Василиса и город без имён

ВВЕДЕНИЕ

Есть города, где не звучат песни. Есть города, где скрывают слёзы. А есть город, где потеряли звук совсем.

Именно там пропала Дрэганфрут. Да-да, та самая морская свинка, что спорит со смыслами, любит капусту и задаёт такие вопросы, от которых взрослые идут за чайником.

И если бы кто-то другой её потерял, всё бы ушло в тишину. Но Василиса не такая. И Пухлый тоже не из тех, кто забывает друзей. Он положил свои запасы пончиков в рюкзак, захватил лупу и большое сердце, а затем сказал:

– Если её там удерживают, то скоро в этот город придёт смех.

Так начинается новая история. О дружбе, смелости и о том, как важно не молчать, если внутри кто-то скучает.

Потому что дружба – это слово, которое всегда слышно, даже если вокруг тишина.

Глава 1. Пропавшее «ты»

Они вошли в Город под вечер, когда тени удлинялись, а вывески на домах исчезали одна за другой, словно кто-то стирал их пальцем. Это был Город, где всё напоминало прошлое, но было странно искажено: окна смотрели слишком внимательно, фонари светили как будто сквозь ватное молчание, и казалось, будто каждый кирпич когда-то слышал чью-то исповедь – и пытался её забыть.

Василиса шагала медленно. В одной руке она сжимала кулон с голосом – стеклянную каплю, внутри которой когда-то звучал Дрэганфрут. В другой – ладонь Пухлого, немного липкую от пончиков и ещё чуть-чуть – от волнения. Он, как обычно, старался держаться весело:

– Кажется, у этого города аллергия на имена. А если и на сахар тоже, я в опасности. Лучше я заначку пончиков запрячу… в тебя, например.

Василиса не ответила. Она слушала город. Город – дышал. Дышал затаённо, гулко, сдерживая в себе что-то очень старое и очень одинокое.

– Ты чувствуешь? – шепнула она.

– Если ты про то, как всё вокруг жмётся, будто его кто-то обидел – то да, – Пухлый оглянулся. – Даже воздух, по-моему, старается не шуметь.

На одной из улиц они заметили: мальчик – лет семи – бежал к женщине, растянув руки.

– Мам!

Женщина успела выдохнуть – и тут же мальчик исчез. Не упал. Не испарился. Он будто соскользнул вбок, как фотография, которую кто-то отлепил из альбома. Остался только шарф. Женщина закричала – но беззвучно. Её лицо исказилось, но из горла не вырвалось ни звука. Никто не подошёл. Никто не обернулся.

– Видела? – прошептал Пухлый. – Он просто… исчез.

Василиса стояла, как окаменевшая. Её пальцы судорожно сжали кулон.

– Здесь нельзя называть других. Стоит сказать "ты" – и тебя больше нет. Значит, это место…

– …где прячут тех, кого мы зовём, – закончил за неё Пухлый. – А если кто-то зовёт тебя, и ты исчез – значит, ты ещё здесь. Просто… потерян.

Василиса кивнула. У неё задрожали губы, но она справилась. Они шли дальше, обходя взглядом прохожих. Все они были бледны, с зашитыми ртами или вообще без лиц. Один мужчина держал табличку: «Не смотри. Не зови. Не помни.»

Дома казались живыми. Где-то из подвала доносился кашель. В одном окне кто-то сидел спиной, расчесывая волосы, которых не было. В другом – тень, похожая на кошку, всё время крутилась в круге.

– Место, где нельзя говорить, звучит громче всего, – тихо сказал Пухлый.

– Почему?

– Потому что молчание… – он задумался, – это как барабан в животе. Стук есть, а никто не слышит.

Василиса почувствовала толчок – не в теле, а в чём-то вроде памяти, только живее. Как будто её имя кто-то вспомнил. Она остановилась.

– Стой. Слышал?

Из трещины между двумя домами – она увидела узкий разлом, как шрам на стене – донёсся еле различимый писк. Не совсем голос, не совсем звук. Но он проникал под кожу.

– Пухлый, – прошептала она. – Это она. Это Дрэганфрут.

Он сразу приложил ухо к стене, потом резко отпрянул:

– Она грустит. И шутит одновременно. Удивительно, как у неё получается.

Из трещины доносилось что-то похожее на: «Если вы меня не найдёте – кто будет смеяться над твоими щёчками, Пухлый?»

Он смущённо покраснел:

– Она назвала мои щёки щёчками. Всё, это точно она.

Василиса улыбнулась впервые с того момента, как ступила в этот Город. Она сжала кулон.

– Она зовёт нас. Значит, мы на верном пути.

Они подошли ближе. Стена между домами вибрировала. Рядом с трещиной стояла табличка: «Проходить запрещено. Здесь теряют то, что не берегли.»

– А мы берегли, – сказал Пухлый. – Особенно я. Особенно пончики. И… Дрэганфрут тоже.

Он достал из кармана смятый пончик и положил у трещины.

– Если этот город забирает через имена, пусть отдаст через угощение.

– Ты хочешь задобрить стену?

– Хочу, чтобы у кого-то тут был повод улыбнуться.

Стена дрогнула. И в трещине появился свет – не яркий, а какой-то… мягкий. Принятый. Глубокий, как воспоминание, которое вернулось.

– Мы идём, – сказала Василиса.

Они взялись за руки и шагнули в трещину. Переход начался.

Глава 2. Улица забывших себя

Они вышли из трещины, как из тонкой складки сна. Земля под ногами была бледной, как выцветшая фотография. Дома стояли ровными рядами, но у всех – одинаковые двери, одинаковые окна, и даже трещины на фасадах будто были нарисованы по шаблону. Василиса впервые почувствовала: этот Город не просто молчит – он забывает.

– Тут как-то… пусто, – прошептала она.

– Тут как-то «без», – поправил Пухлый. – Без запаха, без вкуса, без… себя.

Они шли по Улице, где не было ни магазинов, ни вывесок. Только люди. Или тени от них. Каждый из прохожих держал табличку. Белую. На ней – крупно выведено: «Ты», «Он», «Она», «Кто-то».

Ни одного имени.

– Почему они так? – спросила Василиса.

– Потому что… забыли? – предположил Пухлый. – Или, может, их заставили. Знаешь, как бывает: сначала тебе говорят, что твоё имя странное. Потом – что оно никому не нужно. А потом – ты сам в это веришь.

Он замолчал. Но не на долго.

– Но я не дам себе забыться! – воскликнул он, доставая из кармана маленькую бумажку. – Вот! Я буду «Главный пончик». Всё честно!

Он прицепил бумажку на грудь и важно расправил плечи. Василиса даже хихикнула. Но через секунду бумажка помутнела. Слова на ней – поблёкли. Потом – исчезли.

– Эй! – обиделся Пухлый. – Это не честно! Я между прочим – официальный сладкоежка первого ранга!

Но голос его стал чуть глуше. Он провёл пальцами по лицу – и на миг в его глазах мелькнуло что-то тревожное. Как будто он… почти не знал, кто он.

– Пухлый? – Василиса схватила его за руку. – Скажи, как тебя зовут!

Он моргнул. Словно возвращаясь из-под воды.

– Пончик. То есть… Пухлый. Конечно Пухлый. Просто… странно. Как будто имя не держится внутри.

– Значит, улица забирает то, что ты не уверен, что заслуживаешь.

– А я точно заслуживаю быть Пухлым! – сказал он, хлопая себя по животу. – Особенно если учесть, сколько булок я спас от голода.

Смех у него вышел чуть дрожащим. Но всё же – настоящим.

Они шли мимо людей, чьи таблички будто стали частью кожи. Одна женщина шептала что-то в пустоту, сжимая в руках зеркало – в котором не было отражения. Старик с табличкой «Он» стоял, глядя на облако. И слёзы катились по его лицу, как будто он вспоминал того, кем был, но не мог назвать это вслух.

– Смотри, – прошептала Василиса. – У них нет желаний.

– Как это?

– Они не идут. Не ищут. Не мечтают. Просто стоят. И забываются.

Пухлый кивнул.

– Им сказали, что они – никто. А если тебе это повторяют долго, начинаешь в это верить.

Из-за угла вдруг вышел мальчик. Лет восьми. Без таблички. Без слов. Но в его глазах – что-то пульсировало. Не страх. Не пустота. А… злость. Или решимость.

Он подошёл ближе. Василиса сделала шаг вперёд:

– Ты… кто ты?

Мальчик посмотрел на неё – и не ответил. Только вытащил из кармана камешек, на котором было вырезано сердечко.

– Он не помнит имя, – сказал Пухлый, – но помнит, что любил.

Мальчик указал рукой куда-то в сторону. К переулку, где стены дрожали, как будто там прятался другой путь.

– Он хочет нам помочь, – догадалась Василиса. – Потому что тоже кого-то потерял.

Мальчик кивнул. Потом поднял руку и написал на стене пальцем – не буквами, а линией. Словно карта. Она сразу исчезла. Но след – остался в их памяти.

– Спасибо, – сказала Василиса. – Мы найдём твоё имя. И… вернём твою любовь.

Пухлый обнял мальчика одной рукой:

– А пока… можешь звать меня Понч. Главный по шуткам и булочкам. И по спасению друзей тоже.

Мальчик улыбнулся – впервые. Он повернулся и ушёл, растворяясь в улицах. А Василиса и Пухлый пошли туда, куда указывала невидимая линия.

Переход начинался.

Глава 3. Вокзал потерянных голосов

Переход привёл их на пустынный вокзал. Но пустым он был только снаружи: внутри каждого угла что-то дышало, как будто здания разговаривали между собой на давно забытом языке. Стены были из серого камня, но на нём угадывались обводы слов, словно они были вырезаны и потом стерты. Место, где раньше висело расписание, было пустым. Только стрелка часов всё ещё шевелилась, дергаясь, как в нервном тике.

– Это место… чувствуется, как… ожидание, – шепнул Пухлый.

– Ожидание слов, – ответила Василиса. – Которые так и не были сказаны.

Вокзал был странно устроен: ни касс, ни табличек с названиями городов. Зато стояли ряды полок, на которых лежали стеклянные колбы. В каждой – голос. Маленький, пульсирующий, сжавшийся в каплю света. Некоторые – тусклые, почти погасшие. Другие – яркие, звенящие, будто ждали, что их кто-то снова произнесёт.

На одной из стен была надпись: "Каждое несказанное слово уходит. Каждое упущенное – забывается."

Пухлый остановился у колбы, внутри которой звенело что-то похожее на «Я верю в тебя».

– Это кто-то не успел сказать ребёнку, да? – он прижался лбом к стеклу. – А теперь… поезд увёз.

Василиса замерла. У неё в груди кольнуло. Воспоминание всплыло само: тот вечер, когда Дрэганфрут сидела на подоконнике, свесив лапки, и грустно смотрела в окно.

– «Ты думаешь, ты мне не нужна?» – тихо пискнула тогда она.

А Василиса промолчала. Потому что обиделась.

– Я не сказала… Я не сказала, что люблю её, – прошептала она. – Я просто отвернулась. Думала: потом. Потом скажу. Потом объясню. А "потом" – уехало.

Словно в ответ за их спинами прошелестел поезд. Медленно. Его окна были полупрозрачными, как слёзы. И в каждом окне – лица. Открытые рты, будто они кричат. Но – беззвучно.

– Это те, кто хотел сказать, да не смог, – догадался Пухлый. – Или те, кому не дали сказать.

Поезд остановился. Одна из дверей отворилась – и в воздухе возник голос. Не звук, а ощущение, как запах дождя перед грозой.

– Это она, – сказала Василиса. – Это то, что я не сказала Дрэганфрут. Оно уезжает.

И она не раздумывала. Она прыгнула в поезд.

Пухлый ахнул:

– Василиса!

И, не дожидаясь даже полного шага, бросился за ней.

Поезд вздрогнул. За окнами пошёл обратный отсчёт. Не времени – воспоминаний. Они сидели внутри, прижавшись друг к другу, а вагон медленно ехал сквозь тоннели чужих голосов. Иногда доносилось:

– Прости. – Я скучаю. – Мне страшно. – Ты нужен мне.

– Здесь собирается всё, что не было сказано, – прошептала Василиса. – Всё, что могло бы спасти, но опоздало.

Пухлый вздохнул:

– Значит, надо успевать говорить. Даже если страшно. Особенно если страшно.

Они ехали долго. Или коротко. Тут время не считалось. Только слова.

Наконец, поезд начал тормозить. Перед ними появилась вывеска: «Галерея украденных лиц»

– Интересно, – сказал Пухлый, поправляя свои волосы, – там, где крадут голоса, обязательно крадут и лица?

– Возможно, потому что лицо – это то, чем ты говоришь без слов.

Двери поезда открылись. И туман в галерее затянул их внутрь.

Переход начался.

Глава 4. Галерея украденных лиц

Они вышли из поезда, и мир перед ними словно замер. Не вокзал, а тишина, натянутая между архитектурой и воздухом. Стены здесь были гладкими и серыми, но странно отражали лица. Точнее – маски. На каждой – эмоция: плач, испуг, радость, гнев. Они не висели – парили, как будто сами выбирали, где быть. И каждый взгляд к ним тянулся, как к забытым чувствам.

– Это… галерея? – прошептал Пухлый.

– Галерея лиц. Или… их осколков, – ответила Василиса. Её голос был глухим от недоверия. – Только почему лица… без тел?

Из глубины вышел мужчина. Он был высокий, одет в длинный плащ, расшитый нитями, похожими на нити памяти. Его лицо – без единой черты. Пустая маска. Но его голос был настолько мягким, что казалось – он касается за щёку.

– Добро пожаловать, дети. Я Коллекционер. Хранитель того, что вы теряете, когда перестаёте быть собой.

– А если мы ещё не перестали? – Пухлый встал чуть впереди.

– Тогда вы интересны. Особенно ты. У тебя внутри – целый музей. Столько чувств, столько страхов. Хочешь – я заменю один? Улыбку без страха. Всегда весёлый, всегда сильный.

Коллекционер поднял руку, и из воздуха появилась маска – округлое, сияющее лицо с открытым ртом и блестящими глазами. На первый взгляд – счастье. На второй – пустота.

– Только нужно забыть кое-что. Маленькую тень, что сидит внутри тебя. Грусть. Пухлая, немного упрямая…

Пухлый замер. Он смотрел на маску, потом на свои руки. Потом – на Василису.

– А если я забуду грусть… я забуду, почему люблю смеяться. – Он медленно шагнул назад. – Не хочу обмена. Я – это всё сразу.

Коллекционер покачал головой:

– Жалко. Полнота всегда тяжела. Маска – легче.

– Но не живая, – сказала Василиса. – Вы собираете не лица. Вы собираете забвение.

Коллекционер приблизился, и маски на стенах задрожали.

– Иногда, девочка, забыть – это милость.

– А иногда – предательство.

Одна из масок внезапно зашептала. Не голосом страха, не голосом веселья. Это был голос, который Василиса слышала раньше, рядом, почти всегда. И сейчас – он был чужим. Словно сквозь сон.

– Василиса… Пухлый… я… здесь…

Она сорвала маску со стены. Внутри – тёплая пульсация. Словно сердце внутри стекла.

– Это Дрэганфрут. Она заколдована. Он держит её часть.

Коллекционер посмотрел пристально.

– У маски нет имени. Только если вы его скажете…

– Мы не скажем, – твёрдо ответила Василиса. – Но мы найдём её. Всю.

Они прижали маску к груди, и та растаяла. Не исчезла – а впиталась, как воспоминание, которое вернулось.

Василиса сжала кулон. Пухлый взял её за руку:

– Вперёд?

– Вперёд. К тому, кто держит её сердце.

И они вышли из Галереи.

Глава 5. Имя на стене

Подземный коридор был узким, как будто его строили не для людей, а для тех, кто стесняется света. Пахло пылью и старой бумагой, как в библиотеке, где никто не говорил вслух уже сто лет. Василиса и Пухлый шли медленно, стараясь не наступать на шорохи. Свет фонарика, который держала Василиса, дрожал вместе с её рукой.

– Почему именно подвал? – прошептала она, хотя никого поблизости не было.

– Потому что туда прячут то, чего боятся на свету, – ответил Пухлый и натянуто улыбнулся. – Или, может быть, там хранят варенье. Но по запаху – точно не варенье.

Стены были исписаны – как дневник, который никто не собирался показывать. «Я был…», «Меня звали…», «Если ты это читаешь, вспомни меня», «Пожалуйста, скажи моё имя» — надписи были разной давности, некоторые почти исчезли, другие выглядели свежими, будто кто-то недавно прошёл здесь и пытался вспомнить, кто он.

– Это… жутко, – прошептала Василиса.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.