За все, чем мы дорожим

– «Не бойся, сердце, не грусти! Туда, где мрак сомкнется, вслед солнцу смело нисходи, из мрака день вернется…».

Такие голоса Жану не в каждой опере доводилось слышать. Он замедлил шаг, потом и вовсе остановился – уйти отсюда, не дослушав, было выше его сил. Голос смолк, и из окна выглянула миловидная девушка примерно одних лет с Жаном – черные локоны до плеч, смеющиеся карие глаза, слишком смуглая для сомбрийки кожа. Вероятно, уроженка Азуры или далекого Маринеска, кто знает. Жан понял, что она смотрит на него, и поаплодировал.

– Браво! Жаль, цветов нет, так бы подарил с удовольствием.

– Ой, что вы! – девушка чуть смутилась. – Очень мило с вашей стороны, но это же просто упражнения, я даже еще не распелась толком.

И добавила с не слишком скрываемой гордостью:

– Я и не так могу.

– А как еще можете? – тут же спросил Жан. Мелькнула мысль, не примут ли его за навязчивого ухажера, но сейчас это волновало его меньше всего на свете. Впрочем, кажется, девушка поняла его правильно.

– Ну, например… Послушайте, а может, вы зайдете? А то становится сыровато, и всерьез петь на таком воздухе не очень полезно. Мне, правда, угостить особо нечем, хотя вроде еще оставался ромашковый чай и печенье.

– С удовольствием, – кивнул Жан. – Спасибо за приглашение. Я как раз шел с работы, торопиться особо некуда, живу пока один. Да, меня зовут Жан. Жан Сагредо. А как вас зовут, чудесная?

– Флёр Андриотти, – судя по всему, девушка присела в реверансе. – Можно просто Флёр. Тоже живу одна, учу детей музыке, но собираюсь пробоваться в оперу, это моя, так сказать, специальность. Да вы заходите, моя дверь прямо рядом с вами, с лестницы направо.

Расположившись в маленькой комнате, похожей на шкатулку с драгоценностями – тем более что, когда Флёр закрыла окна, на стенах заиграли блики от цветных вставок в стеклах – Жан спросил:

– Где же вас так петь научили? Я такое пение слышал только у местных корифеев, а вы так молоды.

Флёр ответила не сразу. Ее голос звучал смущенно.

– Дома. На Терре. Я беженец.

Жан опустил глаза:

– Ох, простите, если расстроил. Давно на Сомбре живете?

– Ничего страшного, – улыбнулась Флёр, – я уже осваиваюсь. Я здесь всего полгода. Вот только-только жилье нашла, а то у третьезаветников обитала. Они меня приютили и уроки нашли, а теперь вот дали контакты здешней оперы, пойду на прослушивание. И вообще, я вам оперу обещала, а не историю моих бедствий.

Она засмеялась, и Жан вздохнул с облегчением. Конечно, нелегко признаться в своем происхождении, когда на Сомбре еще свежа память о прорыве терранской блокады. Но Жан был абсолютно гражданским человеком, и он был рад, что с ним Флёр, кажется, чувствует себя свободно.

А потом Флёр запела, и стало понятно, что услышанное из окна и вправду было всего лишь упражнением. Жан признался, что очень любит докосмическую оперу, особенно Моцарта.

– Очень рада, что вижу ценителя, – сказала Флёр. – А хотите послушать конкурс вокалистов, где я буду выступать?

– О, с удовольствием! – воскликнул Жан. – А можно мне с собой парня привести? Он тоже меломан, но оперы почти не знает, я его просвещаю.

На лице Флёр легкое удивление сменилось выражением «ага, теперь понятно», и она с улыбкой ответила:

– Конечно, никаких проблем! Я спрошу, можно ли записать на меня двух гостей, если нет, запишем на Николь. Это мать моей ученицы, тоже поет, но сама учить не взялась – говорит, собственных детей обучать сложнее всего.

Второе приглашение дали без проблем, и через несколько дней Жан привел Леона в концертный зал. Леон в костюме чувствовал себя неловко и ворчал, что выглядит как драный сапог на трюмо – кажется, это была любимая присказка космофлота. Это услышала Флёр, уже собиравшаяся выходить на сцену, и шепнула:

– Если и сапог, то очень элегантный и явно военного образца!

И убежала, прежде чем Леон нашелся с ответом.

Конкурс Флёр выиграла. Насколько понял Жан, теперь ей причиталась солидная денежная премия, а еще эта победа давала ей хорошие шансы попасть в труппу штормградской оперы. Николь, про которую упоминала Флёр, заняла четвертое место. Она оказалась обладательницей очаровательного колоратурного сопрано. После объявления результатов она со смехом сказала Флёр:

– Видишь, я знала, кому доверить Алину!

Та самая Алина, вертлявая темноволосая девочка, невероятно похожая на мать, сидела в зале и громко хлопала всем участникам. Услышав про победу Флёр, она погрустнела:

– Вы, наверное, теперь не сможете заниматься с учениками?

Флёр погладила ее по голове:

– Конечно, если с оперой все сложится, мне придется сокращать число уроков. Твоя мама тоже отличный преподаватель, передам кого-нибудь ей. Но самых любимых учеников я никуда не отпущу!

Алина гордо задрала нос.

– Но все-таки, как ты узнала, что сапог именно военный? – поинтересовался Леон, когда они с Жаном повели Флёр отмечать победу в «Лунную дорожку».

– Так видно же, – улыбнулась Флер. – И осанка, и походка, ну и потом – военных я, что ли, не видела? Даже больше, чем хотелось бы.

Леон настороженно поднял бровь.

– Офицерская семья?

Жан деликатно дал ему знак не развивать тему.

– Эээ… извини, если я что-то не то сейчас спросил.

– Да нет, ничего, – вздохнула Флёр. – Не знаю, говорил тебе Жан или нет, но я родилась на Терре. Моя семья… попала в очень большие неприятности, мне удалось бежать. Я уже могу вспоминать об этом, но детали… давайте не в этот раз. Жан, налей еще вина, пожалуйста.

Жан подлил вина всем.

– Правда, извини, не хотел расстроить, – сказал Леон. – Я слышал про такое, наши корсары подбирают на транзитных станциях людей, которым удалось сбежать с Терры. Так что тебе очень повезло, что тебя не догнали. И Сомбре тоже. Теперь вся Сомбра узнала про твой голос. Вот, кстати, и тост – за твой дальнейший успех!

Флёр радостно поддержала тост и выпила разом полбокала.

– Гулять так гулять, у меня уроков в ближайшие дни нет.

И задумчиво проговорила, обращаясь то ли к Жану и Леону, то ли к самой себе:

– На самом деле, я тогда как в трансе была, ничего не соображала. Иллюстрация к поговорке «дуракам везет». Наивная девочка из консерватории, кроме музыки ни во что не вникала никогда, и тут вдруг такие дела. Друг родителей меня буквально под мышку ухватил после концерта – и в космопорт, смену одежды и ту по дороге покупали. Он и договорился обо всем, я только и могла, что глазами хлопать. А здесь пастор Томмазо с женой приютили.

Леон еле удержался, чтобы не присвистнуть.

– Ничего себе. Но ты не рассказывай, если тебя это ранит. Вот еще не хватало – портить хорошему человеку праздник воспоминаниями о том, как пришлось из родного дома бежать.

– Вот именно, – подхватил Жан. – Давай лучше о будущем. У тебя теперь есть дом, друзья, ученики, а теперь вот еще и интересная работа появится. Будешь петь в театре, как всегда хотела. А мы будем приходить на спектакли. Ты какие цветы любишь?

– Вообще розы, – сказала Флёр. – У Лидии, жены пастора Томмазо, целый розарий. В хорошую погоду мы с детьми из общины занимались пением под розовыми кустами. Но большие букеты не люблю, стоят и вянут. Очень правильно, что здесь цветы берегут. Можно даже и не цветы, а мармелад, мне очень нравятся здешние сладости.

– Заметано! – подмигнул Леон.

Недавно

Темно-синее с серебром платье, которое помог выбрать Жан, было действительно великолепным. Открытые плечи, мягкие струящиеся складки, длина как раз такая, чтобы даже без каблуков не подметать пол. Жан смотрел на Габи, как художник смотрит на законченное произведение. Леон и вовсе, кажется, с трудом верил, что это и есть их старший медик. Но Габи продолжала озабоченно оглядывать себя в зеркало.

– Тебе что-то не нравится? – растерянно спросил Жан. Габи улыбнулась в ответ:

– Да нет, я просто сама себя в зеркале узнать не могу. И пытаюсь вспомнить, когда последний раз надевала платье. По-моему, это было еще в школе. А, нет, еще же был юбилей капитана, – Габи помрачнела. Жан поспешил ее отвлечь:

– А еще, мне кажется, сюда подойдет вот такой палантин. У тебя прекрасная линия плеч, но все-таки еще не очень тепло, и в здании театра бывают сквозняки.

– Вот это то, чего мне не хватало! – радостно воскликнула Габриэль. – У меня и всегда горло было слабым местом, тот пожар еще добавил. И вообще…

«И вообще с открытыми плечами я себя голой чувствую, – добавила она про себя. – Хотя красиво, ничего не скажешь». Сразу после возвращения на Сомбру Габи поймала себя на том, что носит даже еще более закрытую одежду, чем обычно. Хотя чего-чего, а своей фигуры стесняться ей не приходилось. Но сейчас за лишний заинтересованный взгляд в свою сторону хотелось убивать.

Впрочем, в театре Габи вскоре расслабилась. К ее удивлению, даже не пришлось подглядывать в либретто, чтобы понять происходящее. Музыка просто захватила и понесла с собой, и никакие докосмические заморочки не мешали следить за историей двух влюбленных, соединившихся, несмотря на все помехи. В антракте Габи выпила бокал азурианского игристого, а на удивленный взгляд Леона, знавшего, что старший медик практически никогда не пьет спиртного, вернула ему его же слова: «Раз уж переключаться, то на полную катушку!». И наконец перестала пытаться завернуться в палантин полностью, оставив его лишь слегка накинутым на плечи.

– Пойдем поздороваемся с Флёр, – сказал Жан после спектакля.

– А… это удобно будет? – замялась Габи. – Все-таки сразу после выступления…

– Я уже спросил, – с хитрой улыбкой ответил Жан. – Через некоторое время она выйдет на галерею. В конце концов, надо же подарок вручить!

Жан уже успел рассказать Габи, что Флёр обожает духи. Габи знала, что отец – постоянный клиент в роскошном парфюмерном магазине. Сама она парфюмерией пользовалась от силы пару раз в год, и это были самые нейтральные травянистые запахи, поэтому озадачила отца. Они как раз собрались поужинать в городе. Габи вручила отцу абрикосовый бренди, а потом сказала: «Слушай, мне тут хочется сделать подарок одной женщине, но не хочется дарить что попало. Она любит хорошие ароматы… но я как посмотрела цены на хорошее… нет, простому офицеру такое не по карману!». Жюль Картье традиционно возвел глаза к небу при упоминании «простого офицера», но очень обрадовался, что может чем-то помочь дочери. Так что на следующий день он прислал с курьером набор крошечных флакончиков, похожих скорее на цветные хрустальные подвески. Жан, который отлично разбирался не только в моде, но и в парфюмерии, пришел в восторг. И теперь он торжественно нес коробочку с набором, а Габи и Леон изображали при нем почетный караул.

– Вы с ума сошли! – всплеснула руками Флёр, но сияющие глаза ясно говорили, что подарок попал в самую точку. – Жан, ты все-таки псих! Это же целое состояние!

– Послушай, Флёр, если твой день рождения совпал со спектаклем – это же не повод его не отмечать! Я бы даже сказал, наоборот. И вообще, это подарок от нас троих. Кстати, позволь тебе представить – Габриэль Картье.

– Друг и товарищ по экипажу, – добавил Леон.

Габриэль привычно протянула руку для приветствия. Рукопожатие Флёр было нежным и легким.

– Рада познакомиться, – сказала Флёр. – Но, право, вы меня смущаете.

Тут она заметила булавку с жемчужиной на галстуке Жана.

– Ох, да откуда же такое роскошество?

– И за это снова спасибо Габриэль, – улыбнулся Жан.

– Тогда понятно, космофлот где только ни бывает. Хотя я даже представить не могу, где бы такое могло водиться, азурианский жемчуг гораздо мельче, ракуэнский обычно неправильной формы…

– Вы не поверите, но в Старых Колониях, – ответила Габриэль. Удивительно, но при улыбающейся Флёр упоминать их было совсем просто.

– Ого! – Флёр изумленно распахнула глаза. – Но разве с ними не потеряна всякая связь? Я еще… дома слышала, что они вне сети туннелей и нет никаких контактов…

– Как говорится, кто ищет, тот всегда найдет. Эээ… вы сказали «дома»? Так вы не сомбрийка? А Жан говорил…

Флёр пару секунд помедлила с ответом.

– Я сомбрийка, – наконец твердо произнесла она. – Родилась я на Терре, но с ней меня уже ничего не связывает. Я живу здесь пять лет, и теперь мой дом здесь.

«И думайте про меня что хотите», – говорило ее лицо. Габи подошла ближе:

– Простите невольную бестактность. Но как же… удивительно иногда повторяются истории. Я думала, капитан О'Рэйли – единственная, кого мне довелось знать лично. Она терранка. Причем не просто терранка, а бывшая террористка и шпионка. Что не мешает капитану О’Рэйли быть отличным офицером и прекрасным человеком. Военная история знает терранских солдат, щадивших побежденного противника, и сомбрийских офицеров, с которых перед строем срывали награды и лишали звания за жестокое обращение с пленными. Что до меня, мне без разницы, где человек родился и вырос. Хоть на Терре, хоть на Лехане, хоть вообще воспитан змеюками на Энкиду, – Леон фыркнул, – лишь бы вел себя как человек. И вообще, я офицер Космофлота, а не бездушная машина для убийства терран. Да и офицер-то не боевой.

– На машину для убийства вы определенно не похожи! – рассмеялась Флёр, сразу же расслабившись. – Но… кто вы тогда? По рукам я бы сказала, что врач… Если это, конечно, не военная тайна!

– Совершенно не тайна, – улыбнулась в ответ Габриэль. Флёр умела заражать своим настроением не только на сцене. – Я лейтенант медкорпуса, и, кстати, вы можете меня звать просто Габи. Или даже «ты можешь». Друг Леона и Жана – мой друг.

– С удовольствием буду на «ты»! – воскликнула Флёр. – Но давайте, может быть, отойдем в сторону? Я бы очень хотела послушать про Старые Колонии, но не на самом же проходе!

Насчет «прохода» Флёр, пожалуй, преувеличила. Галерея проходила вдоль стен фойе, и из-за низко висящих люстр там царил полумрак, так что большинство желающих побродить по зданию театра предпочитали другие места, да и многие уже разъехались. Скорее уж она заметила, как Габи кутается в палантин, вот и предлагает перебраться в более комфортное место. А, собственно, кто сказал, что надо оставаться в театре?

– У меня есть мысль лучше, – сказала Габи. – Может, выберем место, где можно приятно посидеть и отпраздновать твой день рождения? Я же правильно поняла, что он сегодня?

Флёр совсем по-детски захлопала в ладоши:

– Вот это подарок! Так, если я не совсем выпала из реальности… – она задумалась на несколько секунд, – завтра у меня день свободен, так что можно и гульнуть.

– Решено! – кивнула Габи, набирая в комме адрес. – Ага. Бронирую столик в «Морской королеве». Заведение приличнейшее и в то же время демократичнейшее.

– О, кажется, помню это место! Это же у них отличные королевские креветки?

– И не только они. Хотя с креветками они и правда творят шедевры. Помнится, на день рождения Люсьена, нашего навигатора, мы там заказали креветочное суфле. Вроде и мало его было, и такое оно было воздушное, а мы всей компанией объелись! Десерт потом с собой забирали. Леон, помнишь?

Леон радостно кивнул, а Флёр воскликнула с наигранным возмущением:

– Так, господа, прекращайте издеваться! Если вы так будете все это обсуждать, я умру от голода, не дойдя до места!

Все трое расхохотались. Габриэль поняла, что этот вечер ей не испортит даже непривычное платье.

Сейчас

Флёр встретила Габриэль на пороге небольшой квартирки недалеко от центра. Дома у неё было светло и уютно. Простая, но удобная мебель, незатейливый декор, не считая многочисленных светильников и ярких вставок в оконных стеклах – впрочем, такое любили многие сомбрийцы. Сама Флёр в простецком клетчатом платье и с распущенными по плечам черными локонами выглядела совсем иначе, чем при первой встрече. Впрочем, и Габриэль пришла отнюдь не в платье, а в одном из тех самых костюмов, которые Леон считал неотличимыми от мундира.

– Проходи, садись, – она широко улыбнулась. – Травяной чай готов. Печенье будешь? Тут поблизости недавно кондитерскую открыли, у них такое рассыпчатое печенье в виде ракушек – не заметишь, как съешь целый мешок.

Габриэль села на диван в гостиной. Флёр предпочитала морской стиль – комната в белых и голубых тонах, чехлы для мебели под старинную грубую парусину, диванные подушки с корабликами и ракушками, на стене картина – морской пейзаж с маяком. Все детали простые, милые и подобраны тщательно и с любовью. Габриэль почувствовала небольшой укол зависти. Ее собственная квартира, несмотря на огромные размеры, до сих пор выглядела необжитой. Как будто не подарили, а пустили переночевать, а она так и осталась. Отец тут, конечно, ни при чем, просто сама Габриэль чаще бывает на корабле, чем дома, а маленькая комнатка в казармах Академии, а затем крохотная каюта при медблоке – не те места, где заведешь много вещей. И изменять своим привычкам она не собиралась.

– Ты чего сидишь как сиротка на благотворительном обеде? – рассмеялась Флёр. Габриэль не заметила, как она пришла из кухни, прикатив столик на колесах. На столике стояли чашки, чайник и вазочка с печеньем, всё в красивых цветных узорах. – Честное слово, я сейчас начну думать, что ты меня боишься.

– Да нет, что ты такое говоришь, – Габриэль наконец улыбнулась. – Я просто не привыкла, что человек, которого я вижу второй раз в жизни, зовет меня в гости.

– Знаешь, я обычно тоже не зову в гости после первого знакомства, но ты – другое дело.

– Даже так?

– Ага. Леон и Жан в тебе души не чают – и не делай вид, что слышишь об этом первый раз, – подмигнула Флёр. – Вот я и решила узнать, кто же тот человек, которого они так любят. Видишь ли, эти парни – не просто мои лучшие друзья. Они – самые первые. На всей Сомбре.

– Кажется, я могу понять, – задумчиво произнесла Габриэль. – Сама я родилась на Сомбре, но не так давно к нашему экипажу присоединились несколько инопланетников, и я наблюдала, как они осваиваются. Конечно, первые контакты – самые прочные. Да что там… у меня самой до Академии друзей почти что и не было.

– Надо же! – удивилась Флёр. – Ты мне не показалась необщительной. Да и потом…

Она смутилась и замолкла. Габриэль испытующе взглянула на нее:

– Что «потом»?

– Да я сначала сказала, потом подумала. Это со мной бывает, так что извини заранее. Ты ведь совсем не выглядишь как… как представитель своей семьи. Да, я немного покопалась в сети, ну и вообще фамилия на слуху.

Габриэль поморщилась:

– И очень надеюсь никогда так не выглядеть.

– Ну вот, я что-то такое и заподозрила. Если честно, когда ты предложила отметить мой день рождения, я немного испугалась – все-таки я совсем не миллионер, и многие заведения в Штормграде мне просто не по карману. Но ты предложила совсем демократичный вариант, и одеваешься ты, оказывается, очень просто… В общем, ты совсем не Картье, и это здорово. Правда.

– Если бы не мой отец, – мрачно сказала Габриэль, – я бы давно сменила фамилию.

– Прости, если я в неприятные темы лезу… – виновато сказала Флёр. – Действительно, совсем недавно ведь познакомились…

– Да нет, все нормально. Можешь считать, что отомстила мне за расспросы о твоей биографии, – усмехнулась Габриэль. – Да и вообще…

Теперь уже она не договорила, но Флёр не стала переспрашивать. Хотя Габриэль и сама вряд ли могла бы это сформулировать. Просто она ощущала, что здесь ее поймут.

Совсем давно

Жизненные принципы Ирэн Феррар были крайне просты. У нее должно быть все лучшее. В конце концов, кто же еще этого достоин, если не она. Родом из небогатой семьи, она все же получила отличное образование, начала развивать собственный бизнес, была хороша собой и прекрасно воспитана. И то, что на нее обратил внимание преуспевающий делец Жюль Картье, приняла как должное. Она заслужила богатство, как же иначе? Заслужила роскошный дом, дорогие наряды, прислугу и не меньше двух детей. А лучше трех – чем они хуже каких-нибудь Враноффски? Конечно, этот дурацкий экзамен на родительство… Но, в конце концов, сдавать его только один раз. Ирэн еще в школе была отличницей, так что подготовиться ей не составило труда. Деньги же перестали быть для Ирэн проблемой с тех пор, как она вышла замуж за Жюля. А после получения наследства она и вовсе вспоминала времена, когда приходилось в чем-то себе отказывать, как давний дурной сон. Хотя бедной она не была никогда. Но Ирэн полагала, что приличный человек вообще не должен задумываться о деньгах, и не раз заявляла, что сомбрийские принципы экономии придуманы для нищих. Она не такая и не будет такой.

Здоровье у Ирэн было крепкое, да и Жюль не скупился на врачей, так что она без проблем родила Аньес, а через три года – Виржини. Правда, Ирэн не очень представляла, что ей делать с дочерьми, кроме как наряжать и баловать, зато тому и другому предавалась с удовольствием. А для готовки обедов, вытирания носов и постройки башен из кубиков есть специально обученные люди.

Жюль считал, что двух детей в семье вполне достаточно, но Ирэн настояла на третьем. Трое детей – это привилегия Великих Домов и наиболее состоятельных семей. К тому же она знала, что Жюль мечтает о сыне – может быть, в третий раз, наконец, родится мальчик? И Жюль уступил. Он всегда уступал жене в том, что касалось домашних дел.

Габриэль родилась через три года после Виржини. Ирэн не могла скрыть разочарования. Ведь все обследования обещали мальчика, как могла ошибиться «лучшая медицина Галактики»? Ну, по крайней мере, теперь она может гордиться тремя детьми. Для воспитания есть няни. Но Габриэль росла, и Ирэн все чаще ощущала, что младшая дочь ее раздражает. Она была не такой, как старшие. Не такой, как Ирэн представляла себе своих детей. Вообще какой-то не такой. Высокая и худая, вся в отца, совершенно равнодушная к нарядам и развлечениям, редко улыбается, не желает правильно вести себя в обществе… Впрочем, на тот момент изображать нежную мать Ирэн давно надоело, так что ее дети могли быть какими угодно, лишь бы не мешали ей. Не раз и не два она срывалась на нянь, приводивших к ней расхныкавшихся дочерей. За что им только деньги платят, неужели не могут справиться сами?

***

Жюль видел, что характер жены со временем сильно портится. Видел, что старшие дочери избалованы и не желают слушаться ни его, ни нянь – а их сменилось несколько, поладить с Ирэн и дочерьми, особенно старшими, могла далеко не каждая. Видел, что между сестрами множатся конфликты. Но до поры до времени не вмешивался. Он с головой ушел в работу, отнимавшую почти все время. Все как обычно – он зарабатывает деньги, Ирэн распоряжается домом. Братья и сестры конфликтуют почти всегда – Жюль помнил, как дрался в детстве с сестрой. А ведь выросли лучшими друзьями и прекрасно ладили, пока Карин не умерла от последствий сомбрийской болотной лихорадки. Смерть сестры глубоко потрясла Жюля, и он решил стать врачом и изобрести вакцину. Но врачом он оказался посредственным, и руководство клиники предложило ему не мучиться и получить финансовое образование. Жюль действительно чувствовал в себе гораздо большую склонность к финансам, чем к медицине. Значит, если он сам не может придумать вакцину, он найдет тех, кто сможет, и оплатит их работу. Лабораторию он строил почти что собственными руками, нашел энтузиастов – и проект выстрелил. Через несколько лет компания «Картье Фармаси» стала лидером рынка, а о болотной лихорадке уже почти не вспоминали. А ведь совсем недавно она была бичом континента.

Тогда Жюль и встретил Ирэн. И полюбил ее. За красоту, за образованность, за яркий характер. Сейчас он все больше понимал, что Ирэн лишь позволяла себя любить, самой ей от Жюля был нужен в первую очередь статус и, конечно, деньги. Но Жюль был не из тех, кто способен взять и все бросить. От своих обязательств он не отказывался никогда. Хотя бы в память о начале их отношений. И раз Ирэн сильнее привязана к старшим дочерям – он отдал свое внимание и заботу младшей. Тем более что она была так похожа на него и на Карин. В честь сестры он дал дочери второе имя – Габриэль Карин Картье. Ирэн никогда его не употребляла, зато он звал дочь «Карин» в знак того, что сейчас будет говорить о чем-то важном. Например, рассказывать ей о своей работе – старших сестер не интересовало, чем занимается отец, были бы новые платья, игрушки и развлечения. Габриэль слушала внимательно и никогда ничего не просила для себя, разве что самое необходимое. Жюль радовался, что хотя бы она его понимает, но непритязательность дочери порой огорчала его – он ведь так хотел сделать ей приятное.

Гроза разразилась, когда Габриэль было пятнадцать лет. Не желая просить у отца денег, она нашла подработку на каникулах и купила себе новый комм взамен вышедшего из строя. Простой, недорогой, но функциональный. По мнению Жюля – вполне достойный поступок. Но Ирэн пришла в бешенство. Она кричала, что такая дешевая модель позорит семью, что подрабатывать на каникулах – удел нищих, а потом просто вырвала у дочери комм и швырнула об стену. Еще и заявила в ответ на возмущение Габриэль, что ей здесь ничего не принадлежит. Габриэль взбесилась не меньше и перебралась жить на половину прислуги. Ирэн, похоже, все устраивало, лишь бы младшая дочь поменьше попадалась ей на глаза. Зато старшие принялись развлекаться кто во что горазд, называя Габриэль новой горничной и требуя прибраться в их комнатах. Разбитый нос Аньес и истерика Виржини, принимавшейся рыдать каждый раз, как с ней не соглашались, повлекли новую вспышку ярости Ирэн. В тот день Жюль впервые повысил голос на дочерей и применил санкции, заблокировав их счета. Вряд ли, конечно, они поняли суть его претензий – они, как и мать, считали работу чем-то почти постыдным. Но, по крайней мере, испугались и отстали от сестры. С Ирэн разговор был долгим и неприятным. Жюль напомнил ей, что такое поведение с собственной дочерью может привлечь к их семье внимание органов опеки. А к самой Ирэн – интерес психиатра. Жюль уже видел, что то, что в юности было ярким темпераментом, с годами оборачивается психической нестабильностью. Но до поры до времени щадил Ирэн, понимая, что, случись с ней госпитализация в клинику неврозов или, хуже того, пересдача экзамена на родительство, который она в своем нынешнем состоянии завалит – вся светская хроника будет пережевывать это до конца ее дней. А сплетен о себе и дочерях Ирэн боялась как огня. И они с Жюлем заключили договор – Ирэн ведет себя корректно, Жюль не позволяет их семейным проблемам выйти на свет. В доме воцарилось шаткое, но все же равновесие.