Встреча с хичи. Анналы хичи

– Вэн, – сказал он, – мне завтра утром надо улетать, и я думаю, ты рад будешь вернуться в отель…

– Конечно, нет, Младший, – заявила его жена. – У нас здесь достаточно места. Он будет спать в кровати, ты на диване, а я лягу в другой комнате.

Уолтерс был поражен, он даже не нахмурился. И ничего не ответил. Что за глупая мысль! Конечно, Вэн предпочтет вернуться в отель, и, конечно, Долли просто проявляет вежливость; не хочет же она, чтобы эту ночь они провели отдельно друг от друга. Ведь утром ему предстоит лететь в буш с этими вспыльчивыми арабами. Поэтому он уверенно ждал, что Вэн сейчас извинится, а жена его примет извинения, потом уверенность становилась меньше, потом ее совсем не стало. Уолтерс не очень высок, но диван еще короче, и всю ночь он метался и ворочался на нем, жалея о том, что услышал имя Хуана Генриетты Сантос-Шмитца.

И сожаление это разделяло все человечество, включая меня.

Вэн не просто неприятный человек – о, это не его вина, конечно (да, да, Зигфрид, я знаю, убирайся из моей головы!). Он к тому же скрывался от правосудия, вернее, скрывался бы, если бы стало известно, что именно он прихватил из артефактов хичи.

Говоря Уолтерсу, что он богат, Вэн не солгал. У него с рождения было право на долю прибылей от любой технологии хичи, просто потому, что мама родила его на корабле хичи и рядом не оказалось ни одного другого человека. Когда суды во всем разобрались, он получил очень много денег. По мнению Вэна, это означало также, что он имеет право на любую находку, касающуюся хичи, о которой раньше не было известно. Он взял себе корабль хичи – все это знали, – но на его деньги лучшие адвокаты поставили в тупик Корпорацию «Врата» в судах. Он прихватил также некоторые аппараты хичи, недоступные большинству людей, и если бы стало известно, что это за аппараты, дело тут же передали бы в суд и Вэн немедленно стал бы Врагом Общества Номер Один, а не просто помехой и причиной раздражения. Поэтому у Уолтерса были все права ненавидеть его, хотя, конечно, совсем по другим причинам.

Когда Уолтерс на следующее утро увидел ливийцев, они страдали от похмелья и были раздражительны. Он тоже, но разница заключалась в том, что у него раздражение было глубже и не было похмелья. Кстати, отчасти этим объяснялось его раздражение.

Пассажиры не спрашивали его о прошлом вечере; они вообще почти не разговаривали, когда судно летело над широкой саванной, редкими полянами и очень редкими фермами планеты Пегги. Лукман и еще один араб погрузились в изучение сделанных со спутника цветных снимков этого района. Самолет летел почти сам по себе: в эту пору погода обычно очень хорошая. У Уолтерса было достаточно времени, чтобы думать о себе и своей жене. Когда они поженились, это было его настоящим триумфом, но почему потом им перепало так мало счастья?

Конечно, у Долли жизнь была нелегкая. Девушка из Кентукки, без денег, без семьи, без работы – без особых талантов и без особого ума, такой девушке нужно использовать все свои данные, чтобы выбраться из угольной местности. Единственным, что в Долли было пригодно для коммерции, оказалась ее внешность. Хорошая внешность, хотя и с недостатком. У нее стройная фигура, яркие глаза, но кривые зубы. В четырнадцать лет она начала танцевать в барах Цинциннати, но этим на жизнь не заработаешь, если не подрабатываешь проституцией на стороне. Долли этого не хотела. Она берегла себя. Пыталась петь, но для этого у нее голоса не хватало. К тому же, пытаясь петь не раскрывая губ, чтобы не показывать зубы, она выглядела чревовещателем… И когда один из посетителей, чьи посягательства она отвергла, сказал ей об этом, перед Долли блеснул свет. Распорядитель этого клуба считал себя комиком. Долли стиркой и шитьем заработала денег, чтобы закупить некоторые старые комические сцены, сама изготовила кукол, изучила все, какие могла, кукольные представления на ПВ и в записях и попыталась дать представление в субботний вечер перед тем, как в воскресенье ее должна была сменить другая певица. Выступление не было очень успешным, но очередная певица оказалась еще хуже Долли, так что она получила передышку. Две недели в Цинциннати, месяц в Луисвилле, почти три месяца в маленьких клубах на окраинах Чикаго – если бы ангажементы следовали непрерывно, она неплохо бы зарабатывала, но их разделяли недели и даже месяцы без работы. Впрочем, с голоду она не умирала. К тому времени как Долли добралась до планеты Пегги, ее репертуар пообтерся о такое количество враждебных и пьяных аудиторий, что приобрел вполне пригодную для продажи форму. Конечно, недостаточно для хорошей карьеры. Но достаточно, чтобы поддерживать жизнь. Звезд здесь не было, а она не хуже других. И если она больше себя не берегла, то и не тратила слишком расточительно. Когда появился Оди Уолтерс Младший, он предложил более высокую плату, чем другие клиенты, – замужество. И она согласилась. В восемнадцать лет. Вышла замуж за человека, вдвое старше ее.

Трудна была жизнь Долли, однако не труднее, чем у остальных жителей Пегги – не считая, конечно, таких, как нефтеразведчики Оди. Эти – или их компания – платили полностью за билет до Пегги, и у каждого из них в кармане лежал оплаченный обратный билет.

Это не делало их более жизнерадостными. До места на Западном Острове, которое они выбрали в качестве своей базы, шесть часов лету. К тому времени, как они поели, поставили свои палатки, раз или два помолились, не без споров о том, в каком направлении обращать молитву, похмелье их развеялось, но было уже поздно заниматься чем-то в этот день. Для них. Не для Уолтерса. Ему приказали летать поперечными маршрутами над двадцатью тысячами гектаров поросших кустарником холмов. Ему предстояло просто тащить за собой детектор массы и измерять гравитационные аномалии. Темнота не могла помешать мистеру Лукману во всяком случае, но не Уолтерсу, потому что именно такие полеты он не любил больше всего; лететь приходилось на очень небольшой высоте, а некоторые из холмов довольно высоки. И вот он постоянно держал включенными и радар, и прожекторы, распугивая медлительных глупых животных, населяющих саванны Западного Острова, и пугаясь сам, когда начинал дремать и, очнувшись, видел устремлявшуюся навстречу поросшую кустарником вершину холма.

Ему удалось поспать пять часов, прежде чем Лукман разбудил его и приказал повторить разведку тех мест, где снимки получились неясными, а когда это было сделано, ему пришлось разбрасывать копья по всей местности. Эти копья не просто металл; это геофоны и должны размещаться в километрах друг от друга. Больше того, они должны углубиться не менее чем на двадцать метров и стоять вертикально, чтобы их данные можно было использовать, и каждый геофон нужно было разместить с точностью до двух метров. Уолтерс сказал, что эти требования взаимно противоречат друг другу, но это не помогло. И для него не было неожиданностью, то что петрологические данные оказались бесполезны, когда выполнили свою задачу размещенные на грузовике вибраторы. Делайте заново, сказал Лукман, и Уолтерсу пришлось весь маршрут повторить пешком, вытаскивая геофоны и забивая их вручную.

Он нанялся пилотом, но у мистера Лукмана оказался более широкий подход. И не просто было таскать геофоны. Однажды ему приказали копать землю в поисках похожих на клещей насекомых, которые на Пегги служили аналогом дождевых червей, аэрируя почву. В другой раз он управлял инструментом, который углублялся на несколько десятков метров и добывал образцы породы. Его заставили бы чистить картошку, если бы они ели картошку, и действительно попытались взвалить на него мытье посуды. Отступили, только договорившись делать это строго по очереди. (Впрочем, Уолтерс заметил, что очередь мистера Лукмана почему-то все не наступала.) Не в том дело, что работы эти были неинтересны. Клещеобразные насекомые попадали в сосуд с раствором, который потом подвергали электрофорезу на фильтровальной бумаге. А еще этих насекомых помещали в маленькие инкубаторы со стерильной водой, стерильным воздухом и стерильными углеводородными парами. Это были тесты на наличие нефти. Насекомые подобно термитам закапывались глубоко под поверхность. Кое-что они выносили с собой наружу, и электрофорез показывал, что именно. Инкубаторы проверяли то же самое по-другому. На Пегги, как и на Земле, существовали микроорганизмы, способные жить на диете из чистого углеводорода. И если в инкубаторах такие микроорганизмы обнаруживались, они не могли существовать без источника чистого углеводорода в почве.

И в том и в другом случае это означало нефть.

Но для Уолтерса это была просто утомительная работа, и освобождением от нее были только приказы тащить на буксире магнетометр или разбросать больше копий. После трех дней работы, вернувшись в свою палатку, он достал свой контракт и проверил, есть ли там все это. Оказывается, есть. Он решил, вернувшись в порт Хеграмет, поговорить со своим агентом; после пяти дней он передумал. Нужно просто убить этого агента… Но дополнительные полеты имели и благотворные последствия. Через восемь дней этой трехнедельной экспедиции Уолтерс с радостью сообщил Лукману, что у него кончается горючее и ему придется лететь на базу.

Когда он явился в свою маленькую квартиру, было уже темно; но квартира аккуратно прибрана, а это приятная неожиданность; Долли дома, а это еще лучше; а лучше всего то, что она была в хорошем настроении и явно обрадовалась ему.

Вечер прошел превосходно. Они занимались любовью; Долли приготовила ужин; снова занимались любовью, и вот в полночь они сидели в постели, опираясь спиной на подушки, вытянув ноги, держась за руки, и пили вино.

– Я бы хотела, чтобы ты взял меня с собой, – сказала Долли, когда он рассказал ей о своем чартере в Новом Делавере. Долли не смотрела на него; она лениво перебирала кукольными головами, надетыми на пальцы, выражение у нее было спокойное и расслабленное.

– Никакой возможности, дорогая. – Он рассмеялся. – Ты слишком красива, чтобы везти тебя в буш к четырем изнывающим арабам. Я сам там не чувствую себя в безопасности.

Она подняла руку; по-прежнему лицо расслаблено. На пальце у нее кошачья морда с ярко-красными блестящими усами. Розовый рот раскрылся, и послышался кошачий голос:

– Вэн говорит, что они очень грубые. Говорит, что они готовы были убить его только за разговор о религии. Говорит, что боялся: они его убьют.

– Да? – Уолтерс подвинулся, спинка кровати больше не казалась ему удобной. Он не задал вопроса, который прежде всего пришел ему в голову (этот вопрос был «Значит, ты видишься с Вэном?»), потому что это означало бы, что он ревнует. Он только спросил: «Как Вэн?» Но тот, другой, вопрос содержался в этом, и Уолтерс получил ответ. Вэну гораздо лучше. Синяк под глазом почти незаметен. У Вэна корабль на орбите – хичи-пять, но это его личная собственность, и он специально оборудован – так он говорит, она сама не видела. Конечно. Вэн намекал, что некоторые приборы – старые приборы самих хичи, и, может, он приобрел их не очень честно. Вэн говорит, что есть еще много неизвестных приборов хичи, потому что люди, их нашедшие, ничего не сообщают, чтобы не делиться доходами с Корпорацией «Врата», понимаешь? Вэн считает, что у него есть на это право – из-за его невероятной жизни, ведь его воспитали практически сами хичи…

И Уолтерс, не желая того, все-таки произнес свой вопрос: «Похоже, ты часто видишься с Вэном». Он старался говорить небрежно, но голос его выдавал. Уолтерс был обеспокоен и рассержен, скорее рассержен, чем обеспокоен – в сущности, это не имеет смысла! Вэн совсем непривлекателен. И характер у него плохой. Конечно, он богат, к тому же по возрасту гораздо ближе к Долли…

– О, милый, не ревнуй, – сказала Долли собственным голосом, и говорила она довольным тоном – это слегка успокоило Уолтерса. – Он скоро улетит. Не хочет быть здесь, когда вернется транспорт. Сейчас он как раз запасает припасы для следующего полета. Только поэтому он здесь оказался. – Она снова подняла руку с куклой, и детский кошачий голос пропел: – Младший ревнует Долли!

– Нет, – инстинктивно ответил он и тут же признался: – Да. Не вини меня, Долли.

Она придвинулась в постели, пока губы ее не оказались возле его уха, он ощутил ее мягкое дыхание, послышался кошачий голос: «Не буду, мистер Младший, но я ужасно обрадуюсь, если вы будете…» И примирение прошло очень хорошо; и как раз в середине четвертого раунда прозвонил пьезофон.

Уолтер дал ему прозвонить пятнадцать раз, достаточно, чтобы закончить свое занятие, хотя, конечно, не с таким удовольствием, как ему хотелось. Говорил дежурный офицер аэропорта.

– Я не вовремя позвонил, Уолтерс?

– Говори, что нужно, – ответил Уолтерс, стараясь сдерживать свое дыхание, все еще не пришедшее в норму.

– Ну, Оди, поднимайся и приводи себя в порядок. Обнаружена группа из шестерых – с цингой. Координаты не очень ясны, но у них есть радиобуй. Ты отвезешь к ним врача, дантиста и запас витамина C. Вылететь с рассветом. Это значит, что в твоем распоряжении девяносто минут.

– О дьявол, Кэри! А нельзя ли отложить?

– Только если хочешь, чтобы они умерли, не дождавшись помощи. Они в очень плохом состоянии. Пастух, нашедший их, говорит, что, по его мнению, двое не выживут.

Уолтерс выругался про себя, виновато посмотрел на Долли и неохотно начал одеваться.

Когда Долли заговорила снова, голос ее не был кошачьим.

– Младший! А нам нельзя вернуться домой?

– Мы дома, – ответил он, стараясь говорить весело.

– Ну, Младший… – Лицо ее оставалось неподвижным, но в голосе он слышал напряжение.

– Долли, любимая, – сказал он, – там нас ничего не ждет. Вспомни. Именно поэтому такие люди, как мы, прилетают сюда. Перед нами целая новая планета – да наш город будет больше Токио, новее Нью-Йорка; через несколько лет будет шесть транспортов, ты знаешь, а вместо шаттлов петли Лофстрома…

– Но когда? Я ведь могу и состариться…

Не было никакой причины, чтобы голос ее звучал несчастно, но он так звучал. Уолтерс глотнул, перевел дыхание и постарался отшутиться.

– Сладкие штанишки, – сказал он, – даже в девяносто ты не будешь старой. – Никакого ответа. – Ну, милая, – уговаривал он, – жизнь будет гораздо лучше. Скоро в нашем Оортовом облаке запустят пищевую фабрику. Может, даже на следующий год. И мне пообещали работу пилота на строительстве…

– Прекрасно! И тогда я тебя буду видеть раз в год, а не раз в месяц. И буду сидеть в этой развалине, и даже никакой программы, чтобы поговорить, нет.

– Будут программы…

– Я умру, не дождавшись их!

Теперь он окончательно очнулся, вся радость ночи забылась. Он сказал:

– Послушай. Если тебе здесь не нравится, нам необязательно оставаться. На Пегги не только порт Хеграмет. Можем взять землю, расчистить ее, построить дом…

– Растить крепких сыновей, основать династию? – В голосе ее звучало презрение.

– Ну… в этом роде.

Она отвернулась.

– Прими душ, – посоветовала. – От тебя пахнет сексом.

И пока Оди Уолтерс Мл. принимал душ, одно из существ, очень не похожее на кукол Долли (хотя одна кукла и должна была его представлять), впервые за тридцать один подлинный год взглянуло на звезды; и тем временем один из больных изыскателей перестал дышать, к большому облегчению пастуха, который, отвернув голову, пытался помочь ему; а тем временем на Земле происходили мятежи, и на планете в восьмистах световых годах умер пятьдесят один колонист…

А тем временем Долли приготовила ему кофе и оставила на столе. Сама вернулась в постель и спала или делала вид, что спит, пока он пил кофе, одевался и выходил из дома.

Когда я с того удаления, которое нас разделяет, смотрю на Оди, мне печально, что он выглядит таким незначительным. На самом деле это не так. Он хороший человек. Первоклассный пилот, сильный, смелый, достаточно жесткий, когда необходимо, добрый, когда есть возможность. Вероятно, если посмотреть изнутри, все выглядят незначительными, и, конечно, теперь я вижу его изнутри – с большого удаления изнутри, или снаружи, в зависимости от того аналога геометрии, который вы выберете для этой метафоры. (Не могу слышать, как вздыхает старина Зигфрид: «О Робин! Такое отвлечение!» Но Зигфрид ведь никогда не подвергался расширению.) У всех у нас свои сферы ничтожности, вот что я хочу сказать. Лучше было бы называть их сферами уязвимости, и Оди просто оказался очень уязвим во всем, что связано с Долли.

Но ничтожность – не естественное состояние для Оди. В последующие часы он был во всех отношениях очень нужным человеком, изобретательным, готовым прийти на помощь, неустанным. Ему приходилось быть таким. За мягкой внешностью планеты Пегги скрывается немало ловушек.

Если судить по остальным земноподобным планетам, Пегги – настоящая драгоценность. У нее пригодная для дыхания атмосфера. Флора не всегда вызывает кожные заболевания, а фауна поразительно мирная. Ну, не совсем мирная. Скорее тупая. Уолтерс иногда задумывался, что нашли на планете Пегги хичи. Дело в том, что хичи предположительно интересовались разумной жизнью – не то чтобы они много ее нашли, – и уж на планете Пегги ее определенно не было. Самым умным животным был хищник, размером с лису, медлительный, как крот. Коэффициент интеллектуальности у него как у индейки, и он оказывался главным врагом самому себе. Добыча его еще глупее и медлительнее, так что у него всегда хватало еды, и основной причиной смерти для него служило удушье: он задыхался от частиц пищи, которые отрыгивал, съев слишком много. Люди могли есть этого хищника и большую часть его добычи и вообще почти все живое… но пока оставались осторожными.

Но незадачливые изыскатели урана не были осторожны. К тому времени как великолепный тропический восход вспыхнул над джунглями и Уолтерс посадил свою машину на ближайшей поляне, один из них уже умер.

Медикам не было времени смотреть его, поэтому они столпились вокруг еще живых и послали Уолтерса копать могилу. Какое-то время он надеялся переложить эту обязанность на пастухов овец, но их стада к этому времени разбрелись. Стоило Уолтерсу отвернуться, как пастухи тут же исчезли.

Покойник выглядел на девяносто лет и пах как стодесятилетний, но на ярлычке на его ноге значилось: «Селим Ясменех, двадцати трех лет, родился в трущобах к югу от Каира». Легко было прочесть остальную часть истории его жизни. Он дорос до отрочества в трущобах Египта, чудом получил выигрышный билет на право проезда за новой жизнью на Пегги, потел на десятиярусных нарах транспорта, мучился в спускающейся с орбиты капсуле – пятьдесят колонистов привязаны в беспилотном устройстве, капсула сходит с орбиты от толчка извне, все дрожат от ужаса, страшно болтает, когда раскрываются парашюты. В сущности, почти все капсулы приземляются благополучно. Пока всего около трехсот колонистов разбилось или утонуло. Ясменеху и в этом повезло, но когда он попытался перейти от фермерства к разведке тяжелых металлов, везение кончилось, потому что отряд не был осторожен. Тюбики, которыми они питались, когда кончились закупленные заранее запасы пищи, содержали аналог витамина С; считалось, что он проверен. Но в это никогда не верили. Изыскатели знали о риске. Все знали. Но им нужен был еще один день, потом еще один, и еще, а зубы у них начали выпадать, а дыхание стало зловонным, и к тому времени, как пастух набрел на их лагерь, для Ясменеха было уже слишком поздно и почти поздно для всех остальных.

Уолтерсу пришлось всех – и спасателей, и спасенных – отвозить в лагерь, где когда-то будет построена петля и где уже жило около десяти постоянных обитателей. Когда он наконец вернулся к ливийцам, мистер Лукман пришел в ярость. Он вцепился в дверцу самолета Уолтерса и заорал:

– Тридцать семь часов отсутствия! Это невероятно! За нашу огромную плату мы ждем от вас лучшей службы!

– Вопрос жизни и смерти, мистер Лукман, – сказал Уолтерс, стараясь изгнать усталость и раздражение из голоса.

– Жизнь здесь гроша не стоит! А смерть придет к нам ко всем!

Уолтерс протиснулся мимо него и спрыгнул на землю.

– Они ведь тоже арабы, мистер Лукман…

– Нет! Египтяне!

– …ну, мусульмане…

– Мне все равно, даже если бы они были моими братьями! Наше время драгоценно! Тут очень большая ставка!

К чему сдерживать гнев? Уолтерс рявкнул:

– Это закон, мистер Лукман! Самолет я вам не продавал; я должен был оказать срочную помощь. Прочтите свой контракт!

Неразрешимый спор, и Лукман не пытался отвечать. Он ответил тем, что нагрузил на Уолтерса все дела, что накопились в его отсутствие. И все нужно сделать немедленно. Или еще быстрее. А если Уолтерс не выспался, что ж, когда-нибудь он уснет навечно.

И вот невыспавшийся Уолтерс в следующие часы возил магнитозонды – трудная раздражающая работа, нужно лететь низко и стараться не ударить проклятый прибор о дерево и самому не зарыться в землю. И вот, когда ему удавалось соображать – ведь он фактически вел одновременно две машины, – Уолтерс с горечью думал, что Лукман солгал: конечно, если бы вместо египтян были ливийцы, дело обстояло бы по-другому. Национализм не остался на Земле. И здесь случались столкновения: гаучо против фермеров, выращивающих рис, когда стада в поисках водопоев вытаптывали посадки; китайцы против мексиканцев из-за ошибки на картах, где была разграничена территория; африканцы против канадцев, славяне против испанцев вообще без причины, которая была бы понятна человеку со стороны. Плохо. Но еще хуже, что иногда раздоры вспыхивали между славянами и славянами, латиноамериканцами и латиноамериканцами.

А ведь планета Пегги могла бы быть замечательным миром. Здесь есть все – почти все, если не считать витамина С; есть гора Хичи с водопадом, который называют Каскадом Жемчужин, восемьсот метров молочно-мутного потока, вытекающего прямо из-под южных ледников; есть пахнущие корицей леса Малого континента, с их глупыми дружелюбными бледно-лиловыми обезьянами – ну конечно, это не настоящие обезьяны. Но они забавны. И Стеклянное море. И Пещеры Ветра. И фермы, особенно фермы! Именно фермы заставляли миллионы и десятки миллионов африканцев, китайцев, индийцев, латиноамериканцев, бедных арабов, иранцев, ирландцев, поляков – миллионы отчаявшихся людей стремиться улететь так далеко от Земли и дома.

«Бедные арабы», – думал он; но тут есть ведь и богатые арабы. Как те четверо, на которых он работает. Говоря об «очень крупных ставках», они их размеры определяют, конечно, в долларах и центах. Экспедиция совсем не дешева. Его собственный чартер оценивается шестизначным числом – жаль, что он не может все это оставить себе! А ведь это, пожалуй, самая малая часть их затрат; есть еще палатки и звуковая разведка, магнитометрические исследования и забор образцов; нужно было заплатить за спутниковое время и снимки, за использование радара при составлении плана местности; и многочисленные инструменты, которые ему приходится таскать по саванне… и каков будет следующий шаг? Придется копать. Пробивать шахту к обнаруженному ими соляному куполу, в трех тысячах метров под ними, и стоить это будет миллионы…

Впрочем, вскоре он обнаружил, что стоить это будет не так уж много, потому что у арабов тоже была незаконно добытая технология хичи, о которой Вэн говорил Долли.

Первое, что люди узнали о давно исчезнувших хичи, это то, что те любили строить туннели: образцы этой их работы были обнаружены под поверхностью планеты Венера. И прорывали они эти туннели с помощью технологического чуда – полевого проектора, который ослаблял кристаллическую структуру камня, превращая его в нечто вроде жидкой грязи; эту грязь они выкачивали и покрывали поверхность туннеля твердым голубым блестящим металлом хичи. Такие полевые проекторы были найдены, но их нет в частном владении.

Однако, похоже, группа мистера Лукмана обладает доступом к ним… а это означает не только деньги, но и влияние… и по отдельным замечаниям во время отдыха или еды Уолтерс заподозрил, что этими деньгами и влиянием они обязаны человеку по имени Робинетт Броудхед.

Соляной купол был найден, места для бурения подобраны, главная работа экспедиции выполнена. Оставалось только проверить еще несколько возможностей и завершить исследования. Даже Лукман несколько расслабился, а по вечерам все чаще разговоры заходили о доме. Оказалось, что их дом вовсе не Ливия и даже не Париж. Это Техас, где у них оставались в среднем по 1,75 жены и с полдесятка детей на каждого. Не очень равномерно распределенных, как мог судить Уолтерс, но здесь арабы, вероятно умышленно, не вдавались в подробности. Чтобы побудить их к большей откровенности, Уолтерс стал рассказывать о Долли. И рассказал больше, чем собирался. О ее крайней молодости. О ее представлениях. Ее наручных куклах. Он рассказал, как искусно делает Долли этих кукол – утку, щенка, шимпанзе, клоуна. И лучше всех – хичи. У хичи Долли уходящий назад лоб, клювастый нос, торчащий подбородок, глаза раскосые, как на египетских настенных росписях. В профиль такое лицо – почти сплошная наклонная линия: все это, конечно, вымышлено, потому что никто не видел хичи.