- -
- 100%
- +
Казалось, он готов был проронить мужскую, редкую слезу.
Энни, стоя в одиночестве посреди гостиной, минуту пыталась разглядеть его выражение лица; девушке всё представлялось, что сейчас свекор думал о некоей великолепной своей тайне, о том, что было ей не совсем понятно, но, однако же, ей грезилось, что совсем скоро поймёт его, развенчает его загадочность.
Но пока…
Свободная от пут детских рук, лишившаяся на время ненавязчивой помощи мужа, она несколько растерялась. Единственный её якорь, малыш в утробе, вдруг беспокойно зашевелился, разделяя материнское замешательство. Энни обвела взглядом гостиную, намереваясь собраться с мыслями.
Это была просторная комната, камин в ней ярко пылал. Стены оклеены светлыми коричневатыми обоями с цветочным узором, по которым, словно пронизывая насквозь, петляла золотая нить. Настенные лампы под красивыми плафонами в виде колокольчиков, давали света достаточно, чтобы можно было разглядеть по противоположной стороне массивный книжный шкаф высотой почти до потолка и чуть поодаль от шкафа шахматный столик с начатой партией. Белые начинают и выигрывают…
От созерцания окружающей обстановки её отвлекли новые объятия. Тихая, кроткая, порой вовсе не заметная, Сара, младшая сестра Калеба, улучила момент, когда мать снова отвлеклась на Саймона, вскочила с места и, стремглав бросившись к Энни, стиснула её в кольце своих рук.
– Как здорово, что ты приехала! Энни! Как там мой племянник? – заворковала она.
– Прекрасно! – робко ответила Энн Хауард, относящаяся к младшей дочери Хауардов тепло, хотя, впрочем, не особенно нуждавшаяся в её внимании и участии.
По мнению Энн, их уже разделила непреодолимая пропасть. Раньше они считались подругами, несмотря на разницу в возрасте, непохожесть характеров, так мало общих интересов, что казалось странным, как они смогли договориться.
Саре было двадцать. Под опекой любящего отца и надзором строгой матери, считавшей непреложным долгом воспитание в единственной дочери манер настоящей леди, а потому не допускавшей её милых, почти детских поступков, иллюзорных представлений о жизни, о своей роли, она выросла девушкой робкой, пожалуй, даже безвольной, и Энни считала её попросту бесцветной. Сара никогда не выражала своего мнения, приученная принимать на веру мнения окружающих её родных, считать их не требующими доказательств, пояснений, всегда единственно правильными. Иногда жене Калеба казалось, что Сара вовсе не имела никакого отношения ко всему, что происходило в её жизни, полностью положившись на людей более опытных в вопросах бытия, в вопросах принадлежности, привязанности к чему бы то ни было.
Молодая девушка потянула Энн за руку, усадив рядом с собой на софу. Калеб всегда поражался, как его маленькая сестра без труда, не только очень быстро привыкла к новому человеку в доме, жене любимого брата, а восприняла Энни родным человеком, близким и понятным: обычно девушка тяжело уживалась с чужаками, вечно цеплялась за уединение. Напоминала молодую послушницу в келье. Распорядок, привычка, устоявшаяся жизнь, как текущая не в то русло вода.
Молодой мужчина тоже присоединился к ним. Его привычка, выработанная с годами: неотступно следовать за любимой. А сейчас, в момент её великой слабости, великолепного процветания привычка эта ещё усилилась. Он воспринимал всё, что так или иначе касалось Энни, очень серьезно. И это была одна из сторон его воспитания, воспитания полной семьи.
В это время погасшее было воодушевление Сары вернулось к ней в полной мере. Никем не сдерживаемая, окрепшая в счастливом созерцании пока закрытого для неё явления – новой жизни внутри хрупкого тела – Сара была, казалось, на седьмом небе. Радостно сжимая ладони Энн, она спросила:
– Каково это, что ты чувствуешь!
Энн сказала просто и правдиво:
– Честно сказать: я уже порядком устала! Хочу, чтобы он родился скорее! – она улыбнулась своему представлению о малыше и, высвободив руку, погладила ею свой живот, словно так могла увериться в очередной раз: с ребенком всё хорошо, и он, как и она, уже с нетерпением ждёт возможности появиться на свет.
– И я не дождусь этого момента! – радостно подхватила Сара Хауард в ответ. – А Калеб, наверное, уже приготовил свои любимые игрушки! Не жалко будет отдать их маленькому, а, Калеб?
Она шутливо поддела брата, и выглядела довольной, пока мать не отдернула её:
– Ну, что за глупости, дорогая?
Девушка мигом угасла, едва услышав это, а брат с грустью подумал, что её подавляют родные. Её живая натура вырывалась спонтанно, искренность шла от сердца, доброму нраву требовалось найти опору, а таковой не существовало. Сара была ещё слишком ребёнком, но в ней сознательно искореняли веселость, яркость, свободу выражения себя, заменяя её природу иной, стараясь привить чопорность манер, почти абсурдное послушание сродни повиновению, сделать из милой девушки женщину, которая думала бы только о том, что скажут и подумают о ней. Её готовили к будущей жизни, да, но не давали насладиться жизнью настоящей. Её учили привыкать к собственной неправоте, как можно реже открывая рот.
Калебу в такие моменты было безумно её жаль.
***
Но её любили и любили много сильнее, чем могло показаться на первый взгляд.
Мать четверых детей, Джоанна Хауард, как бы не была привязана к сыновьям, в дочери видела наследницу своих черт, характера, судьбы. Счастливая женщина, миссис Хауард, жившая под крылом любящего мужа долгие годы, страстно желала дочери познать такое счастье. Уют своего дома, тепло любимого человека, смех детей… Всё это было так важно, на этом веками стоял мир…
Но к нему, к такому будущему, необходимо стремиться, не сидеть сложа руки! Доказать – сначала себе, а потом и остальным – что достойна его, заслуживаешь просыпаться с любовью глядя в родные глаза, слыша, как за стеной в маленькой колыбельке ворочается во сне выстраданный тобою ребёнок, навсегда подаренный тебе…
Мать увидела склонённую белокурую головку дочери; Сара ни на секунду не подняла больше глаз. Странно замкнулась в себе, хотя не выказала обиды или протеста. Миссис Хауард, на руках которой тёплой родной тяжестью застыл спящий Саймон, вздохнула, взглядом коснувшись личика дочки, призналась сама себе: «Наверное, я убила её детство! Да, растоптала!». Поздно было просить прощения, виниться за перечеркнутые годы беззаботности, годы, взамен которых Саре были даны недюжинное терпение, нежная любовь к жизни и ранняя дорога к пропасти взросления.
«Когда-то ты поймешь меня!» – часто говорила себе старшая Хауард, умудренная опытом, в котором черпала жизненные силы.
И сейчас она, почти поверив в свою идею, смотрела, не отрываясь на дочь, держа в объятиях сына.
***
Немая, липнущая к поверхностям, заглядывающая в глаза тишина накрыла гостиную и её обитателей. Неподвижно сидящие, погруженные каждый в свои мысли, они были вместе, но будто изолированы. Изолированы, подавлены, с вопросами в голове, на которые сложно найти ответ, каждый в своём мире, комфортном, но настолько малом, что другому туда нет входа.
Наконец, Адам, крепко спящий на руках отца, хныкая, вздрогнул и проснулся. Всхлип мальчика, как сигнал, как приказ действовать, снова жить и вернуться в реальность, заставил мистера Хауарда-старшего и остальных встрепенуться. Мужчина бросил взгляд на часы и негромко позвал:
– Мисс Мидл!
Словно неоткуда, будто жаждущая этого зова, экономка неожиданно очутилась на пороге гостиной в проеме ею же распахнутой двери. Встала, ожидая приказаний.
– Приготовьте, пожалуйста, постели мальчикам! А затем чай для дам!
Женщина понятливо кивнула, умея незаметно для глаза выполнить всё, в чем бы не заключалась просьба, наказ. Не привыкшая часто ответствовать на обращения к ней, она так же быстро ушла прочь, а через несколько минут явилась снова, но теперь уже произнеся:
– Сэр, в спальне всё готово!
Отец большого семейства кивнул головой, показывая, что благодарен ей за помощь. Затем, в свою очередь обратив взгляд ясных глаз на Калеба, продолжил:
– Сын, помоги мне с младшими!
Тон его не подразумевал отказа, а сам мужчина был уверен, нет, точно знал, что сын исполнит отцовскую волю. И Калеб, поднявшись со своего места, поймал одобрительную улыбку жены. Подошёл к матери, взял у неё из рук одного из братишек с большой аккуратностью, даже не потревожив сна ребенка. Мать не сразу высвободила маленькую расслабленную ладошку.
Как послушный одному капитану моряк, и сам скоро капитан, Калеб Хауард двинулся вслед за отцом. Два мальчика, удобно устроившись в объятиях старших мужчин семьи, даже не заметили, что их выносят. Может быть, им снилось, что они отважные мореплаватели, и корабли их покачиваются на невысоких волнах?
«Флотилия», следующая за флагманом-отцом, как на яркие звезды, то и дело натыкалась на женские взгляды, провожающие её. Умиленные, с нежностью женщины взирали на милую сцену. И взгляд Энн тоже следил неотрывно, запечатлевал в сердце девушки происходящее, а сама она улыбалась своим мыслям.
Экономка Мидл, помня о чае для хозяек и их гостьи, удалилась в кухню, чинно следуя за мужчинами и разминувшись с ними лишь около лестницы на второй этаж.
Глава 2. Колин
Как часто бывает, в ожидании чего-либо важного, время тянется для ожидающего мучительно медленно. Когда же страшишься чего бы то ни было, пусть того же самого, время, лучшая всему мера, вдруг резво набирает обороты, колдуя над часовой стрелкой на циферблате. Тогда в календаре быстрее прежнего перечеркиваются дни, и с тревогой понимаешь, что суток до волнительного мига не так и много.
Энни не знала, конечно, как скоро – да и скоро ли? – наступит тот самый момент. Она ждала, в нетерпении разглядывая тот самый календарь, каждый вечер долго рассматривая даты.
И неделя, и две, и даже три, до той поры, пока на смену ожиданию не явилось непонятное беспокойство, а затем осмысленный страх. Ей предстояло родить, и она вдруг поняла, что она слаба, её тело непригодно для высшего предназначения.
Да, она с трудом вмещает всю нежность, любовь к своему малышу, хочет видеть его, пересчитать пальчики на ногах и руках, заглянуть в глаза… Но ведь это…
Энн Хауард считала дни, но боялась каждого нового утра.
***
24 декабря 1960.
Она не была готова!
Утро Сочельника началось внезапно, когда тишину спальни прорезал дикий вопль Энни. Её муж, уже привыкший просыпаться от любого шороха – Энни считала это замечательным навыком, когда родится малыш! – вскочил с постели и увидел, как исказилось от крика лицо жены, она схватила его за запястье, попытавшись приподняться.
– Мне ещё не пора, не пора… – причитала она. – Только неделя!
Она в страхе опустила ладонь на живот, проговорила умоляюще:
– Малыш, потерпи немного, не сегодня, прошу тебя…
Очередная схватка заставила её вскрикнуть.
Лицо Энни исказила судорога боли, и оно изменилось до неузнаваемости, резко утратив былую привлекательность. Девушка разом страшно побледнела, а потом к её щекам прилила кровь, и кожа местами покрылась красноватыми пятнами. В её теле вдруг пробудилась какая-то злая сила, с которой она держала руку супруга, причиняя ему боль.
– Больно… – вскрикнула она, и повлажневшие от непролитых слез глаза заметались по комнате, словно она стремилась запомнить каждую деталь обстановки перед тем, как сойти с ума.
Жена Калеба горела дьявольским огнем, а внутри неё, будто маленький враг, малыш устремился к жизни, к выходу с таким упорством, что удивительно было, как женщина ещё цела. Муж горел вместе с ней, как и клялся когда-то; и в болезни, и в здравии.
Потом молодой мужчина почувствовал, как жена отпускает его руку. Он испугался было, что она начала слабеть, но она лишь положила вторую руку на живот, и сотрясаясь от усилившихся схваток, попыталась выровнять дыхание. Надрывные вдохи её вскоре превратились в связную, но чуть слышную речь:
– Калеб, разбуди маму, приведи сюда, а после… – она скривилась от очередной судороги схваток, – после делай, что она скажет!
Он смотрел на неё ошарашенно секунду, как будто неожиданно разучившись понимать человеческую речь. Он только видел измученное лицо любимой; она смежила веки, прикрыла глаза, на кончиках ресниц несколько прозрачных капель никак не желали упасть… Потом, найдя в себе немного сил, она повторила:
– Калеб, ко мне маму… приведи… прошу тебя…
Ещё через долю секунды он, наконец-то, отреагировал на слова жены. Быстро он вскочил с помятой постели и устремился к двери. Распахнул её и выбежал в коридор, оставив дверь нараспашку, звук его шагов застыл где-то в коридоре по направлению к гостевой комнате…
***
Итак, она не успела!
Внутренности Энни словно раздирало изнутри, и что-то неподвластное её воле обрело власть над её телом. Каждый новый, всё более сильный спазм схваток, вырывал из её горла крик. Ей казалось, она скоро оглохнет от собственных душераздирающих воплей. Ей казалось, она ослепнет от боли, погружаясь всё глубже в её водоворот, жуткие глубины, из которых не знала, сможет ли найти путь на поверхность. Она задыхалась от всхлипов, плакала, и потоками слёзы скатывались по щекам, но не было желания их утереть. Мало-помалу перед собой Энни Хауард могла разглядеть уже только размытые очертания бельевого шкафа.
Калеб не возвращался словно вечность…
А, может быть, это было не так? Может, боль, пришедшая к ней так внезапно, длится несколько минут? Всего несколько ничтожных минут, а не несколько часов… несколько дней? Может, время, в верных союзницах которого была теперь адская, всё нарастающая боль, смеялось над ней, растянулось в пространстве, чтобы вдоволь покуражиться над её бедой, бедой каждой женщины на пороге родов?
После очередной, самой ощутимой и мучительной схватки, всё, как будто стало спадать. С последним её вскриком, который Энн уже смогла приглушить, она почувствовала влагу, стекающую по бедрам, а потом мокрое пятно пропитало насквозь простыни. Тогда же в комнату вбежала миссис Эдмонт, мать Энни, а следом за ней взволнованный, если не сказать, испуганный, Калеб.
Энни изогнула губы в жутковатой улыбке облегчения при виде матери. Она подбежала к постели, на которой неловко сидела, бессознательно разведя ноги, её дочь.
– Дорогая, у тебя воды отошли! Осталось немного, – сказала миссис Эдмонт, – но самое важное…
– Мама! – жалобно всхлипнула Энн.
– Тсс… – ответствовала мать. – Ты должна собраться, ты справишься, как и все! К тому же выбора нет…
– Мамочка, мне страшно… – снова пожаловалась Энни, протягивая матери руки. Та приблизилась к дочери.
– Ну-ну, – теперь ласковее сказала та, кто когда-то произвела Энн на свет, а, следовательно, претерпела то же, – мы, женщины, рождены для этого! Нужно немного потерпеть, а тогда ты станешь самая счастливая… Я обещаю! – она коснулась мокрой от слёз щеки будущей матери.
Потом тоном, каким отдают приказания, она обратилась к Калебу:
– Калеб, Энни будет рожать здесь! Я помогу принять, но ты мне нужен… принеси полотенца, горячей воды и ножницы… Да побыстрее!
Энни увидела, как муж, только кивнув, быстро оставил их одних.
Миссис Эдмонт разложила несколько подушек у изголовья кровати, помогла Энни улечься на них полулёжа.
– Умница, хорошо! – нежно шептала мама Энн. – Всё хорошо, я с тобой!
Энн, согласно снова попыталась улыбнуться, но схватки вернулись резко, болезненнее и чаще, чем раньше. С трудом девушка держалась в сознании, слёзы застили глаза, крики перемежались глухим шипением. Она была на пределе, а скоро готовилась преодолеть последний рубеж. Загнанная в угол, не мыслящая уже себя без схваток, Энни просто принялась, превозмогая, ждать. Чего же? Мать настаивала, что ещё нельзя тужиться и рожать. Нетерпение овладело молодой женщиной, всё было впервые, но она уже знала, что никогда не захочет пережить, перестрадать подобное вновь! Пусть даже пройдёт тысяча лет…, и она снова вернётся в эту жизнь женщиной… никто её не заставит… не упросит… Держите карман шире! О, чёрт…
Теперь мать видела всё. Энни импульсивно согнула ноги в коленях, развела их, как только было возможно. Рождался её ребенок! Начало! Первый ребёнок, но, обязательно, последний!
– Ты готова! – сообщила ей мать, а через жалкую долю самой долгой минуты за жизнь, скомандовала: – Начинай тужиться, родная!
Поначалу получалось плохо и скудно. Уставшее от нескончаемой боли тело плохо подчинялось, и девушка чувствовала только болезненное распирание внизу живота. Он был непригоден для её тела, он был слишком велик! Мама, я не смогу!
Она, возможно, и сказала бы это вслух, если бы вовсе не забыла, как произнести слова? Что это? Буквы! А они что такое? Загадка, подумать над которой больше нет ни сил, ни желания, ни жизни…
Она кричала, хоть велено было тужиться. Она страшно скалилась и напрягалась, хоть велено было расслабиться и подчиниться неизбежному! Все женщины проходят через это, проходят через боль, и, если повезет, в конце окажется отдохновение и новый счастливый вздох, продолжение… Ни одна мать ещё не уберегла от этого ни одну дочь…
Энни казалось, что внутри неё, всё раздвигается, достигая немыслимых размеров. Но снаружи-то она осталась прежней, хрупкий кусок исстрадавшийся плоти, тела… Но в этом теле путь, путь домой, путь малыша, самого будущего… И, если это произошло теперь, значит, настало время…
Подумав так и, чуть остановившись на этой мысли, она продолжила тужиться, но уже иначе. Уверенно, и, хоть не легко, но правильно. Ведь в чём вся суть. Она должна помочь ребёнку, которого больше не в силах защищать внутри себя, появиться в мире. Ему уже тяжело, и всё, чего он хочет, это сделать первый вдох. Он ещё силён в ней, но слабеет, и совсем скоро силы оставят его крошечное тельце. Но до тех пор они вместе переживут серьезное испытание: появление на свет. Пусть для неё оно называется родами, ей нет дела до любых наименований… Именно сегодня ребёнок покидает её, чтобы навсегда к ней вернуться.
– Я вижу головку, Энни! Ещё немного тужься!
Может быть, открылось второе дыхание. Или силы совсем уходят, напоследок позволив сделать ещё усилие. Но она боялась понадобится ещё и ещё, а возможности уже не останется… Надо пытаться.
Серьёзная и вмиг сосредоточившаяся, она тужилась, и снова. Два- три упорных выдоха, и она почувствовала одиночество, которого не испытывала целых девять месяцев. Мгновенно ушли и последние признаки боли. Хотя она ещё воспринимала себя беременной, видела пока не опавший живот, и даже будто бы чувствовала движение в себе, она слышала надрывный крик новорожденного. И успокаивалась, вспомнив, что крик родившегося ребенка, добрый вестник.
– Калеб, входи! – распорядилась старшая женщина.
Молодой отец и впрямь обнаружился на пороге с тазиком теплой воды, кипой полотенец и ножницами наперевес. Он поставил таз на тумбу рядом с постелью, на которой, распластанная, лежала женщина, минуту назад родившая его первенца.
Она была чрезмерно бледна, и это обеспокоило его и напугало. Но после он, только услышав её спокойное дыхание, осознал, что всё в порядке. Так должно быть, ведь после кораблекрушения любому человеку на изломанном борту нужен отдых. Энн сейчас и пребывала в царстве отдыха, покоя и радости…
Верно, у неё в голове время от времени проскальзывает мысль: я стала мамой!
Её муж – она всегда очень любила это слово! – услышал оклик:
– Ножницы оставь рядом, и чуть отойди!
Она подошла с ребёнком на руках к ёмкости с водой, но сначала взяла ножницы, и легко, словно часто делала это, перерезала пуповину.
– Ну, вот и всё, мой мальчик! Теперь ты с мамой больше не одно!
Миссис Эдмонт, мать, принявшая роды у дочери, бабушка, самой первой увидевшая новорожденного внука, улыбаясь, отложила ножницы, и легонько, не спеша, опустила малыша в воду, удостоверившись, что она не слишком уже горячая. Принялась обмывать с тела ребёнка кровь. От непривычной процедуры он снова вскрикнул, впрочем, не очень уверенно, и быстро затих.
Потом поднеся ребёнка к отцу, он помогла обтереть его полотенцем и закутать его в небольшую простыню, которою принёс Калеб:
– Держи своего сына, Калеб!
***
Это и правда был маленький сын.
Сложно было поверить, что их с Энни любовь воплотилась в милого малыша! Но это был так. Сейчас в его руках лежал сверток единственно возможного в мире величайшего чуда!
Женщина могла воспроизвести на свет будущего мужчину? Это возможно? Калеб, но ведь ты и сам появился на свет из хрупкой женщины, которая позже научила тебя одному жизненно важному слову! Ты мужчина, и ты продолжатель! Ты теперь отец, а рядом на груде подушек, приходила в себя та, что сделала чудо рождения возможным. Да, Энн, это твой, и ваш, женский, уникальный дар, принимать муки, но давать счастье.
Он смотрел на сморщенное и красноватое ещё личико и думал, что никого в жизни он не любит так сильно, как этого одного и эту одну.
Своего крошку – сына и свою умницу – жену.
Вдруг его восхищение и единение с маленьким человеком, который стал самым ценным подарком, прервал слабый ещё голос Энни:
– Покажи мне, покажи… Сына?
На последнем слове её лицо вдруг приняло озабоченное выражение, и Калеб поспешил подтвердить:
– У нас мальчик, любимая! Ты родила сына…
***
Наверное, справедливо, когда конец обращается началом…
И после чудовищной боли, страшной концовки одной истории без промедления приходит новая, счастливая и радужная. История с великолепным продолжением…
Энни Хауард держала на руках сына. Это был крепкий, здоровый малыш, и она долго любовалась его личиком. В зрелости он будет красив, обещала она себе.
Родители назвали сына Колин.
Колин Калеб Хауард явился в мир, чтобы расти и жить.
***
Энн никогда уже не забыла, как приложила сына к груди впервые. Налитая, наполненная молоком, она ныла, болела, беспокоила юную мать, требовала облегчения. И, наконец, когда Энни прислонила к ней сына, а Колин потерся губами о мягкую плоть матери, чувствуя тепло и запах молока, она помогла ребенку отыскать сосок. А потом с удовольствием закрыла глаза, когда он охватил его, с силой начал вытягивать пищу.
Тогда молодая женщина осознала, что так и заложено природой. Женщина вскармливает своё дитя, того, ради которого жестоко страдала накануне, даёт ему силы для жизни, развития. Маленькие губки теребят её грудь, с неосознанной жадностью глотая струйки белёсой жирноватой жидкости. И это можно назвать залогом процветания обоих, непреложным законом жизни, важной частью материнства.
Как она была счастлива! Как была спокойна, глядя на него, поглаживая по головке:
– Мы очень нужны друг другу, сыночек мой!
***
А дальше?
Снова приятная новизна, бессонные ночи, кормление посреди темноты, его лицо, надувающиеся и опадающие щёчки, когда он сосал материнское молоко. Его лицо и её грудь, взволнованно вздымающаяся от того, что её мальчик так близко, выхваченные из мрака жёлтым подрагивающим светом лампы. Терпкий запах испачканных пелёнок, руки мужа, когда он принимал сына, его ласковые прикосновения ко лбу мальчика, и более чувственные – к губам самой Энни, которая получила больше, чем ожидала: новую себя, более значимую, чем когда-либо.
***
Месяц, два и три, и больше. И сынишка уже не лежит в колыбели, он весел, любопытен, непоседлив. Он нуждается в ней постоянно, кажется, даже сильнее, чем в первые недели после рождения. Он общий любимец, родители растворились в нём, но будто бы с новым трепетом любили друг друга.
Их ночи! И после дневной усталости, когда заканчивались силы, влюбленные супруги черпали их один в другом, нежась в общей постели. Они были близки, телесно, духовно, жизни сплелись в одну. Калеб говорил жене те самые лучшие три слова, на ухо нашёптывал комплименты, уверял в исключительности.
Время абсолютного счастья, такого, что ты не в силах был бы отпустить.
***
И год, и два, и три. И обоим становилось страшно, не оборвётся ли нить, связующая их с самим Раем на земле. А потом они снова тонули в том, что предлагала жизнь: Колин каждое утро врывался в спальню родителей, которые едва успевали разорвать очередной поцелуй. Мальчик, с помощью отца вскарабкивался на кровать, валился между мамой и папой, а Энни запускала пальцы в густые волосы ребёнка, ловя на себе благодарный взгляд мужа…
Он был благодарен ей уже многие годы: за любовь, то, что подарила, отдала себя, за сына, и за то, что у него каждое утро есть привилегия её поцеловать.
Вместе они хотели свернуть горы…
***
Ещё немного времени…
Как хорошо, когда не знаешь, отмечен ли день в календаре, когда, подойдя к обрыву, ты решишь скользнуть в пропасть, чтобы сбежать от жестокости жизни, её несправедливости! Как хорошо, что ты не считаешь дни до последнего решительного часа, который ознаменуется чьим-то последним вздохом… Как хорошо, что в страшную секунду ты не одинок, хотя бы…