князем, и сам митрополит совершил обряд в Успенском соборе (а точнее, в деревянной церкви, стоявшей на его месте, пока планировалось строительство нового каменного храма) в присутствии правящей семьи, двора и римского посольства. Затем Бонумбре и другие римляне встретились с Тревизаном и Вольпе и узнали об их разногласиях, но Иван арестовал обоих139. Проведя в Москве одиннадцать недель, римская делегация уехала домой в конце января 1473 года140.

Существует еще одна русская версия рассказа о прибытии Зои и ее свадьбе. Она содержится в дополнении к летописи начала XVI века – во Второй Софийской летописи. Эта летопись получила свое заглавие, потому что входила в состав библиотеки Софийского собора в Новгороде. В отличие от других, она не была написана при московском дворе. Хотя приведенный в ней рассказ местами запутан, в нем есть сообщение о том, что русское посольство отправилось в Рим просить руки «Зинаиды», дочери царя Мореи. В этой версии не Иван запретил Бонумбре прибыть в Москву с крестом, но боярин Ивана князь Федор Давидович Стародубский, которого великий князь отправил приветствовать послов. Затем следует очень запутанная версия конфликта между Вольпе и Тревизаном. Наконец, во Второй Софийской летописи говорится, что Ивана и Софью венчал не митрополит, а коломенский протопоп Осия141. То, что венчание совершили вскоре после прибытия невесты, не случайно. На 14 ноября по православному календарю приходится Филиппово заговенье, последний день, когда можно было устраивать свадьбы до Рождественского поста, длившегося с 15 ноября до Рождества142. Однако Вторая Софийская летопись – сложный источник. Она была написана почти через пятьдесят лет после событий, и к ней любят обращаться историки, уставшие от придворных летописей, в которых великий князь почти всегда благочестив и храбр. Летопись периодически критикует митрополита, так что она, скорее всего, происходила из монастыря143. Но делает ли это ее более точной? Правдивее ли в ней показано отношение русских к западной церкви? В ней упоминается конфликт с Бонумбре, есть версия рассказа о сомнениях митрополита Филиппа и даже искаженная версия первого имени Зои. На самом деле она лишь подтверждает, что приведенная придворными летописями история была написана для того, чтобы утаить проблемы, порожденные католическим воспитанием Зои. В русские церковные круги проникла информация о реальной ситуации («Зинаида») и о сомнениях митрополита. Эта версия истории еще четче объясняет, почему греческой принцессе дали новое имя перед свадьбой с Иваном III.

Итальянцы и греки в Кремле

На протяжении почти двух столетий с Софьей было связано множество утверждений, самым популярным из которых было «византийское влияние», хотя, как оказалось, оно представляло собой скорее фантазию, нежели реальность. Софья привезла с собой свиту, в составе которой было несколько греческих семей, сыгравших важную роль в политической и культурной жизни Руси. Историки-русисты обычно рассматривают греков в Москве как представителей греческого народа и культуры. Приехавшие, несомненно, были греками по национальности и, возможно, до определенной степени знакомы с греческой культурой. Однако их полезность для русской дипломатии заключалась в знании Западной Европы и латыни, а не в их греческом происхождении.

Первыми греками в Москве стали бояре Ховрины, которые жили на Руси с начала XV века. Они были греками из Крыма, из семьи Габра (как они сами утверждали), правившей маленьким княжеством Феодоро (к северо-востоку от бывшего византийского Херсонеса) под эгидой Золотой Орды, а позднее – крымских ханов144. Крымские греки находились в тесном контакте с итальянскими (преимущественно генуэзскими) городами на побережье полуострова, однако большинство греков, которые, как считается, прибыли с Софьей, жили в Италии. Самыми важными из них были братья Юрий и Дмитрий Мануиловичи Траханиоты и сын Дмитрия Юрий. Старший Юрий – видимо, тот самый «Юрий грек», который в 1468 году приехал в Рим с посланием к папе, что, как мы видели, привело к свадьбе. Российские историки часто утверждают, что Траханиоты приехали на Русь с Софьей, однако об этом прямо не говорит ни один источник: при всей своей правдоподобности эта версия – всего лишь предположение ученых145. Траханиоты появляются в русских источниках в 1480‑х годах, и несомненно, что все трое: Дмитрий, Юрий и Юрий Дмитриевич – присутствовали вместе с Софьей на свадьбе дочери Ивана III, поскольку они упомянуты в записях как бояре Софьи146. Юрий Траханиот был опытным дипломатом, который начиная с 1489 года несколько раз ездил в Священную Римскую империю на переговоры с императорами Фридрихом и Максимилианом. По пути он остановился ради переговоров с датским королем147. Его брат Дмитрий, как кажется, был вхож в круг архиепископа Геннадия в Новгороде148. Сын Дмитрия Юрий, известный как Юрий Малый, тоже был влиятельным дипломатом: он ездил к тевтонским рыцарям, в Священную Римскую империю и в Турцию. Он стал казначеем великого князя (что означало, что он также контролировал все документы, касавшиеся внешней политики) и был тем самым человеком, который, согласно Сигизмунду Герберштейну, посоветовал Василию III взять себе русскую жену. Василий согласился, и с этого начался обычай смотрин невест, сохранявшийся до конца XVII века149. Согласно этим свидетельствам, Траханиоты обладали определенными знаниями и навыками, необходимыми для отношений с западноевропейскими государствами, что подразумевало знание итальянского языка и самое важное – латыни. Они должны были также знать и греческий, но он мог быть полезен только в отношениях с Османской империей, так как многие посредники в контактах турок с другими странами были греками150.

Еще одна греческая семья, прибывшая на Русь, – Ралли, дипломаты на Руси и в Италии151. Они происходили с Пелопоннеса и служили последним деспотам Мореи, в том числе и Фоме. Они последовали за ним в Италию после 1460 года и сражались на стороне Венеции во время ее войны с турками на полуострове152. Непонятно, как Ралли были связаны с Русью, а особенно загадочен Никола Ралли, который объявился в 1461 году в Милане, называя себя гонцом от «царя Руси». Более важным был приезд некоего Ивана Раля Палеолога из Стамбула в Москву в 1485 году153. Три года спустя Иван III послал Дмитрия и Мануила Ралли в Италию – Венецию, Рим и Милан – с известиями о своей победе над Казанским ханством. Они вернулись в Москву в 1490 году, привезя с собой брата Софьи Андрея Палеолога, а также строителей, пушкарей, серебряных дел мастеров и злополучного врача, магистра Леона, венецианского еврея. В венецианских записях о посольстве нет никаких упоминаний о лингвистических затруднениях. Даже если Ралли и в самом деле раньше жил в Стамбуле, а не просто проезжал через столицу Османской империи, он должен был знать итальянский или латынь154. Ценность Ралли заключалась в их способности работать в Италии, а не в греческом происхождении. Они сыграли важную роль, помогая усилиям Ивана III перестроить Кремль, помимо прочего, в итальянском духе. Планы отражали московский интерес к итальянской инженерии и технологии – интерес, который можно проследить уже в повестях русских клириков о Флорентийском соборе и который проявился в найме на службу Джана Батисты делла Вольпе в качестве главы денежного двора в 1450‑х годах.

Иван III перестраивал Кремль с размахом. Он приказал возвести те стены, которые существуют и сейчас, Успенский собор и другие сооружения155. Почти все его архитекторы были итальянцами, и они продолжали работать в Москве и ее окрестностях до 1530‑х годов. Болонец Аристотеле Фиораванти приехал в Москву в 1475 году вместе с возвращавшимся домой из Венеции русским посольством Семена Толбузина156. Русский придворный летописец отметил приезд Фиораванти как важное событие: «Тое же весны [1475] месяца марта на великъ день пришел из Риму посол к великому князю Семен Толбузин, а привез с собой мастера муроля [строителя], кои ставит церкви и полаты, Аристотеля именем, такоже и пушечник тои нарочитъ лити их и бити ими, и колоколы и иное все лити хитръ велми». 17 апреля в том же сочинении по другому поводу сказано: «мистръ Венецеискыи Аристотель начат разбивати церкви Пречистыа непадшиа стены новыя, и разби того дни два столпа, да и предние двери и стены передние разби много». Затем, в июле «Венецеискои муляръ Аристотель начат рвы копати на основание церкви Пречистои Богородици, глубина рвовъ две сажени [4,3 м], а во ином месте и того глубле»157. Задачей Фиораванти было перестроить кремлевский Успенский собор, митрополичью церковь Успения Богородицы, главную церковь Руси. Проблема заключалась в том, что в начале 1472 года уже была сделана попытка построить новый храм, увеличив его и при этом повторив форму собора Рождества Богородицы во Владимире. Строители провели измерения и попытались воспроизвести владимирскую церковь158. К несчастью, кремлевская церковь рухнула в 1474 году из‑за плохого раствора159. Фиораванти разобрал оставшиеся руины. Согласно Второй Софийской летописи, он поехал во Владимир посмотреть на собор, похвалил его и сказал: «Это работа наших мастеров»160. Имел ли он в виду, что собор напомнил ему старинные итальянские храмы, например собор Св. Марка в Венеции? Общие планы собора Св. Марка и собора во Владимире очень похожи, хотя декоративные схемы и различаются.

Успенский собор Фиораванти не похож на типичные примеры ренессансной архитектуры. Там на самом деле есть некоторые «ренессансные» элементы, в том числе и пропорциональность фасада, но здесь нет ни намека на античность – важнейший элемент новых зданий Флоренции. Такой результат можно объяснить двумя соображениями. Одно из них – в том, что Фиораванти приехал не из Флоренции, а из Болоньи, архитектура которой до 1475 года оставалась вполне консервативной, и работал в Милане, ненамного ее превосходившем. Другая причина – в том, что итальянец должен был построить православный храм в русской традиции, и образцом для него был собор во Владимире. В целом строение московского и владимирского соборов сходно. Поразительно похожи внешние фасады, они квадратной формы, с выступающей апсидой, хотя во владимирском соборе больше внутренних опор. Очевидно, Фиораванти смог возвести более прочные опоры, нежели русские строители XII века во Владимире. Единственным отличием кремлевского собора от владимирского образца был закрытый высокий иконостас, который стал обычным в Москве только в XV веке161.

Фиораванти был опытным строителем и архитектором. Он родился в Болонье около 1420 года, работал в родной Болонье, Венеции, затем – на Франческо I Сфорцу, герцога Миланского, и возвратился в Болонью перед отъездом в Москву162. Одним из его друзей был архитектор и писатель Филарете (Антонио Аверлино), создатель бронзовых дверей базилики Св. Петра (1445), на которых, помимо прочего, были изображены участники Флорентийского собора, в том числе и греческая делегация. В 1451 году Филарете уехал в Милан и там построил главную проездную башню для миланского замка Сфорца, разрушенную взрывом в начале XVI века, но реконструированную в начале XX века по старым изображениям163. Она и сейчас известна как башня Филарете. Последний также упомянул Фиораванти в своем «Трактате об архитектуре» («Trattato della architettura», 1464). Книга Антонио Филарете прославилась благодаря плану идеального города Сфорцинда, названного так в честь миланской династии164. Книга представляла собой один из первых примеров ренессансного городского планирования и состояла из серии диалогов, в которых планы города сочетались с описаниями путешествий (реальных или воображаемых) вокруг Милана. Одним из спутников автора в этих путешествиях был «Летистория» – анаграмма имени Аристотеле, то есть Фиораванти. В четырнадцатой книге трактата Филарете описал проект города-порта, собрата Сфорцинды, в котором должна была быть статуя «Цогальи» (то есть Галиаццо – Галеаццо Сфорцы). Ее должен был изваять Донателло с двумя скульпторами и поместить на колонну – «Летистория», человек «molto perito in questi ingegni di tirare pesi» («очень опытный в трюках с перетаскиванием тяжестей») (книга 14). Далее Филарете описал воображаемое путешествие в поиске строительного камня для порта и поручил доставить его болонцу Аристотеле, «quell facitore di macine… ben intendente di misure» («этому изготовителю машин… искусному в измерениях») (книга 15). Затем Филарете взял Аристотеля с собой в новом поиске, на этот раз железной руды, из Милана на юг до Павии и Пьяченцы, а потом в холмы, где обнаружили литейную мастерскую (книга 16)165. Слова Филарете хорошо отражают карьеру Фиораванти в Италии, где он работал на строительстве каналов, мостов, ремонтировал колокольни и занимался другой инженерной работой. Единственным известным построенным им зданием является Успенский собор в Кремле.

Искусствоведы обычно утверждают, что Успенский собор воспроизвел форму собора во Владимире, но с использованием лучших (итальянских) строительных технологий. Это и в самом деле верно, однако идея о том, что моделью должен был послужить собор во Владимире, в реальности была высказана в придворных летописях применительно к описанию предыдущей версии – рухнувшему зданию 1472–1474 годов постройки166. В придворных летописях нет упоминания о владимирском образце в связи с Фиораванти. Единственным источником, связывающим его с этим храмом, была Вторая Софийская летопись, где рассказывается, как архитектор решил, что собор во Владимире – работа итальянцев167. Есть, однако, и другой источник, сообщающий о рассуждениях Фиораванти о строительстве церквей. И это – опять-таки Филарете. Вся седьмая книга его трактата посвящена обсуждению собора для его идеального города. Он должен быть квадратным в плане, и в этот квадрат должен быть вписан греческий крест, обозначенный колоннами, поддерживающими свод. У храма должен был быть один центральный купол и четыре звонницы по углам. Филарете считал, что христианская церковь должна иметь своей основной формой крест168. Он не объяснил, почему нужно было предпочесть греческий крест обычному латинскому, напоминавшему распятие. В Северной Европе многие соборы и церкви имели в плане латинский крест, но у них также были и готические арки, которые Филарете терпеть не мог. В итальянских церквях зачастую не было заостренных готических арок, но большая их часть была базиликами, длинными прямоугольниками, что Филарете тоже не нравилось. Он не объяснил здесь причины своих предпочтений, но кажется, что его любовь к симметрии исключала латинский крест и базилику. Тогда ему оставался только греческий крест, а прекрасным примером такой планировки был собор Св. Марка в Венеции, городе, где он бывал169.