Прощание с сюрпризом

Глава 1. Наследство с сюрпризом

В первый рабочий день на новом месте я лежала в гробу. В добротном таком, красивом гробу.

Не подумайте ничего дурного: я не репетировала и не впала в уныние. Я пряталась. Гроб назывался «Комфорт-люкс, бук, шёлк-крепдешин» – так значилось на бирке, которую я обнаружила под подушкой, – а сама подушка оказалась такой мягкой, что я на секунду позавидовала клиентам.

– Нина Сергеевна, – прогудело над ухом, и венки на стенах слегка задрожали, – к вам пришли.

– Кто? – шепнула я, не открывая глаз.

– Бывший супруг. Интересуется, когда вы вернёте ему коллекцию виниловых пластинок.

– Скажите, что я в отъезде.

– Я уже сказал. Он спросил, не в том ли отъезде, откуда не возвращаются. Я ответил уклончиво.

– Правильно.

– Только имейте в виду, Нина Сергеевна: вы лежите в выставочном образце. Он стоит двести тридцать восемь тысяч. Если ваш бывший заглянет в зал и решит купить, вам всё же придётся вставать.

Обладателя баса звали Борис Фёдорович Анциферов, но весь город знал его как Бонифация, и откликался он исключительно на это имя. Когда-то Бонифаций солировал в областной опере, потом в опере случилось сокращение штатов, а бас остался при нём, и теперь он пел на панихидах. Пел так, что у вдов слёзы лились сами собой, а у конкурентов ныли зубы.

Позвольте представиться. Нина Сергеевна Пряникова, сорока четырёх лет от роду, а до прошлого вторника – лучшая тамада города Заречинска. Пятнадцать лет я вела свадьбы, юбилеи и корпоративы, а один раз даже развод, с шампанским, по обоюдному желанию сторон.

Работа тамады только кажется весёлой. На самом деле это работа наблюдателя. Сто человек сидят за столом, и каждому ты должна подсказать, что ему сейчас чувствовать: на свадьбе счастье, на юбилее гордость, на корпоративе любовь к руководству. За пятнадцать лет я научилась безошибочно отличать, когда человек чувствует, а когда только изображает.

Секрет прост: настоящая эмоция приходит вместе со словом, а поддельная опаздывает на полсекунды. Свидетельница говорит: «Я так счастлива за вас!», и улыбка догоняет её слова, как опоздавшая электричка. Я видела невесту, которая сияла при виде жениха и при этом прикидывала стоимость кольца. Видела гостя, рыдавшего от умиления, хотя на самом деле он был безнадёжно влюблён в невесту. Фальшь меня не обманывала никогда.

Обманула меня только собственная семейная жизнь.

Игорь ушёл в начале месяца, к Кристине, фитнес-тренеру, у которой, как выяснилось, есть всё, чего нет у меня: двадцать шесть лет, пресс и безлимитный абонемент. Вещей он забрал мало. Зато, уходя, вспомнил, что когда-то одолжил мне коллекцию пластинок, и с тех пор звонил с регулярностью налоговой инспекции.

Мне, конечно, очень хотелось утереть нос бывшему и тут же, феерично, выйти замуж за Артура Бубликова, например. Как тамада я понимала, что дуэт Бубликова и Пряниковой собрал бы аншлаг на любой свадьбе, даже без заготовленных конкурсов. Но жизнь лёгких сценариев не писала, и вместо звёзд эстрады ко мне настойчиво прорывался бывший муж.

– Нина, ты поступаешь некрасиво.

– Игорь, ты ушёл к человеку с прессом. Кто из нас поступил некрасиво?

Через неделю после этого разговора отошёл в мир иной мой драгоценный дядюшка Гавриил Матвеевич. Ему было семьдесят девять, он всю жизнь прожил холостяком и всю сознательную жизнь хоронил людей. Мне он оставил три вещи: похоронное бюро «Архангел», катафалк «Волга» по имени Царевна и записку из одной строчки. Я прочла её, перечитала, а потом спрятала в ящик комода, потому что там значилось: «Нинуша, ты справишься. Главное – смотри внимательно». Я решила, что дядя имел в виду бухгалтерию.

Продать бюро я собиралась в тот же день. Но нотариус, строгая Зинаида Павловна Жадина в очках на цепочке, зачитала пункт, который прятался в конце завещания мелким шрифтом, как сюрприз в детском шоколадном яйце: бюро может быть продано не раньше чем через полгода личного руководства. Если же наследница откажется, всё имущество переходит благотворительному фонду «Заречинский приют для бездомных кошек».

– Я люблю кошек, – честно сказала я. – Но не настолько, чтобы дарить им катафалк.

– В таком случае вам придётся работать, – ответила Зинаида Павловна Жадина тоном врача, который сообщает, что анализы, к сожалению, готовы, а консилиум собирать уже поздно.

Маме я рассказала за ужином. Антонина Львовна, бывший завуч, тридцать лет преподававшая в школе и до сих пор проверяющая мой дневник, которого у меня нет, пожевала губами и вынесла вердикт:

– Похоронное бюро – прекрасное место. Клиенты не прогуливают, не хамят и никогда не жалуются, что им задали слишком много.

– Мама, они не жалуются, потому что они…

– Вот именно, – сказала мама. – Идеальные ученики.

Покупатель на бюро, разумеется, нашёлся сразу. Руслан Ангелов, хозяин конкурирующей конторы «Похоронный дом Ангелов», позвонил на третий день и предложил сумму, на которую можно было купить разве что подержанный холодильник. Я пообещала подумать. Бонифаций, узнав об этом, побледнел и заметил, что Ангелов хоронит людей так, как лечат зубы: быстро, дорого и с двусмысленным посылом «при повторном обращении – скидка». Правда, добавил он, по небесной табели о рангах наш «Архангел» стоит выше «Ангелов», и это, пожалуй, наше единственное преимущество.

Бюро располагалось в двухэтажном особнячке с колоннами на улице Садовой. Над входом красовалась вывеска: «Архангел. Гавриил и сын». Сына у дяди не было никогда, и я спросила Бонифация, откуда он взялся.

– Для солидности, – объяснил тот.

Остальной коллектив состоял из Фёдора Семёновича, водителя Царевны, который ездил строго тридцать километров в час, потому что «мои клиенты не торопятся», и кота по кличке Аудитор. Кот достался мне вместе с домом. Огромный, серый, с обвисшими щеками и взглядом налогового инспектора, он имел привычку садиться на каждую бумагу, которую подписывали в бюро, и смотреть на неё с подозрением, как на сомнительную накладную. Дядя говорил, что так кот защищает бюро от мошенничества. Я пока не заметила, чтобы мошенничество пострадало.

– Он ушёл? – спросила я, по-прежнему лёжа.

– Ушёл, – подтвердил Бонифаций. – Оставил записку «Я ещё вернусь». Я, с вашего позволения, выбросил её.

– Молодец.

– Теперь можете вставать. Тем более что…

Договорить он не успел. Дверь в зал распахнулась, по паркету зацокали каблуки, и я, не успев даже сесть, оказалась в положении, которое в тамадской практике называется «гость пришёл раньше, чем накрыли на стол». Я выбралась из гроба, одёрнула пиджак и сделала лицо, которое берегла для самых трудных свадеб.

В зал вошла женщина, которую я сначала приняла за траурный номер глянцевого журнала. Высокая, лет тридцати восьми, в чёрном платье, сидевшем на ней так, словно его шили по мерке в день, когда горя ещё не было. Идеальная укладка. Идеальная шляпка. Идеальная тушь.

– Добрый день, – сказала она низким голосом. – Я Элеонора Лапшина. Мой муж, Валерий, скончался вчера. Я хочу, чтобы прощание было организовано по высшему разряду. Деньги не имеют значения.

Я много лет слушала прекрасную музыку: «Венский вальс», «Калинку», шампанское, льющееся в бокалы. Но «деньги не имеют значения» для владельца бюро, которому нужно продержаться полгода, звучит лучше любого оркестра.

– Примите мои соболезнования, – сказала я, и голос у меня получился такой, что даже Бонифаций одобрительно качнул головой. – Мы сделаем всё, чтобы проводить Валерия… простите, как его по отчеству?

– Андреевича. – Она достала платочек, аккуратно поднесла его к глазам и так же аккуратно убрала. – Валерий Андреевич Лапшин. Возможно, вы слышали: «Лапшин-Сан».

Я слышала. Весь Заречинск слышал. Сеть магазинов сантехники по всей области: ванны, унитазы с подогревом, привезённые прямо из Японии, душевые кабины, смесители с подсветкой. На рекламных щитах красовался сам Лапшин, бодрый мужчина с ослепительной улыбкой, в окружении бассейна, джакузи и подписи «Вода – это жизнь!». Слово «Сан» реклама объясняла то как «санитарный», то как японский знак почтения, в зависимости от того, кого спрашивали.

– Конечно, слышала, – сказала я. – Вы, должно быть, невыразимо страдаете.

– Невыразимо, – ответила Элеонора. Улыбка у неё опоздала за словом примерно на полсекунды.

Я насторожилась, но виду не подала. Вдова, которая страдает невыразимо и при этом накрасилась водостойкой тушью и подобрала шляпку под цвет туфель, это, вообще-то, ещё не преступление. Многие так держатся. Особенно в первые дни.

– Теперь о деталях, – продолжила Элеонора. – Гроб только закрытый. Валера не любил, когда его видят в неподобающем виде, даже после… Ну, вы понимаете. Никаких открытий, никаких прощаний у изголовья. Никаких фотографий. Вам привезут тело сегодня вечером, одежду я оставлю. Подготовьте всё, пожалуйста, сами. А завтра в два часа прощание в вашем зале, потом кладбище.

– Разумеется, – сказала я. – Желания вдовы для нас закон.

Она кивнула, положила на стол пухлый конверт и ушла так же, как вошла: на каблуках, с прямой спиной и без единого взгляда назад.

– Вот это женщина, – восхищённо произнёс Бонифаций. – Ни одной слезинки. Железная леди.

– Железная, – согласилась я. – Только вот слезинки-то никто не обещал. Я ни разу не видела, чтобы человек в горе так тщательно подбирал шляпку.

– Возможно, у неё такой способ переживать, – предположил Бонифаций.

– Возможно. – Я посмотрела на закрытую дверь. – А вы не замечали, Борис Фёдорович, что Лапшин, хозяин сантехнического империума, по слухам, всю жизнь боялся воды?

– Ещё как знал! – оживился Бонифаций. – По всему городу ходил анекдот: человек, который продаёт ванны, моется в тазике. Весь Заречинск смеялся. А в армии он, между прочим, вообще не служил: плоскостопие, мама, справка.

– Вот и я о том же, – сказала я. – Хотя, возможно, я просто ищу драму там, где её нет. Профессиональная деформация.

– Нина Сергеевна, – сказал Бонифаций, – вы у нас всего двенадцать часов на работе.

– Вот именно, – ответила я. – Пока не успела привыкнуть и окончательно деформироваться.

К вечеру на Царевне приехал Лапшин.

Фёдор Семёнович вёл катафалк со скоростью, которую я затруднилась бы назвать даже пешей, и остановился у чёрного хода ровно в тот момент, когда на улице стемнело. Молодой санитар в сине-зелёной куртке молча передал Бонифацию бумаги, молча кивнул мне и так же молча уехал на служебной машине. Бонифаций сказал, что в морге все такие: работа накладывает отпечаток на характер. Я ответила, что у меня тоже скоро наложит.

В подсобной комнате было тихо и прохладно. На столе лежал чёрный мешок, рядом на стуле висел костюм, который оставила вдова: тёмно-серый, дорогой, с галстуком цвета сливы. Аудитор уже сидел на коробке с запасными венками и смотрел на мешок так, как смотрит проверяющий, когда ему не нравится отчётность.

– Ну, приступим, – сказала я и почувствовала, как у меня похолодели руки.

Бонифаций, к моему облегчению, оказался профессионалом, который мог дать фору любому дипломированному танатопрактику из столицы. Он объяснял тихо и без лишних слов, как будто вёл репетицию. Мама позвонила в самый напряжённый момент и потребовала отчёта, надела ли я перчатки. Я шёпотом ответила, что надела.

– И не хихикай, – сказала мама. – Нервное хихиканье в таких случаях – признак непрофессионализма.

– Мама, я не хихикаю. Я работаю.

– Вот и работай, – сказала мама и положила трубку.

Мы сняли с покойного больничную простыню, чтобы одеть его в привезённый костюм. Я старалась смотреть только на то, что нужно, и разговаривала вполголоса, как в библиотеке. Лицо было спокойным и каким-то чужим, как бывают чужими лица на групповых фотографиях, когда человек на снимке вроде бы знакомый, а вспомнить, кто он, не получается. Я списала это на обстановку. Мы никогда не видели Лапшина вживую, только на рекламных щитах, где он улыбался так, как не улыбаются даже во сне.

Я взяла его руку, чтобы продеть её в рукав рубашки, и вдруг замерла.

На внутренней стороне предплечья, чуть выше запястья, синел рисунок: якорь с обвитым вокруг него канатом и две выцветшие буквы под ним. Татуировка была старая, расплывшаяся по краям, из тех, что делают в молодости и носят всю жизнь. Из тех, что делают морякам.

Я посмотрела на Бонифация. Бонифаций смотрел на меня. Аудитор, не мигая, смотрел на татуировку, и в его жёлтых глазах читалось то самое выражение, которое бывает у аудиторов, когда в отчёте обнаруживают лишнюю цифру.

– Борис Фёдорович, – сказала я очень тихо. – У Лапшина была водобоязнь?

– Была.

– И в армии он не служил?

– Белобилетник. Плоскостопие, мама, справка.

– Тогда скажите мне, пожалуйста, – я повернула руку покойного так, чтобы свет упал на синий якорь, – откуда у него на руке это?

Бас Бонифация, способный заглушить оркестр из сорока человек, вдруг стал тонким, как флейта.

– Нина Сергеевна, – прошептал он. – А что, если это и не Лапшин вовсе?

Мы стояли в тишине подсобки, а на столе лежал человек в дорогом костюме, которого завтра в два часа дня должны были хоронить по высшему разряду, в закрытом гробу, без фотографий и без единого лишнего взгляда.

Кто он такой, мы не знали. Но одно я знала наверняка: вдова, заказывая прощание, ни разу не спросила, как я собираюсь его готовить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.