Песнь Нагасаки. История Такаси Нагаи, пережившего атомную бомбардировку

Глава 7. Колокола Нагасаки

С появлением французских священников традиционные роли чоката, человека воды и человека календаря отпали. Последний чоката умер в тюрьме в 1856 году. Его маленький сын, взрослевший во время тяжелейшего «изгнания вавилонского», вернулся в Ураками вместе с уцелевшими христианами и стал заниматься скотоводством, как и его предки. В должное время он женился. В 1907 году его старший сын Садакити отправился на Укудзиму покупать скот. Этот остров, расположенный в двухстах милях к западу от Нагасаки, является самым северным в архипелаге Гото. Многие христиане укрылись там от преследования еще в начале XVII века, и тайные общины на островах все еще сохранялись. Но Укудзима не приняла христиан, боясь гнева Токугавы. Жители острова все еще считали христиан опасными бунтарями. Когда Садакити и девушка с острова, Цумо Акаги, полюбили друг друга, возникли проблемы. Отец Цумо был категорически против, чтобы его дочь выходила замуж за христианина из Нагасаки.

Девушка сбежала в Нагасаки на корабле, перевозившем скот. Отец прибыл на следующем же корабле и вернул ее домой. Она снова сбежала, и отец отказался от нее. У нее не осталось никого, кроме Садакити. Но и его родители были против, чтобы их первенец женился на ми-синдзя, то есть на неверующей. Женщины Ураками видели в ней соперницу, ведь Садакити считался завидным женихом. Цумо прозвали Вороной за ее роскошные черные волосы, обрамлявшие красивое лицо, которое не портили ни загар, ни соленый воздух родного острова. Несмотря на противодействие родных, Садакити и Цумо поженились. В 1908 году, когда появился на свет Такаси Нагаи, у них родилась дочь Мидори – их единственный ребенок. Когда умер отец Садакити, они унаследовали родной дом и ферму.

И вот в конце 1931 года Нагаи стоял на пороге их дома. Садакити и его жена жили одни. Дочь уехала в другой город и работала учительницей в школе. Нагаи даже не представлял, что этот двухэтажный домик был центром тайных христиан на протяжении двух с половиной веков. Он знал лишь, что это идеальное место, чтобы здесь поселиться.

– О яма итасимасу? Кто-нибудь дома?

На порог вышла Цумо, ее некогда блестящие черные волосы поредели, и в них проглядывала седина.

Нагаи сказал, что он учится в медицинском университете и ищет жилье. Нет ли у Мориямы свободной комнаты? Строгая студенческая форма с медными пуговицами, начищенные до блеска ботинки и застенчивая улыбка произвели хорошее впечатление. Цумо попросила его подождать, пока она посоветуется с мужем. Садакити находился в хлеву. Супруги решили, что постоялец им не нужен. Цумо вернулась и вежливо отказала.

Но Нагаи был не из тех, кто легко смиряется с отказом. Через два дня он вернулся и с еще более глубоким поклоном и широкой улыбкой спросил, не передумали ли супруги. Цумо умилила эта дружелюбная настойчивость. Она ушла в гостиную посоветоваться с мужем. Они только что вернулись с воскресной мессы.

– Может быть, это знак свыше? – сказал Садакити. – Может быть, его посылает нам Бог? Может, нам не стоит отказывать ему, Цумо? Ты не против?

Жене студент уже понравился, и она с радостью согласилась. В тот же день Такаси мурлыкал себе под нос веселую народную песенку острова Кюсю, разбирая свои вещи в просторной комнате на втором этаже. Он был совершенно доволен собой.

Пребывание в доме христиан Ураками оказало на Нагаи огромное влияние, и он подробно рассказал об этом в своей книге. В половине шестого утра его будили два больших колокола расположенного неподалеку собора. А потом он слышал голоса молящихся нараспев супругов Морияма. В полдень и в шесть вечера колокола звонили вновь. Он видел, как люди останавливаются и читают «Анжелюс». Иногда Морияма приглашали его разделить с ними трапезу. Нагаи быстро обнаружил, что Садакити любит говорить о своей христианской вере. Некоторая навязчивость хозяина дома, порой подогреваемая теплым сакэ, казалась Нагаи отталкивающей. Он хотел изучить верования и ритуалы христиан в собственном темпе и на своих условиях.

Примерно через три месяца после того как Нагаи поселился у Мориямы, профессор на занятиях вскользь упомянул о мучениках Нагасаки. В этом не было ничего удивительного, потому что о двадцати шести распятых на Нисидзаке и тысячах убитых в городе и его окрестностях говорилось во всех книгах о Нагасаки и туристических путеводителях. Профессор презрительно назвал мучеников «фанатиками». Но христиане Ураками не казались Нагаи фанатиками, а в некоторых сферах «просвещения» они явно превосходили других. Воскресенье было у них выходным днем. Работники откладывали орудия труда, и семьи собирались, чтобы проводить время вместе. До появления официальных выходных в Японии было еще очень далеко. Уже шестьдесят лет монахини содержали неподалеку от собора детский сад – один из первых в Японии. Монашеский сиротский приют и несколько школ были так же хороши, как государственные. Японские монахи, монахини и священники, с которыми Нагаи познакомился в Ураками, затронули чувствительные струны в его душе. Своим нестяжанием, целомудрием и твердостью в вере они напоминали ему буддистских монахов из прошлого, когда буддизм был основой японской жизни и в каждой деревне был храм о-тэра, настоящий шедевр архитектуры и центр классического обучения. Но, как это снова и снова происходило в истории Японии, когда буддизм стал слишком влиятельным, он начал вмешиваться в дела светского правления и был безжалостно подавлен. Европейское христианство совершило ту же фатальную ошибку, думал Нагаи. Отсюда крестовые походы, инквизиция, процесс над Галилеем, благословение работорговли и насилие над народами Южной Америки, Африки и значительной части Азии. Может быть, профессор был прав: религия опасна, потому что всегда ведет к фанатизму. А если цена – фанатизм и утрата здравого смысла, то религия обходится слишком дорого.

Нагаи узнал, что у звонаря собора есть коллекция христианских реликвий, собранных за триста лет. Он пришел поговорить со стариком, и тот провел его в большую комнату, где хранились распятия, четки, картины и образы Марии Каннон XVII века. Образы особенно заинтересовали Нагаи. Каннон – буддистская богиня милосердия. Этот образ распространен по всей Азии – Гуань Инь в Китае, Аволокитешвара в Индии, Ченрезиг на Тибете. Женщина не может войти в нирвану и стать Буддой – для этого ей нужно переродиться в мужчину на промежуточном этапе спасения. Таким образом, Каннон – это мужчина, но всегда с женским лицом, что подчеркивает мягкость и абсолютное сочувствие богини. Когда начались обыски с целью выявления японских христиан, те стали делать керамические фигурки Марии, напоминавшие Каннон. Внутри или на спине фигурки размещали крест. Марию Каннон часто изображали с ребенком на руках. Когда власти замечали, что христиане преклоняют колени перед этими фигурками, они полагали, что это буддисты поклоняются богине Каннон, и оставляли их в покое.

Звонарь предложил показать Нагаи собор, и тот согласился. Собор имел в длину 230 футов, что делало его самым большим на Дальнем Востоке. Он вмещал пять тысяч прихожан. Две колокольни были более ста футов в высоту. Звонарь рассказал Нагаи, как тяжело было строить собор. Он и сам участвовал в строительстве. В 1872 году, когда христиане после долгих лет мучений в лагерях, разбросанных по всей Японии, вернулись в Ураками, он был совсем мальчишкой. Первые годы после возвращения были очень тяжелыми. Все имущество христиан было разграблено, и им приходилось вскапывать поля разбитой черепицей и осколками горшков. Но христиане упорно трудились. У них перед глазами постоянно был большой дом с видом на Ураками, где жил чиновник, по приказу которого христиан арестовывали и отправляли в тюрьмы и лагеря. Скопив деньги, они купили этот дом, снесли и построили на его месте деревянную церковь.

К 1895 году денег у них хватило на то, чтобы снести деревянную церковь и под руководством священника, архитектора-самоучки, начать строить собор из камня и кирпича. В строительстве участвовали почти все. Мужчины привозили на баржах огромные камни из Кумамото и втаскивали их на холм. Другие валили и распиливали деревья в горах. Женщины и дети, работая посменно, изготовили сотни тысяч красных кирпичей. Французский пастор научил их делать цемент и гипсовые статуи. Те, кто обладал художественными способностями, занимались скульптурами и архитектурными украшениями из гранита. И все это делали люди, которые жили на грани нищеты. Много раз у них кончались деньги и материалы, и строительство приходилось останавливать. Наконец через двадцать два года после начала стройки собор был возведен. Это произошло в 1917 году, когда экономика была на взлете, а Япония стала союзницей в войне против Германии, что принесло ей значительную выгоду.

Нагаи читал, что знаменитые готические соборы в Шартре и Кельне тоже были возведены самыми обычными людьми. Иногда строительство продолжалось более ста лет, что приводило к разнообразным несоответствиям. Противоположные стены, окна и фрагменты крыши были несимметричны друг другу. И все же они простояли шесть веков и более, демонстрируя великие достижения человеческого духа. Когда Нагаи впервые приехал в Нагасаки, собор Ураками сразу бросился ему в глаза. Все, от громогласных колоколов до странной формы и цвета, оскорбляло его чувство нихон-тэки, все было таким неяпонским. Но, узнав, что собор строился не на чужие деньги, а на то, что было заработано бедными японскими крестьянами и рыбаками, он изменил свое отношение. Он преисполнился гордости за японцев, которые умели только выращивать рис и ловить рыбу, но смогли построить такое величественное сооружение.

Возвращаясь домой из собора, Нагаи решил прогуляться. Он пошел вдоль подножия горы Инаса, любуясь рисовыми полями и домами под соломенными крышами. Всюду он видел японское трудолюбие и мастерство, так близкие ему: даже в самых повседневных вещах разумная практичность сочеталась с художественным замыслом. Нагаи любил эту традицию нихон-тэки, которая проявлялась даже в самых скромных домиках Ураками. Ему нравилась непритязательная красота полов, покрытых циновками татами, освещенными лучами солнца, отраженного от белоснежных бумажных сёдзи. Сёдзи, раздвижные окна и ширмы, присутствующие во всех японских домах, делались из белоснежной бумаги, натянутой на небольшие квадратные рамы из светлого, мягкого дерева. Такие ширмы можно поднимать, превращая весь дом в одну большую комнату для приема множества гостей по важным для традиционной японской жизни поводам – на поминках и ежегодном поминовении усопших.

Нагаи думал, что такой любовью к красоте японцы обязаны своим матерям. Происходили ли девушки из богатых или бедных семей, они всегда воспитывались в соответствии с тысячелетней традицией поддержания красоты и изящества. Изучение этой традиции считалось важнейшим элементом подготовки к браку. Вот почему в каждом городе и деревне существуют курсы икебаны, то есть искусства составления цветочных композиций, и тя-но-ю, то есть чайной церемонии. Нагаи вспомнил свою мать. Как она готовила обычный зеленый чай, как кланялась, встречая и провожая пациентов, – все это делалось с невероятным изяществом и грацией.

Нагаи прекрасно понимал, что именно мать является центральной фигурой японской жизни. Тяга к материнскому и женскому проявлялась в огромной популярности образов буддистской богини милосердия, Каннон. Даже у тайных христиан была своя Мария Каннон. В соборе он видел большие статуи Марии – каменная статуя Марии у креста у входа в собор и более скромная внутри. Его хозяева, Морияма, установили статуэтку Марии в своем токонома. Токонома — это красивый альков в главной комнате каждого японского дома, где выставлены лучшие произведения искусства, принадлежащие хозяевам.

Через час Нагаи уже был в собственной комнате в доме Мориямы. Он сдвинул сёдзи, открыл стеклянное окно, оперся на подоконник и стал смотреть на огромный собор из красного кирпича. Под его окнами по улице медленно прохаживалась девочка лет десяти в выцветшем кимоно. К ее спине был надежно пристегнут младенец. Нагаи тронула странная мелодия, которую та напевала, раскачиваясь из стороны в сторону, чтобы успокоить ребенка. Может быть, это одна из народных песен Кюсю? И тут он расслышал слова: Kyrie eleison, Christe eleison![7] Он узнал эти слова, ведь ему случалось слушать мессы Бетховена и Баха.

Буммм… буммм… буммм… Шесть вечера – зазвонили колокола собора. «Анжелюс». Нагаи увидел, как работники на полях опустились на колени, чтобы прочесть старинную молитву Марии. Десятилетняя девочка тоже замерла. Нагаи пришла в голову странная мысль: колокола превратили Ураками в бретонскую деревушку, и сейчас перед его глазами предстает картина любимого художника Милле. Ему стало грустно: у христиан Ураками и крестьян Милле была вера, а у него, простого студента, есть только вопросы.

В хлеву громко замычал молодой бычок. Вчера вечером его привезли с островов Гото, он попытался сбежать, и Морияма-сан был вынужден привязать его в стойле, где тот мычал всю ночь. Новый день не изменил его настроения – бычок все так же хотел сбежать. Не подобен ли и сам Нагаи этому глупому бычку, желающему вырваться и убежать домой, но не догадывающемуся, где его дом? Он вернулся к столу и достал учебник, чтобы подготовиться к завтрашним занятиям. Он читал немецкий текст и думал: «Это мой дом, это моя terra firma[8] – наука и точные факты медицины!» Разум его был абсолютно убежден, но сердце чувствовало, что ему чего-то недостает.

Глава 8. Роса на вьюнках

Человек и его дом подобны росе на цветке ипомеи. Кто знает, кто кого переживет.

Жители Нагасаки встречали новый, 1932 год традиционными рисовыми пирожками о-моти. Люди надевали свои лучшие кимоно и отправлялись в святилища синто, чтобы поблагодарить богов за прошедший год и попросить защиты в новом. Родители с гордостью улыбались, глядя, как на улицах детишки в кимоно играют в традиционную восточную игру, напоминающую бадминтон. Они и не подозревали, что конфликт, разгорающийся в Маньчжурии, скоро перерастет в настоящую войну, которая преодолеет Желтое море и сожжет японские города, а яркие кимоно сменят унылая военная форма и бесформенные штаны монпэ. И мальчишки, играющие на улицах Нагасаки, вскоре погибнут во время отчаянных рукопашных боев в китайских горах или малайских джунглях.

Неподобающее вмешательство иностранцев в дела Китая стало раздражать китайскую верхушку. Когда японская армия оккупировала Маньчжурию, Китай объявил бойкот японским товарам в важнейшем порту – Шанхае. Японский экспорт и без того пострадал от западных тарифов, и шанхайская блокада ударила по нему еще сильнее. 28 января японская Квантунская армия в Маньчжурии двинулась на юг и атаковала Шанхай. Китайцы героически сопротивлялись. Ситуация стала патовой. 3 марта был подписан мирный договор. Но иероглифы, написанные кисточкой на листке бумаги, ничего не значили. Вулкан продолжал закипать. Раскаленная лава вот-вот должна была выплеснуться и проложить себе путь до Нагасаки.

Но молодой Нагаи даже не думал о мировой политике. Ему предстояли важные экзамены, венчавшие собой восемнадцать лет учебы. В то время японцы в шестилетнем возрасте поступали в начальную школу, где учились шесть лет. Если они переходили в среднюю школу, то проводили там еще пять лет. Старшие классы – еще три года. В возрасте около двадцати лет можно было поступить в университет. Через месяц Нагаи исполнялось двадцать четыре года, и он готовился к государственным экзаменам, после которых мог стать практикующим врачом.

В новогодние праздники 1932 года у Нагаи и его однокашников свободного времени почти не было. С начала января до середины марта им нужно было подготовиться к сложнейшим экзаменам по девяти дисциплинам: терапия, хирургия, отоларингология, психиатрия, офтальмология, гинекология, дерматология, урология и педиатрия. После письменных экзаменов каждый студент начинал принимать пациентов под строгим наблюдением профессора, оценивающего ход лечения. Нагаи все четыре года учился на отлично. Он с блеском сдал экзамены, получил медаль университета и был избран для произнесения речи в день выпуска. Он написал об этом отцу, добавив, что после выпуска собирается вернуться домой и работать под его руководством. Но отец, хотя и страшно тосковал после смерти жены, от предложения сына отказался: «Твоя мать работала не щадя сил и многим пожертвовала, чтобы ты получил лучшее образование. Мне стало известно, что тебе предложили работать в университете, и ты должен использовать эту возможность. Но я высоко ценю твое предложение».

Молодой Нагаи забыл обо всем, даже о тревожащих душу вопросах Паскаля, и целиком сосредоточился на составлении выпускной речи. Речь должна быть интеллектуально глубокой и научной, но при этом не холодной. Она должна отражать новый дух Японии, ямато-дамасии, быть современной, но наполненной теплыми чувствами старинной поэзии Манъёсю. Нагаи стыдился, что в сфере медицины Япония все еще оставалась неразвитой страной. Победить туберкулез и другие болезни не удавалось. Свою речь он закончил пылким призывом к товарищам-выпускникам отдать все свои силы работе, чтобы высоко держать голову, как доктора Запада. Определившись с содержанием, он взял кисточку и китайскую тушь и принялся писать текст. Избавившись от тяжеловесного немецкого языка учебников, он писал быстро, радуясь тому, что его родной язык создавали поэты.

Произнести речь ему так и не удалось. За несколько дней до выпускной церемонии случилась трагедия. Все начиналось очень мирно – прощальная студенческая вечеринка в модном китайском ресторане «Цутэнкаку» («Небесный дворец»). Два месяца подготовки к экзаменам дались всем нелегко. Входя в роскошный ресторан, выпускники были настроены на веселый вечер. Перед ними появились юные гейши в ярких кимоно. Поначалу девушки держались сдержанно. Их набеленные лица ничего не выражали. Но постепенно спиртное стало действовать, и все развеселились. Нагаи многого не помнил, но то, что спиртное лилось рекой, помнил прекрасно. Пиво, китайская водка, японское сакэ и дорогие европейские вина. Гейши начали петь и танцевать, раздавались смех и громкие выкрики.

Нагаи никогда в жизни не чувствовал себя так уверенно. Мир превратился в мяч в его руках, и мяч этот можно было крутить так же легко, как красивую гейшу из Сасэбо, которая весь вечер оказывала ему знаки внимания. Эта кошечка думала, что его можно напоить, но лишь ахала и смешно растопыривала маленькие пальчики, когда он лихо опрокидывал каждый поданный ему напиток. Впрочем, поднявшись, чтобы исполнить свой фирменный «танец ловца иловой рыбы», он понял, что все же опьянел. Тосты продолжались, и он выпил гораздо больше, чем следовало.

Ресторан закрылся далеко за полночь. Оказавшись на улице, выпускники громко поздравляли друг друга, болтали с ученицами гейш и постепенно расходились по домам с громкими студенческими песнями. По домам? А где дом? Ха-ха-ха! Весь Нагасаки крутился. Может быть, он – иловая рыба в корзинке рыбака? Он стоит, а корзинка кружится? Ага, нужно поставить ее на сиденье трамвая. Трамваи ходят прямо, даже если корзинки кружатся. Вот трамвайная остановка. Что, трамвая нет? Надо же! Какой глупый мэр нашего города, отправляет трамваи спать так рано! Но если мэр глуп, то таксисты нет. Они никогда не спят. О нет! Не может быть! Вот идиот казначей! Он взял слишком мало денег, чтобы оплатить счет, и им пришлось ему помогать. Ну и ладно! Ему, Нагаи, поручили произнести выпускную речь, он получил медаль, и та девушка из Сасэбо весь вечер крутилась вокруг него. А поэту-самураю лишь приятно прогуляться под дождем! Урааа!

Дождь был совсем слабенький, но, когда Нагаи добрался до дома Мориямы, да еще обошел весь дом, чтобы успокоить коров и приказать им не будить Садакити и Цумо, он промок до костей. Но в этом не было ничего страшного. Нельзя же быть иловой рыбой в корзинке и оставаться сухим, верно? Он с трудом вскарабкался по лестнице, вытащил свой футон – толстый матрас, который стелют на татами, – и пробормотал: «Я – иловая рыба, и я ложусь на дно озера!»

Он проснулся от страшной головной боли. Солнце стояло уже высоко, от ярких лучей слепило глаза. Уши болели, ноги словно налились свинцом. Снизу его кто-то позвал. Он хрипло ответил, что есть не хочет и просит его не беспокоить. Сегодня он останется у себя. Ему казалось, что он мучается от похмелья. Нагаи принял порошки от головной боли, сменил промокшую одежду и снова лег. Стемнело. Это была самая тяжелая ночь в его жизни.

На следующее утро, задолго до того как солнце появилось над горой Конпира, он с трудом оделся и пошатываясь спустился вниз. В висках так стучало, что он ничего не слышал. То есть как ничего?! Он понял, что практически ничего не слышит! Нагаи был рад, что его хозяева занимаются скотом и его не видят. Он с трудом преодолел полмили до больницы и рухнул на стул. Давняя его подруга, старшая медсестра, посмотрела на него, сразу же уложила в постель и вызвала дежурного доктора.