Как блудный муж по грибы ходил

– Простите, а кто вы по специальности?

– Обивщик дверей. Но по призванию я борец за лучшее!

– Борьба за лучшее – понятие очень относительное! – ответил профессор (его голос обрел полноценную академическую снисходительность). – Я уже показал вам, что разрушение – один из способов совершенствования. Так, например, нынешнее могущество Японии – результат ее поражения во Второй мировой войне…

– Выходит, ты за Ельцина? – хмуро спросил Гоша.

– Как человек он мне отвратителен: тупой номенклатурный самодур. Но что ж поделаешь, если История для созидательного разрушения избрала монстра. Иван Грозный и Петр Первый тоже были далеки от идеала…

– А квартирку-то в центре Степногорска вспоминаете? – ехидно поинтересовался Гоша.

– Вспоминаю, конечно. Но давайте взглянем на проблему sub specie aeterni, как говаривал Спиноза.

– Переведите для идиотов! – попросил Каракозин.

– Простите, увлекся. Взглянем на эту ситуацию с точки зрения вечности. Солженицын прав: зачем нам это среднеазиатское подбрюшье? А вот если русские с окраин будут и далее возвращаться на историческую родину, то Россия хотя бы частично восстановит свой разрушенный катаклизмами XX века генофонд… Эта амбивалентность явления, надеюсь, понятна?

– Понятна, – кивнул Гоша. – Нас гребут, а мы крепчаем!

– Подождите, подождите, – вмешался Башмаков. – Значит, я могу убить собственную жену, а если во втором браке у меня родится гениальный ребенок, то с точки зрения истории меня оправдают?!

– Ерунду ты какую-то городишь! – заволновался Гоша о судьбе своей сестрички Кати.

– Вы, конечно, привели крайний пример, но, по сути, так оно и есть!

– Это так перипатетики думают или Спиноза? – съехидничал Каракозин, которого профессор-непротивленец начал бесить.

– Нет, это мое мнение.

– Тогда приготовь пятнадцать долларов! – посоветовал Гоша.

– Зачем? – испуганно, вмиг утратив академическую безмятежность, спросил философ.

– Докладываю: в Бресте придут большие злые муравьи. Они тоже восстанавливают свой домик. Им надо заплатить, чтобы они твои часы и сковородки вроде муравьиных яиц не унесли. Ясно?

– Да, конечно… Накладные расходы предусмотрены. Но у меня просьба… Вы за меня… Я не умею, понимаете…

– В лапу, что ли, давать не умеешь? – ухмыльнулся Гоша превосходительно.

– Да.

– Как же ты тогда торговать собираешься?

– Не знаю.

– Давайте выпьем за амбивалентность! – предложил Рыцарь Джедай.

Вскоре Юрий Арсеньевич окончательно захмелел, начал излагать свою теорию геополитического пульсирования нации, но на словах «инфильтрация этногенетического субстрата» уронил голову на столик и захрапел.

В Бресте дверь купе отъехала. На пороге стояла молодящаяся крашеная блондинка в таможенной форме. Она окинула пассажиров рентгеновским взглядом. Но Каракозин, точно не замечая ее, продолжал петь под гитару:

Строгая таможенница как-то подобрела и песню дослушала до конца. Джедай отложил инструмент, посмотрел на вошедшую, схватился за сердце и объявил, что всегда мечтал полюбить женщину при исполнении. Таможенница улыбнулась нарисованным ртом и спросила:

– Ничего неположенного не везете?

– Везем, – с готовностью сознался Каракозин.

– Что?

– Стратегические запасы нежности. Разрешите вопрос не по уставу?

– Ну!

– Как вас зовут? Понимаете, я японский шпион. У меня секретное задание – выяснить имена самых красивых женщин в Белоруссии. Если я не выполню задание, мне сделают «кастракири»…

– Что?

– Самая страшная казнь. Хуже, чем харакири, в два раза…

– Ну, говоруны мне сегодня попались! – засмеялась женщина и заправила прядь под форменную фуражечку. – Лидия меня зовут.

– Как вино! – мечтательно вздохнул Джедай.

– Как вино, – многообещающе подтвердила она. – А багаж все-таки покажите!

Гоша, изумленно наблюдавший все это с верхней полки, мгновенно спрыгнул вниз и, подхалимски прихихикивая, начал показывать содержимое баулов. Лидия для порядку глянула багаж и лишь покачала головой, обнаружив под пластмассовым цветником промышленные залежи американских сигарет «Атлантис» и бутылки с национальной гордостью великороссов – водкой.

– А этот? – Таможенница кивнула на Юрия Арсеньевича, спавшего тем безмятежным алкогольным сном, после которого страшно болит голова и трясутся руки.

– А это профессор. Он книжки везет, – объяснил Джедай и кивнул на багажную нишу, откуда свешивались лямки огромной сумки.

Гоша, успевший вернуться на свою верхнюю полку, сделал Каракозину страшные глаза и даже крутанул пальцем у виска.

– Какие еще книжки? – удивилась таможенница.

– А вот – образец! – Джедай взял со столика и протянул ей «Перипатетиков».

– Боже, чем только люди не торгуют! Совсем народ дошел… – не по уставу вздохнула Лидия и, бросив на Рыцаря шальноватый взор, вышла из купе.

Следом за ней Гоша вытолкал и Джедая, предварительно сунув ему в руки сложенные в маленькие квадратики доллары. Тот вернулся минут через десять со следами помады на щеке и молча отдал сдачу.

– Смотри-ка, на пять долларов меньше взяла! – изумился Гоша.

– Любовь с первого взгляда! – поддел Башмаков. – Что же дальше будет?

– Ничего не будет, – вздохнул Каракозин и грустно уставился в окно.

Тем временем состав загнали в специальное депо и стали поднимать на домкратах, чтобы заменить колеса.

– А вы знаете, почему у нас железнодорожная колея шире? – спросил Башмаков.

– Кажется, царь Николай Первый так распорядился? – предположил разбуженный философ.

– Совершенно верно. Инженеры его спросили: будем как в европах дорогу строить или шире? А он им и ответил: «На хер шире?» Вот они и сделали почти на девять сантиметров шире…

– Всего-навсего? – удивился Башмаков.

– Я думаю, это просто исторический анекдот, – заметил Юрий Арсеньевич, облизывая пересохшие губы.

– Анекдот не анекдот, а птица-тройка навсегда обречена менять колеса, чтобы въехать в Европу! – Джедай глянул из снующих внизу железнодорожников.

– Пожалуй, – согласился философ. – Чаадаев сказал однажды: «…Мы никогда не будем, как они. Наша колея всегда будет шире…»

– И длиннее! – добавил сверху Гоша.

– Разумеется, – подтвердил профессор. – А как вы полагаете, у проводников есть пиво?

– Лучше чайком! – посоветовал Башмаков. – Сидите, я принесу.

Когда он воротился, неся в каждой руке по два стакана, спор в купе продолжался.

– А почему именно мы? – возмущался, свесившись с верхней полки, Гоша: после кодирования он стал страшно нетерпим к чужим мнениям.

– А почему они? – не соглашался Джедай.

– А почему мы должны делать колею уже?

– А почему они – шире?

– Может, нам еще на ихний алфавит перейти?

– Может, и перейти!

– По сути, – примирительно сказал философ, радостно отхлебнув чайку, – вы сейчас повторяете давний спор славянофилов и западников. Западники, фигурально говоря, считали: хватит играть в особый путь, мы должны сузить колею, чтобы беспрепятственно въезжать в Европу и со временем влиться в мировую цивилизацию! А славянофилы им возражали: нет, широкая колея – наша национально-историческая особенность и менять ничего не нужно. А Европа, если хочет с нами дружить, сама пусть свою колею расширяет… Каждый по-своему прав, а в итоге – тупик!

– Нет, должен быть какой-то выход, – твердо сказал Джедай. – Просто крутой поворот иногда издали кажется тупиком.

– Смотри на своем крутом повороте яйца не потеряй! – пробурчал Гоша, подозрительно принюхиваясь к чаю.

– А нельзя ли так, – предложил Олег Трудович. – Они на четыре с половиной сантиметра свою колею увеличивают, а мы на четыре с половиной убавляем свою.

– Олег Толерантович, тебе надо в Кремле заседать, а не «челночить»! – захохотал Каракозин.

Колеса переставили, и они покатили дальше – в Польшу. На смену свеженьким церквушкам, полуразвалившимся деревням, раскисшим грунтовкам и раскидистым колхозным полям явились костлявые костелы, глянцевые после дождя шоссейки, аккуратные домики под черепицей и мелко нарезанные обработанные участки.

В Варшаве они расстались. На прощание многоопытный Гоша посоветовал профессору:

– Цену не спускайте, пока не начнут гнать в шею. «Котлы» водонепроницаемые?

– Только одна модель, остальные проницаемые.

– Плохо, – покачал головой Гоша.