- -
- 100%
- +
«Что это собака так разоряется?» – подумала пани Сырова и вышла во двор.
– Амина, что это такое? – приструнила она собаку. – Я тебе! Сечас же оставь кошечку в покое. Ты ляжешь?
Амина испугалась и, скуля, забралась в конуру.
«Я оплошала, – пристыженно думала она, – хватила лишку. Ну и странные же эти люди! Ведь кошки так противно пахнут, а люди их любят. Ну и дела … Так это кошка господская и с ней надо обращаться учтиво? Ладно, больше я никогда … Что мне до нее? Пускай себе ходит по дворику, мне она не мешает…»
– Барышня, – любезно окликнула собака кошку, – я пошутила, извините. Если вам угодно прогуливаться, – пожалуйста … Я не возражаю.
Но кошка надулась, презрительно глянула на собаку и с оскорбленным видом удалилась. Она нашла солнечное местечко, свернулась клубочком и уснула, грезя о ночных приключениях.
Когда днем пани Сырова принесла собаке остатки от обеда, Амина сказала себе: «Забыли о скандале. Не сердятся. слава богу…»
Жадно разгрызая кости, она радовалась: «Полезно иметь жильцов, полезно … Вкуснятина … Опять-таки выгода!»
2Теща попросила мужа сходить посмотреть, как живется молодым в новой квартире.
– Я так соскучилась, – вздохнула она, – даже передать не могу. Хотя он и был молчуном, а все ж таки мне его не хватает. Сидел вон там в уголке на диванчике, помнишь? – ничего не говорил и все только смотрел на потолок … Что-то они там поделывают? Живут, бедняги, как на чужбине, и никогошеньки-то у них нет, кто бы о них позаботился.
Тесть всплеснул руками: – Чужбина! Ничего себе чужбина!, Везде живут люди, заруби ты себе это на носу. Мы же их не бросаем. Загляну к ним и помогу …
– Тебе-то что, тебе легко говорить. Ты человек бывалый, ты жил за границей. А Сыровы – такой домашний. Ступай туда. старик … Я испекла кекс и приготовила гусиные потроха. Пусть полакомятся, бедняжки, в чужих-то краях.
Тесть без дальних слов отправился в путь. Он сел на трамвай и приехал на окраину города. К немалому огорчению тестя ему долго пришлось расспрашивать прохожих, прежде чем он нашел дом полицейского.
«И как это им могло взбрести в голову, – возмущался он, поселиться на такой горе. Даже голова закружилась. Будто в замке живут. Это они, верно, нарочно, чтобы никто не мог их навещать. Ну да ладно … Как хотите, дело ваше. Вам на нас начхать, мы тоже без вас обойдемся …»
На лестнице, ведущей к дому, он нос к носу столкнулся с полицейским и спросил, здесь ли живет пан Сыровы.
Полицейский ответил: – Ну, здесь, а что вам от него надо?
Тесть измерил его взглядом, раздумывая, осадить грубияна или не стоит? Вслух он произнес: – Пан Сыровы – мой зять.
– А-а-а, – возликовал полицейский, – так вы изволите быть его тестем? – Узнав, кто это, и отметив, что у тестя пенсне на золотой цепочке и в золотой оправе. он рассудил. что перед ним человек из зажиточного сословия. И ему тоже захотелось не ударить в грязь лицом.
Возле них вдруг оказался со свертком под мышкой какойто подросток, который хотел было прошмыгнуть в дверь.
– Куда? – строго остановил его полицейский.
– Здесь проживает пан Каверзный? – спросил подросток хриплым голосом. – Если он здесь, ему нужно прийти к пану Нестоящему.
Полицейский, чувствуя на себе взгляд тестя, выпятил грудь и гаркнул: – А ну, марш отсюда! Нет здесь никакого Каверзного. Это вилла сержанта Фактора. Я сержант Фактор. Это моя вилла и мой сад. Если я увижу тебя здесь еще раз, схвачу за шиворот и спущу с лестницы. Катись отсюда, шпана, не то я тебя проучу!
Подросток перепугался и с видом побитой собаки поспешно ушел.
– Еще не хватает, – обернулся полицейский к тестю, – чтобы здесь шаталась всякая шантрапа. Я, сударь, человек строгий, с преступниками не церемонюсь. Жильцы находятся под моей охраной. Здесь они в безопасности, как в тюрьме. Любого отважу!..
Полицейский оскалил зубы и затопал ногами. Он был доволен своим монологом.
3– А хозяин у вас решительный. – сказал тесть дочери, – он очень строг. Преступника и на порог не пустит, что я весьма одобряю. Мать обрадуется, когда я ей сообщу, что вы в надежных руках. Тут она вам кое-что посылает из еды.
– Ура! – воскликнула дочь, со знанием дела рассматривая гусиные потроха. – Я как раз ломала голову, что приготовить завтра.
– Заботимся о вас, делаем, что можем, – сказал тесть. – Вы за нами как за каменной стеной. Вам же не следует забывать. что ваш долг – относиться к нам с почтением. Вчера меня опять замучила изжога. Я думаю, – тут он таинственно понизил голос, – что у меня высыхли внутренности. Мне бы надо смазать желудок. Я справлялся об этом у врача. Говорю: «У меня в боку колет. Что бы это значило?» «Пустяки, – сказал доктор, – пройдет». И прописал мне капли. Мне кажется, он ничего не понимает. Будь у меня деньги, я бы поехал к какому-нибудь светиле за границу. А так приходится погибать из-за бедности … А, Индржих пришел. Ты уже из присутствия, из присутствия? Что новенького?
Чиновник, снимая пальто, ответил, что все по-старому.
– Да … – вздохнул тесть, – а там, у черта на куличках опять какая-то заваруха.
– Где заваруха?
– В Китае. Все время какие-то стычки. То одни берут верх, то другие. Поди разберись. Какое там … Вот когда я был молодым, я в политике здорово разбирался. Ну а теперь по слабости зрания я и газеты-то читать не могу. Нынче мне газеты читает портной Сумец…
Тесть задумался и взялся за ручку двери. – А французский кабинет ушел в отставку. Интересно, в чем тут дело? А какие безобразия творятся, сейчас никому нельзя верить. Мне говорят: «Приходите на собрание. Вас давно уже не было». Как бы не так! Шевелитесь сами. Вы что, собрание не можете без меня открыть? Хорошо же вы справляетесь с делами, ничего не скажешь … Нам повысили плату за воду. Владей я пером, я написал бы об этом статью для редактора. А вы тоже… хороши. Вон в каком состоянии лестница. Следовало бы заявить об этом в магистрат, – по тако лестнице и ходить-то опасно. Власти заставят вашего хозяина исполнять свои обязанности. Деньги берет, а как чинить лестницу – его нет. Все делается только изпод палки … – уходя, ворчал старик.
Глава тринадцатая
1– Поливаете?
– Поливаю, поливаю.
– Да, влага нужна. Дождичка давно не было.
– Вот-вот… Земля совсем пересохла.
И полицейский зачерпнул из бочки лейкой воду; солнечные лучи, преломившись в полукружии водяных брызг, образовали радужный веер.
– А вы? Что это вы сооружаете? – спросил он соседа.
Портной Мецл стоял над грудой досок, сосредоточенно делая замеры и чертя плотничьим карандашом.
– А…хочу построить беседку, – ответил он, – навес для ребятишек. Через месяц у дочки свадьба. Ей всегда хотелось беседку, ну вот тебе беседка, куда денешься. Сами понимаете.
– Да ну? – слащавым голосом воскликнул полицейский, – барышня выходит замуж? Стало быть, у вас радость?
– И радость, и хлопоты, – ответил портной с выражением отеческой озабоченности на лице.
«Беседку… – ворчал себе под нос полицейский, – я тоже намеревался построить беседку, да вот теперь не смогу! Этот портняжка еще вообразит, будто я обезъянничаю. Дочь, говорит, замуж выходит. А о том, что в австро-венгерские времена она спала с офицерами, об этом он помалкивает. А старшая родила ребенка без мужа… Нам все известно. пан портной… Нечего нам пыль в глаза пускать! Беседка! Надо будет его зятя поставить в известность, как хорошо пан Мецл следил за своими дочерьми… Не вам фигурять перед нами!
После этого полицейский отправился в подвал за инструментом, поскольку намеревался в тот день цементировать дворик.
По пути он встретил жену трафиканта с кринкой молока.
– Пани, – сказал он, таинственно ей подмигивая, – не могли бы вы исполнить одно мое пожелание?
– А что вы хотите?
– Да так, пустяки… пойдите в сад и крикните: «Ротмистр шестого артиллерийского полка!»… Только и всего.
– А зачем мне кричать «Ротмистр шестого артиллерийского полка!»? Не понимаю…
– Я вам объясню. Это такая шутка.
– Шутка… – удивилась трафикантша, – но я стесняюсь. Я не смогу, пан домовладелец, я по натуре застенчивая.
– Да ведь тут нет ничего такого… Ну, крикните хотя бы «Мадьярский поручик!». Увидите. что скажет на это Мецл.
– Я, пан домовладелец, не могу никому ничего кричать, потому что муж мне этого не разрешает.
– А я вам разрешаю. Как хозяин дома.
– Хоть вы и хозяин дома, но склонять меня к незаконным действиям вы не вправе.
– Хорошо же, милочка… – злобно проворчал полицейский, – я не скажу больше ни слова… Между прочим, мне доподлинно известно, что это вы заляпали лестницу краской…
2– Он мне сказал, – сообщила пани Сырова мужу, – что золу можно ссыпать прямо во дворе. Сказал, что все равно еще кругом беспорядок, и что золу он уберет потом сам. Я возразила, мол, мне не трудно донести ящик с золой до телеги мусорщика. Но он на это сказал: «Ни в коем случае, пани Сырова, вы слабенькая, вам надо беречься. Зачем надрываться с этой золой?»
– По всему видно, что наш хозяин человек предупредительный. Это похвально, – отозвался чиновник.
– Но он уже не говорит мне «милостивая пани», а просто «пани Сырова». Пани Сырова, скал он, вы такая слабенькая, вам надо беречься.
– Он уже не говорит тебе «милостивая пани»? Странно. Гм… Не высказывалась ли ты о нем как-нибудь?
– Я? Упаси Бог! Наоборот… Тут мне как-то трафикантша стала рассказывать, будто полицейский не продвигается по службе, потому что у него ревнивая жена… А я ей на это…
– Постой! – прервал чиновник жену. – Что ты сказала? Будто он не продвигается по службе потому, что у него ревнивая жена? Что за чепуху ты несешь?! Продвижение по службе может быть приостановлено лишь вследствие дисциплинарных взысканий, а дисциплинарные взыскания налагаются в случае различных нарушений, как-то: недобросовестное исполнение служебных обязанностей, вопиющая непочтительность по отношению к вышестоящим и тому подобное. Разумеется, учитывается также, какова личная жизнь человека, находящегося на государственной службе. Чиновник, ну, вот как я, должен вести себя прилично и быть во всех отношениях примером для сограждан. Что же касается ревности, об этом мне ничего неизвестно… Впрочем, вышестоящие лица, безусловно, наказывали бы за такую ревность, которая приводит к нарушению общественного спокойствия. Но ты, я вижу, черезчур болтлива. К чему эти разговоры о том. ревнива хозяйка или нет?
– Но ведь я ничего и не сказала, – оправдывалась супруга, – это трафикантша… Я ей сказала так: «Пани Крейзова, я ничего не знаю, в чужие дела не вмешиваюсь». А она мне, что она тоже не вмешивается, что она это просто слышала…
Чиновник промолчал и принялся рассматривать свою коллекцию марок. Жена убрала посуду и поставила воду для кофе.
– А знаешь ли ты о том, – сказала она спустя некоторое время, – что их парень появился на свет, когда они еще не были женаты?
– Кто тебе это сказал? – спросил чиновник с явным неудовольствием.
– Она сама мне сказала… Мальчонке было уже пять лет, когда они поженились.
– Ну если она сказала это тебе сама, тогда все в порядке, – с облегчением произнес чиновник. – А теперь помолчи и займись кофе. У всех свои трудности.
3Полицейский долго раздумывал о беседке соседа и, наконец, решил соорудить для сада стол и скамейку.
«Хоть это не Бог весть что, а все-таки… Пусть портной увидит, чем я обзавелся. В конце концов, что такое беседка? Блажь да и только. А на скамейке мы будем сидеть – я, жена и все жильцы, беседовать будем. Пусть люди видят. что я с жильцами разговариваю. Когда в доме царит согласие. никакие беседки не нужны…»
Как решил, так и сделал. Он сколотил из старых ящиков стол и скамью, поставил их в саду и в гордом ожидании глянул через забор, – что-то скажет на все это сосед? Но тут он увидал нечто такое, от чего у него перехватило дыхание.
Откинувшись на спинку кресла-качалки и не замечая ничего вокруг, самозабвенно качалась дочь портного Мецля. Было видно, что кресло-качалку она лелеяла в своих мечтах как символ мещанского благополучия и принадлежности к высшим сословиям. И когда портной задался целью выстроить себе виллу, то первое, о чем было решено на семейных советах, это обзавестись креслом-качалкой, каковое долженствует свидетельствовать об их принадлежности к высшему кругу.
Полицейский остолбенел, кровь бросилась ему в голову.
– Кресло-качалка – прошептал он, ошарашенный, – и что это вы опять такое придумали в пику мне?! Ведь это же издевательство! Тоже мне, аристократы! Ах ты, жалкий портняжка! Вы воображаете, будто я не могу позволить себе креслокачалку? Кресло-качалка…Подумаешь! Будто мы вас не знаем… Но я не дозволю вам делать мне назло… Терпеть не могу, когда передо мной задирают нос… ужо расквитаюсь с тобой…
Однако, на лице своем он изобразил радушную улыбку и крикнул через забор голосом, в котором слышалась добрососедская приязнь:
– Качаетесь, барышня, качаетесь?
– Качаюсь, – ответствовала барышня блаженным голосом.
– Что ж, качайтесь, качайтесь, – отеческим тоном продолжал полицейский. – Приятно качаться, свежим воздухом подышать… Качайтесь себе на здоровье. Молодым барышням пристало качаться.
И тут в саду появилась жена полицейского с завтраком для мужа. – Глянь-ка, Анастазия, – вне себя прошептал полицейский. – Они обзавелись креслом-качалкой.
Жена поглядела в соседский сад, всплеснула руками и прошипела: – Кресло-качалка? Ну, погоди же!
И она помчалась к лавочнице.
4Теплые сумерки обволокли городскую окраину. Воздух напоен сладким ароматом цветущих деревьев и влажной травы. Муниципальный фонарщик с длинным шестом в руке переходил от одного фонаря к другому и зажигал газовые горелки. За окнами опускались шторы. На улицах звенели радостные ребячьи голоса и раздавался женский смех. Из подвальных квартир доносились хрюкающие звуки граммофонов. Юноша с мандолиной собрал вокруг себя ватагу подростков. Над еврейским кладбищем вынырнула огромная луна, кровавая и трагическая. Из труб к звездному небу восходил сизый дым. Где-то в полях мужской голос выводил: «У зеленой ели рядышком сели, рядышком сели, но никак, никак, никак ладить не хотели»… Пронзительно стрекотали цикады, и, словно заводская сирена, завыла в леске у кирпичного завода ночная птица.
Полицейский обходил своих жильцов и приглашал: – После ужина приходите посидеть в саду!
Трафикант, закончив ужин, прицепил свою деревянную ногу и вышел с женой в сад.
Затем появился чиновник с пани Сыровой.
Наконец, к ним присоединился пан учитель Шолтыс с супругой.
– Вот мы и все вместе, – умилялся полицейский, – сядем рядком да поговорим ладком, как одна семья. Я вроде как ваш отец, а вы – мои детки, у меня на попечении. Мне это по сердцу. Бывает, жильцы бранятся с хозяином, что цыгане. Это скверно. Уступать друг другу – вот как надо. А если между вами какое недоразумение случится, обратитесь ко мне, я все улажу. Прямо ко мне и я вам тоже все напрямую. Заглазные пересуды я не люблю. От пересудов одни неурядицы.
– Какой чудесный вечер, – мечтательно вздохнула жена полицейского.
– Чудесный вечер, – подтвердила трафикантка.
– Да, вот мы и дождались прекрасной погоды, – томно произнес чиновник.
– А над нами опрокинулся небосвод, – сказал учитель Шолтыс скорбным голосом. – И око Божье взирает на нас… Прямо голова кругом идет, когда смотришь в головокружительные бездны небесные…
Все умолкли.
Пан учитель продолжал: – Когда подумаешь, что лучу света для того, чтобы преодолеть расстояние от созвездия Сириуса до нас, нужны сотни тысяч лет, трепет охватывает от сознания своей ничтожности.
Полицейский задумался. «Мне принадлежит земельный участок размером в сто семьдесят пять саженей. Значит ли это, что часть неба размером в сто семьдесят пять саженей над моими владениями тоже принадлежит мне?» Но он тут же отбросил эту мысль, рассудив, что от неба никакой пользы не будет.
– Вы сказали, пан учитель, – заговорил он, – что человека охватывает трепет от сознания своей ничтожности. Да… Но это как посмотреть. Кто-то ничтожен, а кто-то и нет. Я тоже был ничтожным.
Как вспомню о своих юных годах… Отец каменщик, детей полна горница. Меня отдали в ученье к резчику – никчемное ремесло, никакого от него проку. Я не мог найти работу и хватался за что попало. Работал на землечерпалке и нанимался в артели. Так и перебивался кое-как. Ну, а потом приспело время идти в армию. В армии я хорошо все схватывал, держал себя исправно, а потому и по службе продвигался. Отслужил без единого взыскания и без единой помарки в кондуите. Выдали мне бумагу, благодаря ей я и получил место в полиции.
Глава четырнадцатая
1– Звезда упала, – мечтательно прошептала жена полицейского.
– Надо загадать желание, – сказала пани Сырова.
– Это всего навсего примета, – назидательно произнес пан учитель, – а ведь по сути это гибель одного из отдаленных миров…
– Когда я еще только начинал в полиции, – продолжил свой рассказ полицейский, – мне хотелось отличиться, поймать убийцу. Знаете, молодые люди всегда усердствуют. И однажды произошел такой случай. Стою я на своем посту и смотрю в оба. Подбегает какой-то мужчина, перепуган до смерти. «У трех маленьких трубочистов», говорит, человека убили.
Со всех ног бегу следом за ним. Сами понимаете, это было как раз то, что мне надо. Влетаю в трактир. За столом сидит компания господ. Завидели меня и давай гоготать. – Где убитый? – спрашиваю. А они заливаются. Один, говорят, уже мертвецки пьян. Вижу, что меня разыграли. Но обижаться я не мог, потому как они меня накормили и напоили, да так, что я не мог…
Полицейский полез в карман жилета, вытащил окурок и закурил.
Выпустив клуб дыма, он вновь погрузился в воспоминания.
– Чего только не случалось во время дежурства. Раз как-то патрулирую я на Малой Стране, комиссариат прикрепил меня к этому району. Подходит ко мне пан Бем, он тогда арендовал винный ресторан «Под ключом». У меня, говорит, сидит человек, думаю, это Сладечек. Прошу вас, заберите его, я не хочу с ним связываться. Претензий к нему у меня нет, пусть только уберется из моего заведения…
В те времена Сладечек был знаменитым вором, его коньком была кража зимних пальто. Я говорю ресторатору: «Моментик». Он мне: «Только, пожалуйста, без эксцессов. Репутация моего заведения должна быть безупречной. Мои посетители сплошь уважаемые люди, чиновники из магистрата. Им трудно будет примириться с тем, что ко мне заходит Сладечек.» «Я говорю: “Не извольте беспокоиться”».
Вхожу в зал. Хозяин наливает мне бокал вина. Я приглядываюсь и вроде как не гляжу. Разрази меня гром, если это не Сладечек! Я дождался, пока он вышел в коридор. Там я подошел к нему и говорю: «Вы Сладечек!»
«Какой Сладечек? Не знаю никакого Сладечека».
«Ладно. Пройдемте со мной.»
Я надел на него наручники, потому как знал, на что Сладечек способен.
Дорогой он мне говорит: «Вы единственный, кто доставит меня в участок. До сих пор ни один фараон со Сладечеком не совладал…»
Пан комиссар, который его допрашивал, задал ему вопрос: «Признайся, Сладечек, сколько в своей жизни ты стибрил зимних пальто?» «Думаю, поболе трех тысяч», ответил Сладечек гордо. Он умер потом в Картезианской тюрьме от чахотки.
2– Да… – вздохнул полицейский, – чего только не бывало в моей жизни. Да и в полиции поначалу было не сладко. Полегчало, когда начальство приметило, что физической силы мне не занимать. Тогда в полиции как раз организовывали спортивный клуб. Я вступил в него и получил множество призов на соревнованиях по тяжелой атлетике. Потом я это бросил. Понял: тут мне ничего не светит. Я состязаюсь, а другие за это получают похвалы и поощрения. Нет, голубчики, так дело не пойдет. Все тренировки, да тренировки… ну вас к лешему! Но кое-какая польза от этого все же была. Меня перевели на телеграф. А это, само собой, служба полегче и поспокойнее, чем ловить воров да разгонять демонстрантов.
Я всегда стремился к тому, чтобы не топтаться на месте, а как-то продвигаться. Говорят, фараон… Да, фараон. А вот пусть теперь поглядят, чего я достиг. Я и с господами могу разговаривать на равных. Потому как я – домовладелец.
Он поднялся и, широко расставив ноги, окинул своих жильцов начальственным взглядом. Он прикидывал, что бы ему еще такое сказать, дабы утвердить свой престиж.
Потом он произнес: – Было время, когда я мог за один присест выпить двадцать пять кружек пива.
– Да ну? – поразился трафикант, – двадцать пять кружек! Вот это да!
– Теперь, конечно, уже не то… Нужна экономия, приходится отказывать себе….
– А-а-а, – зевнул чиновник. – В сон клонит. Подошло мое время.
– Поговорили, теперь пора и на боковую, – сказала пани Сырова.
Собеседники разошлись. Остались лишь трафикант и полицейский.
– Пан домовладелец, – вкрадчиво произнес трафикант, – не зайдете ли к нам? Перекинемся в картишки… Жена заварит чаю с ромом…
Полицейский с минуту колебался. Затем сказал: – Я бы перекинулся. Да вот только давненько не держал в руках карты. Не знаю, получится ли.
– Ну что вы! – с жаром принялся уговаривать его трафикант, – как-никак старый вояка. В очко по шестачку…
– Так и быть, – решился полицейский. – Схожу за зятем и приведу его тоже. Сыграем. Отчего не сыграть?
3Полицейский отправился за худосочным шурином, который как раз собирался ложиться спать. Полицейский приказным тоном потребовал, чтобы тот одевался и шел играть в карты. Худосочный в глубине души возмутился, он не был любителем картежных игр и боялся проиграть. Он взглядом попросил жену о помощи.
Но жена сказала: – Ступай, Алоиз… с ним надо по-хорошему. Авось, смилуется и заплатит тебе то, что удержал при расчете.
Вздыхая и проклиная в душе все на свете, шурин поплелся вслед за полицейским. По дороге они встретили лавочника, который запирал ворота.
– А вот, – сказал полицейский, – и четвертый… Пан Мейстршик. Вы оставляете все дела и идете скинуться в картишки. Будем играть всего-то по шестачку. Это все равно, что играть на интерес…
Лавочник подумал: – Видали таких? Ни с того, ни с сего – иди играть в карты. Будто у меня других дел нет. Ведь я обещал жене починить сегодня полочку. Когда я теперь это сделаю? Да провались ты пропадом, фараон – медный лоб!
Но потом он вспомнил, что когда-то полицейский на него составил протокол о том, что он продавал товар в воскресенье с заднего входа. Лавочник почесал затылок и сказал про себя: «Нельзя ему перечить. Иначе эта дрянь станет на мне ездить. Вспомнит о том случае и начнет меня штрафовать. Сейчас фараонам дали такое право.».
Вслух он сказал – Ну что ж… Только сбегаю за трубкой и мигом обратно.
4Пани трафикантша стояла у плиты и мрачно взирала на гостей, которые курили трубки и смачно сплевывали на пол. «Уборки-то будет, Боже мой!» роптала она про себя. «Спать охота, глаза так и слипаются, едва на ногах держусь. И чего только этот мой выдумал? И ведь они ни за что не уберутся отсюда, хоть ты лопни.»
Полицейский был в приподнятом настроении, поскольку выигрывал. Он тасовал и сдавал карты, проявляя сноровку завзятого игрока. Когда он крыл, то так прихлопывал их кулаком на столе, что весь дом сотрясался. А когда он вскричал: «Мне снимать!», то Алина отозвалась на дворе яростным лаем, решив, что в доме началась потасовка.
Когда забрезжило туманное утро, полицейский отправился домой с выигранными шестьюдесятью кронами в кармане.
– Ты что-нибудь выиграл? – спросил он у шурина.
Худосочный мужик меланхолически зашмыгал носом.
– Какое там, – ответил он, икнув, – оставил больше двадцати крон. Проклятая житуха…
– Потому что ты вислоухий осел, – накинулся на него полицейский, – разве можно тебе давать деньги! Оттого я тогда и заплатил тебе меньше, потому как знаю, что у тебя в руках ничего не удержится. И никаких денег в долг на мастерскую ты от меня не дождешься. А не то плакали мои денежки.
Он повернулся и зашагал домой.
Перед глазами у него мелькала дама, размахивающая двумя мечами. Амурчик на десятке червей пронзал стрелой сердце, пригвождая его к колу, увенчанному листьями. Из шляпы какого-то юнца, держащего в руке дымящуюся трубку, вырастала семерка пик. Зеленый валет играл на флейте. Трефовый туз с голубыми ушами держал в когтях два щита и широко разевал пасть. Полицейский провел рукой по лбу, чтобы отогнать видение бубнового короля с отвисающими вниз усами, которое постоянно возникало в его роспаленном мозгу, поскольку бубны были его счастливой мастью.
Сердце у него сладко стучало, и он говорил себе:
«Вот как я обштопал этого трафиканта. Выиграл шестьдесят крон. Целых шестьдесят крон… На эти деньги можно купить рубаху.
Шестьдесят крон – это десять кило сахару.
За шестьдесят крон я получу почти два кило кофе.