Берлинская жара

Берлин, Принц-Альбрехт-штрассе, 8,

РСХА, IV управление, гестапо,

20 мая

Созданное на рубеже веков в модном на тот момент югендстиле, позже дополненное помпезными фигурами рукодельницы и скульптора-резчика над главным входом, лёгкое, изящное здание на Принц-Альбрехт-штрассе когда-то было центром прикладного искусства. Вместе с примыкавшим к нему Музеем этнографии оно представляло собой оазис для любителей вязания, вышивания, лепки, ковки и прочих народных радостей. Теперь в нём размещалась штаб-квартира государственной тайной полиции или, говоря коротко, гестапо.

По приказанию Шелленберга Норберт Майер срочно прибыл на Принц-Альбрехт-штрассе. Стремительным шагом он пронёсся по широкой, просторной галерее, связывающей главное здание со вспомогательным корпусом. Меж огромных окон мелькали, установленные на высоких постаментах, чёрные головы Гитлера, Вильгельма, Бисмарка. Стук подбитых каблуков с резонирующим треском отзывался в ажурных сводах. Внутри было на удивление тихо. Немногочисленные служащие передвигались по безликим коридорам со спокойной, деловой сосредоточенностью, и если разговаривали, то вполголоса. Тишину нарушал лишь глухой стук пишущих машинок, доносившийся из-за закрытых дверей. И хотя весеннее солнце закатывало в просторные окна тонны весёлого майского света, административный холод буквально сковывал ведомство Генриха Мюллера, который терпеть не мог даже малейших отклонений от заведённого порядка.

Обладавшему циркуляром Гиммлера, обязывающим без рассуждений выполнять распоряжения его подателя, Майеру не составило большого труда прорваться сквозь чащу резолюций и согласований, которые пронизали всю систему управления рейха, но для РСХА стали настоящим проклятием. Наконец он добрался до заместителя начальника внутренней тюрьмы, размещавшейся в левом крыле второго корпуса. Им оказался старый знакомый Майера, толстый, неповоротливый гауптштурмфюрер Зайберт, когда-то служивший в системе СД. Зайберта все видели и помнили с куском пищи за щекой. Не стала исключением и эта встреча: на письменном столе у гауптштурмфюрера дымились сосиски.

– Здесь редко появляется начальство, – пояснил Зайберт с добродушной улыбкой. – Хочешь?

– Как тебя сюда занесло? – поинтересовался Майер, отказавшись от угощения.

– А что? Тут – как у Христа за пазухой. Спокойно. Никто не лезет. А главное, – толстяк перешёл на шёпот, – отсюда не сдёрнут на передовую. Ты-то здесь зачем?

– Вот распоряжение рейхсфюрера. Мне нужно увидеть заключенного Шварца.

– Шварца? – Зайберт порылся в журнале и ткнул пухлым пальцем в нужную строчку. – Он же – Кевин Берг. Англичанин. Его доставили пять дней назад. Ну, что же, пойдём. Я тебя провожу. А то заблудишься. У нас это запросто.

Они спустились на нулевой этаж. Оттуда по винтовой лестнице – в подвальное помещение. Далее – по широкому, холодному коридору вдоль тюремных камер. Всю дорогу Зайберт трещал без умолку:

– Этому Шварцу не повезло. Его допрашивали в одной камере с французом, которому сперва выдавили глаз, а потом разбили мошонку. И Шварц всё это видел. Представляешь?

– А сам Шварц, что с ним?

– Маленько перестарались, – ответил Зайберт, не переставая жевать. – Но жить будет. Вообще-то его, можно сказать, пощадили. Могли бы ему выдавить глаз и отбить мошонку. А француз бы смотрел. Вот, пришли, восьмая камера.

– Останься здесь, – сказал Майер.

В углу тесного бокса на грязном, заблёванном матраце сидел окровавленный человек и с ужасом смотрел на вошедшего. Плечи его сотрясались в непроизвольной судороге. Майер постоял некоторое время, внимательно разглядывая Шварца. Потом сказал:

– Встать.

Англичанин довольно легко поднялся на ноги.

– Повернуться.

Тот неуверенно повернулся к стене. Штаны его были измазаны в крови и фекалиях. Майер почесал шрам на подбородке и молча вышел в коридор.

Они вернулись в кабинет Зайберта.

– Скажи, какие увечья были ему нанесены?

– Сейчас посмотрим. – Зайберт достал из стола журнал допросов, полистал и доложил: – Значит, так: к нему применили допрос третьей степени. И вот… ага… ему вырвали ногти на двух пальцах левой руки: мизинец и безымянный. Ещё есть гематома под правым глазом. Да, в общем-то, всё. О внутренних повреждениях, сам понимаешь, нам ничего не известно.

– Хорошо, – сказал Майер холодно. – Помойте его, переоденьте. И через час доставьте наверх. Я его забираю.

– Надо согласовать с начальством, – неуверенно промямлил Зайберт.

Майер, не оборачиваясь, бросил:

– А рейхсфюрер тебе уже не начальство?

Берлин, Кройцберг,

25 мая

Вилли Гесслицу недавно исполнилось пятьдесят четыре, но выглядел он на десять лет старше. К своему возрасту он нажил тугой, как мяч, выпирающий пивной живот, покрытые куперозной сеткой брыли и мясистый нос опереточного фельдфебеля. Рядом с ним его жена Нора, которая была всего лишь на год моложе, казалась жертвой неравного брака. Их отношения не изобиловали внешними сантиментами, однако чувства всегда оставались неизменно глубокими и искренними.

– Мне всё время неловко перед Крюгерами, – сказала Нора, ставя на стол тарелку с тушёной капустой и колбасой. – У них трое детей, а по карточкам мало что можно купить. Ты не будешь против, если я отдам им рыбные консервы? Всё равно ты их не любишь.

– Конечно, – кивнул Гесслиц, приступая к ужину.

Нора сняла фартук и села напротив мужа. Ей нравилось смотреть, как он ест.

– Ты знаешь Агату Кох? – спросил Нора. – Оказывается, она – наполовину еврейка. Вчера гестапо арестовало её мать и хочет выслать её куда-то в Моравию. Никогда бы не подумала: блондинка, голубые глаза. Отец пропал где-то в Испании, и теперь она ищет подтверждающие документы, чтобы добиться отсрочки. Ей так и сказали: «Найдите что-нибудь об отце. Это поможет». Скажи, у тебя нет возможности разузнать?

– Как фамилия?

– Ну, Кох же. Отто Кох. Он служил где-то в авиации.

– Хорошо, – сказал Гесслиц, – я узнаю.

– Сегодня на Маркетплац приезжали фермеры. Я купила репу и капусту. Думала взять пять яблок, но сорок три пфеннига за фунт – это, по-моему, слишком. Стали шуметь, хотели уже вызвать бюро по контролю за ценами. Но, в конце концов, разобрали по сорок. И пока я ходила, яблоки кончились.

Гесслиц оторвался от еды и потрепал жену по щеке:

– Ничего, старушка. Обойдёмся.

– Да, звонила Герда, – вспомнила Нора. – Зовёт нас в Кведлинбург. Там тихо, будто нет никакой войны. Яблони зацвели, вишни. Водопровод работает почти круглосуточно. И карточки не нужны – в лавках полно еды. Ты уже позабыл, как выглядит моя сестра.

– Было бы хорошо, чтобы ты к ней поехала.

– А ты?

– Слишком много работы. Он ласково заглянул ей в лицо. – Поезжай, старушка, в Берлине неспокойно. Бомбёжки только усилятся. Поезжай.

– Нет, – голос Норы стал твердым, – никуда без тебя я не поеду. И хватит об этом.

Гесслиц тяжело вздохнул. Медленно раскурил сигарету, кряхтя, поднялся и выглянул в окно, приоткрыв штору. По пустой тёмной улице в направлении тускло освещённой пивной, подпирая друг друга плечами, брели смутные пьяницы.

– И всё-таки было бы лучше, чтобы ты уехала, – повторил он.

– Ты будешь принимать ванну? – беспечным тоном спросила Нора. – Сегодня дали вдруг воду.

– Позже, – сказал он.

– Поторопись, – Нора занялась чисткой сковороды, – вчера, когда ты дежурил, на три часа отключили электричество. А сегодня есть и то и другое. Какая радость!

В глубине улицы остановилось такси. Из него вынырнула тёмная фигура и исчезла в пивной. Вновь загорелись фары, машина уехала.

– Пойду-ка я выпью пива, – буркнул Гесслиц и, не дожидаясь отклика супруги, решительно вышел из дома. Заметно прихрамывая на левую ногу, Гесслиц заковылял в пивную, именуемую «Чёрная жаба», куда он ходил последние четверть века, с того момента, когда здесь была наспех возведена неказистая постройка и семья Ломмерцхайма открыла в ней немудрёную закусочную. Её владелец рыжий Ханс, известный под кличкой Ломми, прославился, когда на просьбу закрыть своё заведение на спецобслуживание, поскольку в него решил наведаться сам Гинденбург, пожелавший увидеть своими глазами, как живёт простой народ, он якобы ответил отказом, заявив: «Мы открыты всегда и для всех». Правда это или нет, но легенда сделала заведение Ломми популярным в Кройцберге и работала на его кошелёк до сих пор. Во всяком случае, первое, что видел посетитель, заходя в «Чёрную жабу», был большой фотопортрет бывшего рейхспрезидента, висящий над барной стойкой.

Кивнув Ломми, который, завидев его, сразу стал наливать литровую кружку «Берлинер киндль», Гесслиц прошёл в дальний угол и плюхнулся за стол против крепко сложённого блондина в потёртой кожаной куртке авиатора. Звали блондина Оле Дундерс, он был фольксдойч, из латвийских немцев, по отцу – латыш, по матери – чистокровный русский из староверов, что являлось глубочайшей тайной, поскольку во всех документах его матерью значилась немка Аннемари Дитрихс. Будучи комиссованным по причине контузии, Оле числился за гаражным управлением Германского трудового союза, выполняя ремонтные работы, связанные в основном с грузовым транспортом, отчего его пальцы всегда были покрыты въевшимся тёмным налётом.

В ожидании пива Гесслиц решил развлечь Оле.

– Хочешь анекдот? – спросил он.

– Давай.

– Значит так: в полицейском участке звонит телефон: «Полиция, скорее приезжайте! Тут подрались педерасты и проститутки!» – «Ну и как там наши?»

Гесслиц призывно хохотнул, но от Оле не последовало никакой реакции. В его голубых глазах так и застыло вопрошающее спокойствие. Вилли смущённо примолк.

С кружкой, объятой стекающей пеной, подошёл Ломми, в сиреневой бабочке и старом, мокром, потрескавшемся фартуке – Ломми наливал пиво с небрежной щедростью, разбрызгивая его во все стороны.

– Слушай, Ханс, хочешь, хороший анекдот расскажу? – обратился к нему Гесслиц.

– Хороший? – недоверчиво уточнил Ломми. – Ну, если хороший, рассказывай.

На всякий случай Гесслиц хохотнул и принялся излагать:

– Звонит в полицейском участке телефон: «Приезжайте скорее! Здесь дерутся педерасты и проститутки!» – «Ну и как там наши?»

После сурового молчания Ломми без тени улыбки заметил с неистребимым швабским акцентом:

– Ну, и что от вас ждать? Быки они и есть быки. Даже шутить по-человечески не умеете.

– Да у нас все участки третий день ухохатываются! – возмутился Гесслиц. И тогда только, глядя на его растерянную физиономию, Оле не сдержался и прыснул от смеха.

Вилли Гесслиц был полицейским. И не просто полицейским, а старым, прожжённым быком. Он начинал с уличного патрулирования в двадцатых, ловил бандитов, стоял в оцеплении, громил опиумные притоны и вербовал проституток. К закату Веймарской республики Гесслиц уже сам командовал теми, кто рисковал головой на неспокойных улицах Берлина. Будучи криминальинспектором, он не чурался грязной работы, вникая во всё самолично, что вызывало уважение по обе стороны правопорядка.

Именно тогда, на пике событий, повернувших рейх к нацизму, Гесслиц познакомился с комиссаром отдела по борьбе с наркотиками Артуром Небе, прикрыв его в громком деле о пропаже килограмма кокаина с полки вещественных доказательств уголовной полиции. Небе не забыл услуги и позже, став начальником V управления РСХА – криминальной полиции рейха (крипо) – в звании группенфюрера СС, взял Гесслица к себе.

С этого момента доверие между ними все время росло. Ко времени начала Восточной кампании Гесслиц, сохранив за собой право участия в резонансных делах, стал доверенным лицом группенфюрера и порученцем в скрытом диалоге с оппозиционными офицерами в абвере. Как многие в рейхе, Небе понимал, что Гитлер ведёт Германию к катастрофе и в этой катастрофе выживут не все. Небе хотел выжить. Именно поэтому в окружение начштаба абвера Остера, ищущего взаимопонимания с англосаксами, стала поступать информация из внутреннего круга СС. Для Небе это не было делом принципа. Осторожно, на ощупь хитрый лис искал прямого контакта с теми, кто рано или поздно станет судить немцев судом победителя. И в этих поисках Гесслиц был незаменим.

Выпив треть кружки, Вилли вытер салфеткой пену с губ и тихо, стараясь совпасть с шумом в зале, хмуро сообщил:

– Значит так, пришла шифровка из Центра. Просят ускорить работу с источниками, связанными с урановыми исследованиями. Хотят узнать содержание доклада Гиммлера по чудо-оружию, который он передал фюреру 14-го. И ещё. Надо выяснить, как далеко продвинулась в этом направлении разведка союзников. – Он замолчал. Потом добавил: – Это всё. В конце стоит «Зеро». Особая срочность.

– Ого, – охнул Оле.

Гесслиц молчал, глядя в стол.

– Мы же не физики, – покачал головой Оле. – Что мы можем? Только топчемся на одном месте. Дали бы нам физика, что ли… Не знаю, как у союзников, а у нас пока пусто. Там СС, носа не просунуть… Сколько пытались уже, чуть не сгорели. Это же надо самим там работать, понимать, чтобы хоть что-то…

– У нас есть задание, дружок. Мы должны его добросовестно выполнить. Точка. Передай текст Баварцу.

Оба замолчали.

– Может, с англичанином выйдет? – Оле на всякий случай улыбнулся. – В Лейпциге большая лаборатория. Может, там и есть ключ? Может, и правда он вышел на Эбеля?

По скулам Гесслица прокатились желваки:

– Когда встреча?

– Десятого, в час. На рыночной в Панкове. Там людно в это время, обеденный перерыв. Он знает меня в лицо. Мы пройдём в кафе «Лютер», где будет ждать Баварец.

– Опасно.

– Да… Но такой шанс. Прямиком в берлогу к Вайцзеккеру. И потом: он же назвал пароль. Говорит, потерял связь – радистов загребли на фронт. Похоже на правду.

– Мы не успеем проверить.

– Я считаю, надо рискнуть. Ничего другого у нас сейчас всё равно нет.

Оба знали, что самое дорогое и самое непоправимое в работе разведчика – это доверие. Доверие – но не доверчивость.

После долгой паузы Гесслиц кивнул головой и загасил сигарету:

– Хорошо, Оле. Будь осторожен.

Возвращаясь домой, Гесслиц хромал больше обычного: вдруг разболелась нога. В июне 41-го Небе возглавил айнзацгруппу В, направлявшуюся в оккупированную Белоруссию исключительно с одной задачей – истребления евреев, цыган и коммунистов, – и первым, кого назначил своим помощником Небе, был Гесслиц. Чтобы не ехать, Гесслиц организовал уличную потасовку с перестрелкой, которую он якобы пытался пресечь, и шальная пуля впилась ему в ногу. Правда, угодила она в кость, разорвав сухожилие. Целевая группа смерти уехала без него, доверие Небе не пошатнулось, а нога так и осталась покалеченной.

Гесслиц возвращался домой и думал, чего им ждать от внезапно свалившегося на их голову союзника по фамилии Шварц?

Далем, резиденция рейхсфюрера СС,

27 мая

Обед на вилле Гиммлера в фешенебельном берлинском пригороде Далем проходил по единожды принятому и никогда не нарушавшемуся распорядку. Два денщика в фартуках поверх белых кителей по-военному чётко вносили блюда и забирали использованную посуду. Скромный стол не отличался разнообразием, он предсказуемо состоял из мясного бульона, шницеля с картофельным пюре и яблочного сока. Гиммлер любил повторять, что во время войны жизнь в тылу не должна отличаться от жизни в окопах. Предельно щепетильный в денежных вопросах, не истративший ни единого пфеннига, выходящего за пределы официальных 24 тысяч марок в год, он презирал неутолимую страсть к роскоши Геринга, Геббельса и покойного Гейдриха. «Моя мечта – умереть бедным», – говорил Гиммлер, и в этом не было ни капли позёрства. Все доходы от коммерческой деятельности СС уходили на нужды «чёрного ордена», на содержание лагерей, научные исследования, помощь раненым, на вдов и осиротевших детей эсэсовцев.

Не разделявший подобного аскетизма Шелленберг тяготился застольями у своего шефа, но делал вид, что испытывает удовольствие от угощений и обстановки холодного практицизма, пронизавшего быт рейхсфюрера. Впрочем, сама столовая, в которой происходило действо, производила благоприятное впечатление. Выкрашенные в терракотовый цвет стены удачно гармонировали с массивными тёмно-коричневыми консолями, а керамическая облицовка старинной печи в цветах и узорах смотрелась даже легкомысленно.

За обедом, как обычно, говорили обо всём, кроме служебных дел, и это тоже относилось к своду традиций, коему неукоснительно следовал рейхсфюрер. На сей раз речь зашла о методах, которыми утверждали свою власть Фридрих Великий и Генрих I Птицелов. Гиммлер считал, что положение Генриха накануне битвы с венграми при Риаде было сходным с нынешним положением фюрера перед сражением на курско-орловском рубеже. Фридрих с таким выбором не сталкивался и потому был мягче. При этом Гиммлер заметил, что, в отличие от Птицелова, располагавшего сильной, отдохнувшей армией, в распоряжении Гитлера оказался потрёпанный, нерешительный вермахт с мягкотелыми генералами. «Исход этой битвы сомнителен», – неожиданно сказал Гиммлер и отложил приборы, задумавшись. Шелленберг не стал возражать. Стараясь акцентировать внимание шефа, он вывел разговор на стратегический талант Генриха, особенно по отношению к венграм, которым армия саксонского герцога уступала по всем параметрам. Чтобы не потерять королевства, Птицелов заключил с венграми девятилетнее перемирие, позволившее ему, несмотря на выплату большой ежегодной дани, накопить силы и победить мадьяров при Риаде. Шелленберг внимательно посмотрел в непроницаемое лицо шефа. Тот, помолчав, заметил, что военная хитрость всегда предшествует дипломатической, и, допив свой кофе, закурил сигару.

В течение последовавшего за тем двухчасового совещания Шелленберг напряжённо размышлял, насколько приемлемо вывести Гиммлера на прямой разговор именно сейчас. Безусловно, это был хоть и тонко просчитанный, но всё-таки риск, и ничто не могло умалить его непредсказуемой опасности. Вместе с тем довольно близкие отношения, установившиеся между ними за последний год, допускали резерв доверия, позволявший без роковых последствий либо продвинуться дальше в нужном вопросе, либо отступить назад, либо остаться на месте, объяснив его обсуждение попыткой взвесить все за и против.

Ровно в четыре часа Гиммлер прервал совещание. Он должен был лететь в полевую ставку СС «Хохвальд», самолёт ждал его на аэродроме Темпельхоф в восемь. Чтобы лишний раз прогуляться по парку, Гиммлер иногда приказывал водителю ждать его с обратной стороны виллы. Шелленберг навязался ему в компанию.

– Зная ваши привычки, я тоже решил бросить машину с той стороны, – улыбаясь, пояснил он.

Они пошли по вымощенной серым камнем тропе. Неожиданно Гиммлер замер возле небольшого муравейника.

– Вот, Шелленберг, – сказал он, глядя на копошащихся насекомых, – вы считаете, что ваша жизнь бесценна и важнее жизни всех этих тварей, вместе взятых. Однако в понимании даже одного из этих муравьёв или собаки, что лает где-то там, или вон того воробья ваша жизнь существенно менее ценна, чем каждого из них. Не странно ли это?

– Странно, рейхсфюрер, – согласился Шелленберг. – Но их мнения никто не спрашивает.

– А вашего? – Гиммлер ободряюще усмехнулся. – Это шутка, штандартенфюрер… Идёмте. У меня мало времени. Вы хотите что-то сказать.

Юмору Гиммлера была присуща некая зловещая зашифрованность, понимать которую можно было по-разному.

– Рейхсфюрер, – начал Шелленберг деловым тоном, – мне нужна ваша негласная резолюция. И вот в каком вопросе.

– Вы поэтому решили поговорить со мной на улице? Боитесь прослушки?

– От вас ничего не скроешь.

– Будьте кратки, Шелленберг.

– Конечно. Так вот, вам, безусловно, известно, что высокопоставленные чины в окружении Канариса – не все, но их число постоянно растёт – прилагают усилия, чтобы выступить против режима национал-социализма. Они постоянно расширяют прямые связи с англо-американцами, пытаясь договориться с ними о будущем рейха. Пока союзники не очень-то им доверяют. Но это пока.

– Чего они хотят? – отрывисто спросил Гиммлер.

– Они хотят голову фюрера.

– В каком смысле?

– В идеале они хотели бы его судить.

– Но вы понимаете, что это невозможно.

– Конечно, рейхсфюрер. Однако со временем пожелания могут меняться. Дело не в том, что мы их не трогаем. Дело в том, что их не трогает Мюллер, которому тоже много чего известно.

– Говорите яснее.

– Не секрет, что Мюллер чуть ли не ежедневно носит доклады фюреру через вашу голову. Он прекрасно понимает, что военная удача может и не вернуться. И буду с вами откровенен: меня тоже терзают такие сомнения. Мюллер ищет покровителя. Он ждёт, когда власть рухнет под натиском ренегатов из вермахта, чтобы передушить их, как штурмовиков Рема, и перехватить инициативу.

– Я так понимаю, что этого ждёте и вы.

– Мы, рейхсфюрер, – мягко поправил Шелленберг. – Если позволите, мы… Важно, чтобы в случае такого развития говорили с нами, а не с теми, кого обхаживает Мюллер. И ещё. Даже эта сволочь Риббентроп, и тот располагает активным дипломатическим аппаратом, не говоря уж об абвере. У нас такого контакта до сих пор нет. Мы, конечно, работаем с источниками и в Стокгольме, и в Берне, но нам пока не верят.

– Что же вы предлагаете?

– Найти надёжный канал связи, которому безусловно доверяют западные союзники, чтобы иметь возможность контролировать ситуацию и, по необходимости, управлять ею.

– Иными словами, если отбросить эвфемизмы, вы предлагаете за спиной фюрера открыть канал сепаратных переговоров с врагом?

Повисла напряжённая пауза.

– Не рано ли? – спросил наконец Гиммлер.

– Думаю, в самый раз.

Голос Шелленберга не дрогнул.

– Открыть торг – не означает договориться. Это – процесс.

– А что вы можете им предложить?

– Зависит от того, как будет развиваться ситуация. Однако надо понимать, что чем дальше, тем меньше остаётся того, что бы они согласились принять… И это предмет наших размышлений.

– А по сути?

– Мы будем интересны им в качестве тарана против большевизма. Тот, кто окажется у власти в случае… неожиданного исхода, получит ключи от будущего Германии. Я бы хотел, чтобы этим человеком были вы.

– Так какая же резолюция вам нужна? – По холодному, одутловатому лицу Гиммлера нельзя было ничего сказать о его чувствах.

– Мне будет достаточно того, что вы об этом знаете.

Завидев приближающегося рейхсфюрера, его телохранитель вытянулся во фрунт; водитель предусмотрительно открыл дверь бронированного «мерседеса». Прежде чем сесть на заднее сиденье, Гиммлер сверкнул очками в глаза Шелленбергу и задумчиво произнёс: