Похититель имён

– Вась, я устала, хватит, – тихо, едва-едва слышно сказала сестра и закашлялась даже от такого небольшого усилия.

Василиса вздрогнула, будто ее ударили, оторвала взгляд от книги. По совести говоря, разобрать витиеватый почерк писца в неверных бликах, что плясали вокруг догорающей лучины в кованном светце, было невозможно. Василиса и не читала. Она наизусть рассказывала сестре её любимую сказку. Книга в кожаном переплёте с золотыми накладками, расписанная рукой искусника, нужна была для иного.

Чтобы было за что цепляться, когда предательски задрожат руки, чтобы было куда прятать глаза, когда из них потекут слёзы.

В полноценный приступ кашель не перетёк, но Василиса всё равно велела девке-прислужнице принести отвара. Отвар этот сестра пила давно, с ним ей как будто становилось чуточку легче. А может, Василиса себя этим только утешала. Её сестре уже не был способен помочь ни один отвар и ни один лекарь.

После того, как сестра допила, Василиса помогла ей улечься. Приподняла хрупкое, почти невесомое тело, пока девка поправляла подушки, дала опору, чтобы подвинуться. Сестре уже было четырнадцать, но она всё ещё была похожа на угловатого нескладного подростка, даже не собиралась превращаться в девушку. Василиса погладила её по тонкой паутинке русых волос, подоткнула слишком тёплое для конца лета одеяло. Сестру опять знобило.

– Сказочных снов, моя родная, – сказала Василиса, и по давней традиции собралась убрать книгу под подушку.

– Не нужно, – остановила её сестра. – Не нужно больше сказок. Забери книгу.

Книга в руках Василисы стала тяжёлой, словно каменной, а жар-птица, нарисованная на переплёте золотом, потускнела, перестала ловить отблески света. Как это – не нужно больше сказок? Их сестра всегда любила больше всего, им чаще всего улыбалась, о них просила.

Как это – не нужно больше сказок?

Василисе хотелось спросить, но она знала – не удержит голоса. Сорвётся, заплачет, закричит, сделает то, что при сестре нельзя никак. Поэтому она прошептала только – «спи, родная» и вышла, прижимая к себе книгу. Там, за дверью, никто уже не увидит, что из её глаз катятся слёзы. Если бы можно было как в сказке загадать желание, то Василиса попросила бы, чтоб её сестра перестала умирать.

Отец учил их всех – в сказки, в чудеса, не зазорно верить никому. Старик ты или ребёнок, мужчина или женщина, всё едино. Он считал, что вера в чудеса делает людей добрее и может быть даже сильнее. Верила всегда в это только самая младшая. Может быть потому что ей было всего десять, когда он умер, и это было единственной памятью о нём. Может быть потому что она болела всю свою жизнь и в этих словах находила утешение.

Василиса взяла светец, прокралась сквозь терем, стараясь не особенно стучать каблуками сафьяновых ботинок: не хватало ещё матушку разбудить. Спустилась на второй этаж, прошла сенями до светёлки, из которой отец сделал хранилище. Потянула на себя тяжёлую дверь.

Сказками отец не просто увлекался, он их собирал. Было это дело всей его жизни, всей жизни его отца, деда и прадеда. В светёлке всюду были специальные полки на которых стояли книги, сундуки, в которых лежали берестяные свитки. Василиса прошла вглубь к красному окну, села за стол, за которым отец переписывал свои путевые заметки набело. Положила на столешницу книгу. Пламя в светце успокоилось, стало ровным, почти не плевалось искрами.

Жила-была на свете девушка, звали её Василиса. Не была Василиса особенно красива или мудра. Обычная она была. У Василисы было три брата: два старших, один младший. Старший – Богдан, он хваткий вырос, умный. Дела семейные на себя взял, уехал в страну дальнюю послом царским. Средний брат – Виктор, в дружине царской отряд водил, на войну отправился. Младший брат – Прохор, с отцом поссорился, да в священники ушёл. Не стерпел речей, что сказки старые поперёд богини возвышали. Была ещё у Василисы младшая сестра. Она сказки любила – страсть. Ей бы преемницей отцу стать, но злая хворь-сухотка её часто на постель укладывала, где тут по миру ездить, сказки собирать, да остров Буян искать, к которому дорогу только птицы ведают…

Василиса уронила голову на руки, нависла над книгой. Жар-птица на переплёте взмахивала крыльями, взлетала. Прятала за собой чудесные сказки: про остров Буян, на котором живут чуды, люди умелые, что всему род людской научили и оберегать обещали, про славных богатырей, которые Смерть победить могли.

Где бы ей, Василисе такого чуда найти или богатыря, чтоб рассказал, как сестре помочь? В семье отца считали, что их род пошёл от сказочной героини, Марьи-лекарки, которая училась у самих чудов. Если это было правдой, то почему не сохранилось ни одной записи от лекарки-мастерицы? Почему остались только сказки да нож с золочёной рукоятью и клеймом в виде жар-птицы на клинке? Отец верил, что нож этот подарил лекарке один из сказочных богатырей, сам Будимир Славович, и очень им дорожил. Да только толку с того ножа во время смертельной болезни.

Прохор бы сказал, что Василиса зря потакает сестре и продолжает ей сказки читать. Пусть она лучше их забудет, и к богине в последний час обратится. Старшим давно не было дела до сказок и хранилища отца. Они бы может даже всё из него выкинули, но Василиса не позволяла. Ухаживала, пыль вытирала, книги по местам расставляла. А верила ли?

Василиса, едва касаясь, провела пальцами по золотому тиснению на переплёте. Если её сестре от этого легче – то она будет верить. Раз не в силах сделать что-то ещё.

На следующее утро Василиса взяла слугу, велела седлать лошадей и сбежала за городские стены на ярмарку. В конце лета прилавки на ней становились всё богаче.

Нет, Василисе не хотелось веселиться, не хотелось новых тканей для сарафанов, сапожек и украшений. Казалось, что пока сестра болеет, предательство думать о чём-то, кроме её здоровья.

Дело было в ином.

Три месяца назад, когда сестре стало сильно хуже, матушка привела в дом нового лекаря. Сотни их перебывало у ложа сестры, и никто не смог помочь. Богдан давно запретил пускать их на порог, но стоило ему уехать, как матушка приводила очередного. Василиса не спорила, она и сама немного надеялась, что сестре ещё можно помочь. Только в этот раз всё было иначе.

Лекаря, что матушка привела, звали Кощеем, и слава у него была не слава, а предостережение.

Василиса слышала разное. Говорили, будто Кощей брался только за безнадёжное, и никогда не обещал, что вылечит. Говорили, что после его лечения люди умирали, но никто не мог назвать имён этих несчастных. Но говорили, и что вылечивал он. Поднимал тех, кто при смерти лежал, кто уже к богине в Солнечные Сады собирался. Таких называли по именам, их матушке перечислили, а она ухватилась.

Василисе Кощей не нравился. Что в нём было такого, сказать она не могла. Был он стар и безобразен, от него едва ощутимо пахло гнилью. Он был всегда неизменно высокомерно-вежлив, как будто бы не с боярской семьёй говорил, а с холопами. Был он точен и приезжал в назначенный срок.

А ещё Василисе казалось, что, когда он появился, сестра стала угасать быстрее.

Матушка не хотела верить, молилась богине и плакала. Василису она не слушала, Богдану было бесполезно писать, долго будет идти письмо до заморской страны.

Поэтому Василиса сбегала в те дни, когда должен был приехать Кощей. Не хотела в очередной раз напоминать себе, что беспомощна.

Совесть не позволила Василисе задержаться на ярмарке, уже к полудню она была дома. Могла бы и раньше, да на полдороги у неё захромала лошадь, пришлось спешиваться и вести её в поводу. Василиса, конечно, могла бы оставить лошадь со слугой, а сама пересесть на его, но ей не хотелось торопиться. Она надеялась, что к её возвращению лекарь уедет. Увы, за воротами у коновязи ещё стояли две вороных лошади, а в тени крыльца на ступенях сидел Кощеев слуга, молодой парень, едва ли старше самой Василисы.

Василиса поймала себя на том, что поправляет кокошник, ровняя жемчужные нити у висков, пытается краем глаза разглядеть, сильно ли запылился подол сарафана.

Ну вот ещё, перед кем прихорашивается!

Кощеич встал ей навстречу, стащил со встрёпанных волос шапку, сошёл со ступеней, поклонился. В то, что он слуга, поверил бы только слепой – не носят слуги кафтанов из чёрной парчи, украшенных золотым шитьём, не подпоясываются кушаками с золотыми кистями, не надевают новеньких подкованных сапог. Только вот оружия Василиса при нём никогда не видела, что правда, то правда.

– Здравствуй, госпожа, – сказал он. Улыбнулся, посмотрел ей в глаза.

Василиса невольно разулыбалась в ответ, но одёрнула себя – слуга или нет, но с Кощеем он заодно! Да и глаза у него странные, мутные, словно запотевшее стекло, цвета не определишь.

– И тебе поздорову, – ответила Василиса, чуть вздёрнула подбородок, стараясь казаться строже. – Не уехал ещё хозяин твой?

– Нет, госпожа, – продолжил улыбаться Кощеич, – повезло мне. Тебя повидал.

Василиса фыркнула, отвернулась к лошади, скрывая как прилила у неё к щекам кровь.

– Что, захромала? – тут же оказался рядом Кощеич. – Хочешь посмотрю, госпожа? А то, говорят, у вас конюх приболел, а я в лошадях понимаю.

Отказаться и уйти со двора – Василиса понимала, так будет правильней. Не стоило ей принимать помощи от того, кто был Кощеевым слугой, да к тому же за все эти три месяца так и не назвался ей. Да только чего греха таить, Василиса себе ещё в прошлый раз призналась – ей приятно с ним говорить, хоть и был он иногда странный, как будто не живой. А конюх и вправду заболел – дед Крив был сильно не молод. Василиса посмотрела на окна терема. В сестриной светёлке сейчас был Кощей, идти туда совершенно не хотелось. Тогда она решила – пусть посмотрит Кощеич лошадь. Неужели беда от этого какая может выйти?

По его слову Василиса привязала лошадь к коновязи, подальше от вороных. Всё шло хорошо, но стоило ей отойти за коновязь, а Кощеичу полезть под, и оказаться рядом, как её Стрелка, спокойная выезженная кобылка, вдруг прижала уши к шее, показала зубы и всхрапнула.

– Ой, ну, придумала, – фыркнул в ответ Кощеич. Бесстрашно поймал лошадь за недоуздок, приблизился и легонько подул ей в ноздри. – Давай лучше дружить, красавица.

Стрелка поставила уши торчком, скосила на Кошеича взгляд, Василиса поклясться могла – удивлённый. И так смешно это выглядело, почти по-человечески, что она прикрыла рот ладошкой, чтобы не засмеяться, не напугать кобылу резким звуком. Кощеич почесал лошадь по белой стрелке на лбу, в честь которой та получила имя, погладил по щеке, по шее. Плавно пошёл дальше, вдоль туловища, поглаживая, обозначая присутствие.

– Скажи, – попросила Василиса. – А ты веришь в сказки и чудеса?

Кощеич как-то неловко вздрогнул, сделал видимо что-то не то, кобыла переступила с ноги на ногу, по шкуре её прошла волна мурашек.

– В чудеса? – переспросил он, явно оттягивая ответ. Похлопал Стрелку по боку, успокаивая. – А зачем тебе, госпожа, мой ответ?

– Интересно мне, что люди про сказки думают, – пожала плечами Василиса. Расправила подол сарафана. – Отец мой сказки собирал, и я вот думаю – а не зря ли? Ответишь честно и у меня можешь спросить, что захочешь.

– Даже почему ты не замужем, госпожа? – Кощеич глянул на неё через плечо лукаво.

– Ну, это просто слишком – рассмеялась Василиса. – Брат не неволит, а я любого ещё не нашла, и наплевать мне, что люди перестарком зовут. Ты мне лучше ответь, слуга Кощеев, что на душе у тебя, и у меня что поинтереснее спроси.

Кощеич остановился сбоку от Стрелки, погладил её по спине, похлопал по крупу. Лица его Василиса не видела, но было понятно, что вопрос его как-то задел.

– Если бы были чудеса, – сказал он не слишком уверенно, – то зла наверное никакого не было бы. Так разве может быть?

– Подожди, о чём ты? – тряхнула головой Василиса. – Зло есть, и чудеса есть, и они нужны как раз, чтобы со злом бороться! Тебе что, в детстве сказок не читали?

Слова эти заставили Кощеича обернуться, и Василиса увидела его лицо – растерянное, с застывшими стеклянными глазами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.