Волны идут

Восхождение окончательно измотало Глеба. Он опустился на все еще теплую землю, прислонился к одной из сосновых башен и достал бутылку с водой из сумки. Только сейчас он понял, что Лора принесла ее до того, как он отказался от ночлега в приюте. Она сразу знала, что он откажется? Или на самом деле не собиралась ему помогать?

«Хватит!» – прервал он свои размышления. – «Никаких догадок! А это еще что?»

За поясом у него оказалась скрученная в трубку измятая газета, о которой он начисто забыл. И хоть в сумраке текст оказался едва различим, Глеб все-таки отыскал нужную страницу. С нее сверкала уже хорошо знакомая невеселая улыбка Кристины Сандерс. На фотографии было не разглядеть почти сведенных веснушек, и от этого ее лицо казалось каким-то пластмассовым.

«Кристина Сандерс, корреспондент и редактор издания «Сила Слова» оказалась не только участником выставки в Королевской Академии художеств, но и свидетелем беспорядков, и одной из пострадавших от аварии в лондонском метрополитене», – Глеб так впился взглядом в текст, что газета того и гляди могла задымиться и полыхнуть в его руках.

«К счастью, мисс Сандерс не получила тяжелых травм, и даже ответила на несколько вопросов нашего корреспондента Конора Брэйва.

– Кристина, расскажите, пожалуйста, почему вы решились посетить Королевскую Академию? Думаю, всем известно, что подобные мероприятия вашего одобрения никогда не дождутся.

– Думаю, уж вы, Конор, должны меня понять. Журналиста можно встретить и на войне, и на пожаре, и на выставке. Это наша работа, хотя я предпочла бы войну.

– Действительно, не могу с вами не согласиться. А что вы можете сказать о полном запрете на демонстрацию произведений искусства, который приняли сразу после трагических событий в Академии?

– Знаете, я бы не назвала эти события трагическими. Я сейчас, разумеется, говорю о беспорядках, а не об аварии. Они, скорее, закономерны. Провокация мистера Маркова стала последней каплей в море художественного беспредела. И я всей душой поддерживаю введенный запрет. Искусство – это страшная вещь. Вернее, страшный инструмент, почти что оружие. Ни о какой свободе мыслей не может быть и речи, когда оно может добраться до широких масс. Современный человек думает самостоятельно и независимо. Мысль, личное мнение – это ценность и право каждого. А что делает искусство? Оно, как нам даже признался мистер Марков, несет в себе идею автора.

– Оу, как грубо!

– Еще бы! Я бы даже сказала, не идею, а целую бомбу, начиненную мыслями, ценностями, мировоззрением и еще бог знает чем. Но главная опасность даже не в этом.

– А в чем же?

– В том, что эта бомба не подается зрителю напрямую. Она заключается в образ, принимается подсознательно, подсовывается исподтишка. Подкрепляется эмоциями и действует на человека в обход сознательного. Как опять же признался мистер Марков, его изваяния создавались как раз для того, чтобы вызывать страх.

– Неужели он так и сказал?

– Представьте себе. Запугать – и управлять.

– Это действительно страшно! К счастью, запрет уже вступил в силу, и личности, подобные мистеру Маркову, нам больше не угрожают…»

Глеб швырнул газету в песок. В темноте читать дальше было совершенно невозможно, да он и не вынес бы больше ни строчки этого абсурда. Он осушил бутылку, потер глаза, но перед ними все кружила и никак не могла наконец сгинуть улыбка Кристины. Ему бы лишь отдохнуть пару минут, и он отправится дальше. Он во что бы то ни стало вернется, и тогда, и тогда…

Руки Глеба ослабли и выпустили бутылку, ряды сосен поплыли перед глазами, и, вопреки предостережениям рассудка, Глеб погрузился в сон.

Перед ним лежало зеркало моря, а кругом было настолько светло, что хотелось зажмуриться. Но, сколько Глеб ни вглядывался в небесный свод, он так и не сумел найти солнца. Свет будто был в самом воздухе, клубился вместе с паром над водой и бризом проносился над берегом. Глеб до боли в глазах всматривался в пустую даль в поисках источника этого необъяснимого сияния. И вдруг он его нашел. Как он мог не увидеть его раньше? Там, где еще пару минут назад было лишь море, теперь возвышалась огромная фигура. Она словно восстала прямо со дна и показалась во всей красе после многих лет, проведенных под водой. Именно от нее исходил свет: от обращенного к облакам лица, от легких перьев, даже от загнутых когтей.

– Сирин? – выдохнул Глеб, пораженный такой неожиданной встречей. – И ты теперь здесь?

Он был благодарен морю. Не было даже сомнений, что его темная глубина вернула к жизни ту, что погибла на его глазах. Теперь она высилась до самых небес, заменив в этом краю солнце.

Вдруг порыв ветра потревожил поверхность моря, превратив его зеркало в миллионы осколков мелкой ряби. Отражение исполинской фигуры задрожало и рассыпалось в яркую крошку, но сама Сирин осталась неколебима. Ветер крепчал, и вот уже тяжелые волны бились о поднимающиеся из воды когти, небо за мгновение заволокли тучи. А Глеб нисколько не боялся за свое детище. Теперь, что бы ни произошло, она бы выстояла.

Тут густая тень ярко очертила горизонт. Она росла, быстро приближаясь к берегу, и через несколько мгновений вслед за ней к острову пронесся ужасающий рев. Глеб попятился – загибая пенящийся гребень, на побережье наступала огромная волна, готовая одним махом накрыть все, что окажется у нее на пути. С оглушающим грохотом она ударилась о распростертые крылья Сирин, и Глеб упал, не в силах больше выносить этот страшный звук.

Он открыл глаза и впился пальцами в песок. Над дорогой из сосновых корней все еще расползался вечерний мрак, а кошмарный сон стоял перед его глазами пугающей картиной. Должно быть, он проспал всего пару минут. Шум волн будто до сих пор слышался ему в вечерней темноте. Или не слышался? Глеб тряхнул головой, поднялся на ноги, замер. Нет, шум прибоя вовсе не преследовал его из мира грез. Он был здесь – несся над верхушками сосен и стелился по остывшему песку.

Мгновение, и Глеб уже карабкался вверх по все более крутой тропе, а шум волн становился все отчетливей.

Через пару минут склон привел его на широкую и плоскую вершину холма. Впереди начиналась монолитная громада моря, над которым ветер нес прохладный привкус соли. Глеб замер, опьяненный этим запахом и простором. Разумеется, он не увидел ни исполинской статуи, поднявшей голову к ночному небу, ни вздымающейся где-то вдалеке стены воды и пены. Лишь все то же бесконечное, бездонное море. Глеб приблизился к краю вершины, вглядываясь в укрытую ночью даль. Ничего. Лишь вода – до самого горизонта. А ведь где-то там, за несколько десятков или от силы сотню километров его ждал континент, на который он должен во что бы то ни стало попасть. Да, это напоминало бегство наобум. Но не хочешь – оставайся, хочешь – рискни. Пожалуй, он готов рискнуть. Надо лишь осмотреть побережье и найти хоть какой-то транспорт.

– Очень самонадеянно, милок, – вдруг донесся до него скрипучий голос.

Глеб обернулся, зашарил глазами по вершине и лишь сейчас заметил, что в тени одного из деревьев пристроилась неказистая лавочка. На лавочке сидела сгорбленная старуха, а над ней, среди листьев, покачивалась подвеска с несколькими длинными лесками. На них едва слышно позвякивали на ветру стеклянные бусины и цветные дельфинчики.

– Что вам от меня нужно? – Глеб подошел к скамейке и, наконец, различил скрывавшееся в темноте лицо старухи.

– Да что ты, миленький, мне-то ничего не надо! – махнула она тонкой рукой. – А тебе нужно! Ты думаешь, что должен убраться отсюда.

– И пусть, это и так понятно. Зачем мне здесь оставаться, – подобные встречи уже порядком надоели Глебу.

– Попробуй, – пожала плечами старуха. – Хочешь осмотреть побережье? Так ступай, справа на склоне начинается хорошая тропка. По ней можешь спуститься на пляж. Но только уплыть с острова у тебя не получится.

– С чего бы это? – хмыкнул Глеб, отходя в сторону и уже высматривая тропу.

– Волны не пустят.

– Чего?

– Волны идут, и они тебя не выпустят.

– Ну, это мы еще посмотрим, – Глеб вернулся к старухе. – Вы меня, бабуль, конечно, извините… Но мне надоело весь день выслушивать этот бред. От каждого, кого я встречаю! Поэтому, пожалуйста, оставьте меня в покое, я сам как-нибудь справлюсь.

– Конечно, милок, тебя никто не будет останавливать, – сказала старуха, закряхтела и поднялась на ноги. Она оказалась просто крошечной – худой, скрюченной, ростом почти что с ребенка. Старушка с шумом потянула морской воздух и вздохнула:

– Нравится мне это место. С этой лавочки каждый раз открывается прекрасный вид. Хотя, порой ее оказывается трудно найти, – она отвернулась и заковыляла к дороге, по которой Глеб поднялся на холм. – Когда надумаешь вернуться к нам, имей в виду, что я часто здесь бываю.

– Не «когда», а «если», – пробурчал Глеб, наблюдая, как сгорбленная фигура скрывается за гребнем холма. Для него осталось загадкой, как такая тщедушная старушка преодолеет крутой спуск, который с трудом осилил мужчина. Впрочем, он не стал это проверять и направился к обнаруженной тропке, что действительно спускалась по склону к виднеющейся далеко внизу полоске пляжа.

Спуск оказался куда сложнее, чем сначала подумалось Глебу. Пару раз он оступался и с пугающей скоростью ехал вниз, цепляясь руками за низкий кустарник. К счастью, скоро под его ногами зашуршала почти невидимая в темноте трава – он вышел на пологий участок склона, к которому прилегала отвесная скала песчаника. Стемнело. Спускаться дальше становилось опасно – Глеб двигался почти наощупь, придерживаясь рукой за склон, крошащийся от единого прикосновения пальцев. И тут рука его скользнула в углубление – Глеб остановился, присел и, вглядываясь во мрак, прошел ладонями по краям неглубокой ниши в склоне. Ее потолок и стены были сплошь увиты корнями сосен. Недолго думая, Глеб выгреб мелкие ветки, листья и камни с пола ниши, залез внутрь и опустил измотанное тело на мягкий песчаный ковер.

Усталость, темнота и гулкая колыбельная прибоя сделали свое дело. Уже засыпая, Глеб поймал себя на сонной и неповоротливой мысли: а ведь старуха говорила с ним по-русски.

Проснулся Глеб рано – это было ясно и без часов. Сырой утренний сумрак поднимался по склону и забирался в нишу, где продрогший Глеб устроился на ночлег. Солнце вставало где-то за холмом и бросало лучи лишь на яркую лазурную полосу моря вдалеке. Глеб, подрагивая и растирая холодные руки, выбрался на склон, проверил содержимое сумки, что он получил от Лоры, и не смог отказать себе в скромном завтраке. Когда он, наконец, продолжил спуск, солнце уже коснулось отмели за пляжем. И вот излишняя самоуверенность легонько подтолкнула его в спину, заставив преодолеть остаток пути вниз кувырком.

На гладком после отлива песке тянулась цепочка глубоких следов, медленно наполнявшихся водой. Они следовали за Глебом и делали его единственным нарушителем покоя в этом безлюдном краю. Впереди – лишь желтая полоса пляжа, уходящая за скалы береговой линии, справа – крутой склон, слева – море. Поначалу Глеб вглядывался было в даль, но быстро оставил эту идею и брел вперед в ожидании перемен. Как говорится, кто ищет, тот всегда найдет. Правда, не обязательно то, что он искал.

Тем временем солнце выглянуло из-за рваного гребня холма, и въелось раскаленным взглядом в песок пляжа. Когда Глеб добрел до куцего подлеска, что оказался за поворотом берега, он был совершенно вымотан. Опустившись на землю в тени неизвестных ему деревьев, он в который раз достал бутылку, на донышке которой еще плескались последние глотки воды.

Глеб закрыл глаза, перебирая мелкий жемчуг бус, которые он до сих пор зачем-то нес с собой. Сколько он мог вот так брести по берегу? День? Неделю, месяц? И с чего он взял, что на его пути откуда ни возьмись появится какой-нибудь причал с лодкой, которую, к тому же, ему без вопросов отдадут? Как же опрометчиво было пускаться на поиски, не расспросив местных, пусть даже они были странными и неприятными. Но возвращаться теперь было слишком далеко, а к тому же очень глупо. Нет, он справится сам. Надо только найти воду.

Он поднялся с земли, подхватил заметно полегчавшую сумку и замер.

Из-за дерева, скрывшись в тени листвы, кто-то выглядывал. Не успел Глеб и рта раскрыть, как этот юркий кто-то уже шмыгнул обратно в заросли. Глеб все же разглядел крохотное курносое лицо, которое через мгновение показалось снова, сверкая из тени любопытным прищуром.

– Привет, – медленно сказал Глеб, будто от любого его слова ребенок мог тут же исчезнуть.

Неторопливо, будто опасаясь спугнуть диковинного зверька, он опустился на колени. Раньше Глебу не доводилось разговаривать с детьми, и теперь единственное, что пришло ему в голову – просто не совершать резких движений и не издавать громких звуков.

– Я тебя не обижу, не бойся. Ты меня понимаешь? – спросил он. В ответ из-за дерева появились тонкие ручки, светлые и легкие, словно пух, кудряшки и, наконец, вся девочка целиком.

На вид ей было совсем немного, может быть, лет шесть. Глеб не имел ни малейшего представления о том, как дети выглядят в том или ином возрасте. Одета она была в подобие изношенной школьной блузки, на которой едва виднелось темное пятно, некогда, вероятно, бывшее эмблемой учебного заведения. Серая, тоже похожая на школьную юбка была ей явно велика, а лишнюю ткань, запахнутую широкой складкой, подпоясывала веревка. Но больше всего Глеба поразили «украшения», тут и там нанизанные, подвязанные, вплетенные и приколотые к одежде. Здесь были и перышки птиц, и ракушки, и блестящие бечевки, и цветные стекляшки, и даже крышки от бутылок, сопровождавшие каждый ее шаг звоном и лязгом.

– Ты понимаешь меня? – спросил Глеб уже по-русски, все еще надеясь услышать от нее хоть слово.

Девочка ответила лишь полуулыбкой, протянула перед собой руки и встряхнула целой кипой веревочек, резинок и цепочек из всяческого хлама.

– Да, очень красиво, – развел руками Глеб. – Может ты расскажешь, как тебя зовут, и есть ли где-нибудь здесь дома?

Тут ребенок, снова оставив его слова без какого-либо внимания, ахнул и уткнулся взглядом в жемчужную нить, все еще обмотанную вокруг ладони Глеба. Ну, вот и подвернулся предлог разговорить эту странную малышку.  Глеб покачал в воздухе бусами, от которых девочка не могла оторвать глаз.

– Красивые, правда? – спросил он. – Поговори со мной, и я тебе их отдам. Это будет подарок.

– Подагок? Подагок! – вдруг крикнула девочка и затопталась на месте, отчего все ее украшения угрожающе зазвенели. – Подагок!

Глеб вздохнул. Видимо, только сейчас он произнес одно из английских слов, известных девочке. И, судя по всему, таких слов в ее лексиконе было совсем немного. Как и русских. Он протянул малышке бусы, и уже через мгновение драгоценный подарок соседствовал на ее шее с ожерельем из перьев.

– Спасе-е-ебо, – девочка улыбнулась, и ее глаза превратились в две веселые щелочки. Еще секунда – и она скрылась в зарослях, а Глеб снова остался в одиночестве.

Через несколько часов пути ощущение, будто с минуты на минуту он найдет желаемое, совершенно оставило Глеба. Бухты, скалы, камни мелькали перед его глазами, совершенно неотличимые друг от друга. Единственной волнующей находкой оказался ручей, на который он наткнулся, пробираясь через растрескавшееся каменистое плато. Глеб наполнил бутылки и уже было приободрился, но вскоре его приподнятое настроение беспощадно испепелило солнце. Берег пошел в гору.

«К черту», – думал Глеб, карабкаясь вверх навстречу бледно-голубому небу. – «Если впереди не окажется ничего, кроме этого бесконечного пляжа, придется вернуться… Отложить поиски… Как же все это глупо, глупо!»

И вот, фыркая и отплевываясь от песка, Глеб, наконец, выбрался на вершину, с некоторой гордостью обозревая открывшийся перед ним пейзаж. Внизу, как он и ожидал, резала глаза сплошная желтая гладь пляжа, а за ней… песок сменялся бледной сухой землей. Еще чуть дальше на берегу Глеб увидел крошечный домик и уходивший от него в воду пирс. Рядом на волнах покачивалось расплывчатое пятно. Лодка?

Глеб не раздумывая кинулся вперед, покатился по склонам дюн, не обращая никакого внимания на песок, забившийся в ботинки. Те самые ботинки, что он берег от грязных луж по пути в Королевскую Академию каких-то… два дня назад? Три? Семь? Уже не важно. Он узнает обо всем, когда вернется, когда, наконец, окажется среди нормальных людей, в том месте, которое отмечено на карте и даже имеет известное всем название.

Тем временем домик становился все ближе. Прямо от его крыльца в море уходил потемневший от времени и проеденный солью дощатый причал, к которому, действительно, оказалась пришвартована моторная лодка. Легкие волны тихонько постукивали ее бортом по причалу, словно тоже оказались здесь незваными гостями. Глеб замер на пороге дома. Он запыхался, дыхание его никак не хотело выравниваться, а мысли – приходить в порядок. Вот он постучит в дверь, а что дальше? Поздоровается с хозяином и попросит одолжить у него лодку? Надолго? Навсегда? А что он мог предложить взамен? Изодранные ботинки, пару бутылок воды и горсть сухарей. Да, достойная плата. «Разберемся», – решил Глеб и заставил себя постучать в дверь. Получилось слишком уж громко. Он вдруг вспомнил о кошмарном пустом доме, в котором ему уже довелось побывать. Постучал снова, и вновь не получил ответа. Лодка маняще качалась у пристани и приковывала взгляд. Бери да плыви. Глеб постучал третий раз, приложил ухо к двери, а потом шагнул на пирс, неприятно просевший и заскрежетавший под ногами.

Был отлив, и лодка, довольно потрепанная, но целая, едва не шаркнула по затянутому водорослями дну, когда Глеб перебрался на нее с низкой пристани. Оба весла были на месте, а топлива оказалось предостаточно не только в двигателе, но и в тяжелой канистре, что скрывалась под сиденьем. Едва услышав волнительный гул заработавшего мотора, Глеб тут же заглушил его и обернулся. Закусил губу, заглянул в сумку будто в надежде, что в ней прибавилось припасов, выругался и направился к дому.

Раскаленная на солнце дверная ручка поддалась, заскрипела, и тихий щелчок возвестил о том, что дверь не заперта.

– Есть кто? – Глеб заглянул в едва приоткрывшуюся щелку, потом крадучись перешагнул порог.

Его не окутал ни тошнотворный запах тлена, ни тьма, перед которой был бессилен дневной свет. Он оказался в довольно безобидного вида комнате, которая, видимо, занимала весь дом и вмещала кухню, гостиную и спальню сразу. Толстый слой пыли, заметный даже во мраке, вселял надежду, что дом пустовал уже давно.

– Извините, мне это очень нужно, – прошептал Глеб и принялся шарить по шкафам, полкам и ящикам, готовый в любую секунду найти большую дохлую рыбину где-нибудь под кроватью. Однако, единственным, что заставило его недоуменно нахмуриться, был старый гардероб, доверху забитый одеждой. Мужская, женская, детская одежда, летние платья и ужасно тяжелые теплые куртки, деловые костюмы и ночные сорочки – все это кучами громоздилось на полках и было, к тому же, совершенно разных размеров, от крохотных до просто огромных. Глеб вообще сомневался, бывают ли на свете люди с таким размером купальников.

Через четверть часа у него уже были приличная сумка с консервами, сухими хлебцами, водой и даже несколькими бутылками лимонада, пара веревок, фонарь, плотный дождевик, высокие резиновые сапоги и отвратительное ощущение, что он занимается самым настоящим грабежом. Чем дольше он находился здесь, тем больше его подгонял страх и тем крепче становилась надежда, что дом был брошен. Эта мысль утешала его до тех самых пор, пока он не услышал шаги. Прямо над собой – на втором этаже. Глеб замер, едва не выпустив из рук поклажу. Кто-то прохаживался там, наверху, из одного угла комнаты в другой, тяжело топая и поскрипывая досками. С потолка бледной струйкой посыпалась пыль.

Без единого шороха Глеб сложил на пол все найденное добро, в два бесшумных прыжка оказался на улице… и расхохотался. У домика не было ни второго этажа, ни чердака, ни мансарды, зато по его крыше бродила жирная морская чайка, смахивавшая на обросшую перьями грушу. Она смерила Глеба туповатым взглядом сначала одного, а потом второго круглого глаза, грузно поднялась в воздух, поймала ветер и понеслась над водой, оглашая округу своей истошной песней.

Все еще посмеиваясь, Глеб вернулся в дом, накинул дождевик, сменил ботинки на сапоги, подхватил брошенную поклажу – и снова услышал шаги. Когда там, наверху, кто-то зашелся хриплым кашлем, Глеб, вцепившись в сумки, выбежал из дома, запрыгнул в лодку и не оборачиваясь понесся на запад.