- -
- 100%
- +
– Это тебе не квартира в новостройке, да? – поддела его Ольга.
– Одно другому не мешает. Я бы не отказался от дачки тут.
– А твои родители развели бы здесь картошку.
– Если бы у меня были деньги, чтобы купить здесь дачку, мои родители могли бы на заднем дворе разводить что угодно.
Впрочем, сложно было представить, что на заднем дворе любого из этих роскошных домов кто-то любовно пестует на грядках укроп и огурцы. Здешние дачки, как легкомысленно обозвал их Никита, несмотря на то, что именно дачками по сути и являлись, не имели ничего общего с любимыми русскому сердцу халупами на участке в шесть соток. За ажурными заборами простирались тщательно подстриженные газоны, с балконов свешивались аккуратные цветочные гирлянды, кое-где во дворах имелись бассейны, сверкавшие ослепительной бирюзой, а на подъездных дорожках стояли машины, дорогие даже на вид. Ольга в марках автомобилей разбиралась слабо, но и дураку понятно, что вот это серебристое, с хищно вытянутым благородным капотом, стоит больше, чем три традиционных подмосковных участка, вместе взятые.
– Люблю красивую жизнь, – вздохнула Ольга. – Представляете, купить здесь домик? Ходить на ипподром, делать ставки на скачках, прогуливаться по набережной, загорать в полосатом шезлонге… А когда сюда на кинофестиваль приезжает Вуди Аллен, строить ему глазки.
– У тебя есть дядюшка-миллионер, который смертельно болен и хочет оставить все тебе? – улыбнулся Никита.
– А вдруг?
– Без дяди-миллионера тут не справиться.
Они прошлись по набережной, где деревянные доски настила пружинили под ногами, и Ольга полюбовалась на море, сизо-синее, все в белых барашках, и на широкую полосу желтого песка, по которому прогуливались жирные чайки размером с пуделя. Никита все демонстративнее поглядывал на часы, и пришлось возвращаться к машине. Но шли медленно, еле перебирая ногами, и перед одной из вилл Ольга не выдержала и остановилась.
Вилла была – как мечта. Белые стены. Мраморные вазоны. Портик – наверное, это называется портиком, Ольга точно не помнила, – но изукрашен он был, как Москва под Новый год. Лужайки, которые будто годами причесывала армия садовников. От этого веяло – нет, не столько богатством, сколько умиротворением и благосостоянием. Благосостояние – это ведь пребывание во благе, верно? Чувствовалось, что людям, обитающим здесь, жить хорошо. Просто, красиво и понятно, не то что мадемуазель Шульц из далекой России.
– Ну что, – серьезно и громко сказала Ольга, заявляя о своем намерении миру, – покупаем?
– А не маловат? – откликнулся Женька в том же тоне.
– Да вроде нормальный. Все, кто нужен, влезут.
– Я бы лучше взял вроде того, что дальше по улице, – Женька махнул рукой. – Чтобы и пространства кругом побольше…
– Хватит уже, – недовольно произнес Никита. Он с каждой минутой становился все мрачнее и неприятнее. То ли ему не нравилось, что друзья громко разговаривают, то ли музей манил невыносимо.
– Ну и подумаешь, – фыркнула Ольга и решительным шагом двинулась прочь от приглянувшейся виллы, не дожидаясь, пока догонят мужчины. Те догонять не стали, пошли сзади, вполголоса разговаривая о своем.
Тут оно и случилось.
Ольга шла по краю тротуара, помахивая сумочкой, захваченной с собой в расчете на покупку сувениров. Сувениры в такую рань не сыскались, а потому сумочка пригодилась исключительно для беспечного размахивания. И когда неизвестный тип попытался на бегу эту сумочку у Ольги отобрать, спасла только мгновенная реакция: если воруют, держи крепко.
Ольга взвизгнула и вцепилась в крепкие сумочкины ручки так, что они затрещали, однако выдержали. Тип, видимо, прекрасно оценивал диспозицию, а потому, заслышав позади тяжелый мужской топот, не повторил попытку отобрать чужое имущество и дал деру – только пятки засверкали. Ольга прижала к себе спасенную сумку, словно котенка.
Когда Женька и Никита подбежали, вора и след простыл.
– Ты как? – задал извечный мужской вопрос Ильясов. Мужики задают его даже тогда, когда ты лежишь на бронетранспортере кишками наружу и готовишься отдать жизнь за президента и родину. Ольга в кино видела.
– Нормально. – Она не слишком испугалась, просто противно стало. – Главное, сумка цела. Наличных там немного, а вот паспорт и карточки…
– Что полагается делать в таких случаях во французской глубинке? – спросил Никита у Женьки. – Идти в полицию?
– Имеет смысл, если Ольга запомнила напавшего. Ты запомнила, Оль?
– Да мелкий он, подросток, наверное, – вздохнула она, понимая, что толку от нее в полиции будет мало. – Я и разглядеть-то не успела, только кепку, очки темные, и куртка у него самая обычная, и джинсы…
– Отличные приметы, – саркастически заметил Никита, – преступника поймают в считанные минуты!
– Слушай, что ты такой противный! – обиделась Ольга. Сейчас Малиновский ее раздражал. – Меня практически жизни лишили у вас на глазах, а ты…
– Не лишили же, – резонно заметил Никита. – И не жизнь ему нужна была, а имущество твое. Все на месте? Тогда поехали. Вряд ли полиция станет с этим возиться.
– А если бы я его запомнила? – запальчиво возразила Ольга. Ответил ей Женька:
– Тогда имело бы смысл. Ты бы описала преступника, и местные полицейские стали бы его искать. Но по кепке и джинсам не получится… извини.
– Да не больно-то и надо.
– Идем уже, – сказал Никита.
И они пошли.
Устроившись на своем штурманском месте, Ольга зашуршала картой и распечатками.
– Может, навигатор включить? – спросил Женька. Он, по всей видимости, старался сгладить последствия неприятного происшествия и Никитину грубость.
– Ненавижу буржуйскую технику, – буркнула Ольга. – Так доедем. Ник, выруливай обратно, вон туда.
Она действительно не любила навигаторы, даже самые навороченные, и могла проложить маршрут хоть по пачке «Беломора», лишь бы не полагаться на механические мозги. Все навигаторы, с которыми Ольгу сводила судьба, отвечали взаимной нелюбовью и норовили то увести ее в чащобу через поля, то показывали старые, давно утраченные маршруты, то противным голосом ругались в самый неподходящий момент. Старая добрая автомобильная карта и распечатки с сайта «Мишелин» – и вуаля, маршрут готов. К тому же, не зря Женька так уговаривал Ольгу поехать: она обладала врожденным чувством направления, и даже если бы случилось ночью заплутать в полях, безошибочно вывела бы потерявшихся туристов на трассу.
– Сначала в отель заселимся или едем в музей? – спросил Женя, когда уже подъезжали к Кану.
Ольга уткнулась в помятые листочки.
– Никита, ликуй. Заселение только с пяти вечера, а сейчас начало двенадцатого. Минимум пять часов будем бродить по историческим местам.
– Больше. «Мемориал» закрывается в семь. – Как работают нужные ему объекты, Ник выучил наизусть.
Ольга промолчала, однако не испытывала особой уверенности, что сможет семь с лишним часов бродить по огромному музею и не устать при этом. К тому же, фанат военной истории тут один – Никита. И хотя всегда полезно узнать что-то новое, но всему новому есть предел.
Пропустить съезд нельзя было при всем желании: везде стояли указатели, и потому через некоторое время Никита остановил машину на обширной автостоянке рядом с музеем. «Мемориал» выглядел внушительно: здоровенное серое здание, рядом развеваются флаги разных стран, нежно-зеленые газоны уходят вдаль… Едва выйдя из машины, Ольга почувствовала плотный ветер с моря и улыбнулась.
– Здесь все-таки совсем иначе пахнет, правда?
– Идем. – Не интересующийся такими глупостями Никита нетерпеливо постукивал ключами о ладонь, ожидая, пока Женя вытащит из багажника свой рюкзак.
– Спокойно, битва давно закончилась, остатки от тебя не убегут, – безмятежно ответствовал Ильясов. Но на Никиту сарказм уже не действовал: оказавшись в непосредственной близости от вожделенного музея, Малиновский начисто растерял чувство юмора и был одержим единственным желанием: добраться до экспозиции.
Они и добрались.
Ольга и Женя, до той поры весело перебрасывавшиеся шутками, притихли. Здесь царила особенная тишина, в которой не чувствовалось безмятежности. Посетителей, несмотря на то, что на календаре было пятое июня, в «Мемориале» оказалось немного; а может, они просто рассредоточились по обширной территории.
Ольга раньше опасалась, что Никита будет непрерывно объяснять, сыпать датами и именами, однако Малиновский не произносил ни слова. Он переходил от экспоната к экспонату, от витрины к витрине, и губы его были плотно сжаты. И через некоторое время Ольге подумалось, что она чувствует то же, что и он: отголоски давнего ужаса войны.
Конечно, и сейчас на земле стреляют, в горячих точках непрерывно кого-то убивают, уровень преступности высокий, и у великих держав есть заветные чемоданчики с кнопками, нажатие которых приведет к атомной войне, но… Но та война, Мировая, с окончания которой прошло уже больше шестидесяти лет, – та война все равно кажется страшней. И хотя ее непосредственных свидетелей осталось совсем мало, похоже, та война въелась в генетическую память.
Иначе чем объяснить, что при виде улыбающихся солдатских лиц, при виде марширующих фашистов и свастики продирает дрожь? Как объяснить, что даже самые простые и вроде бы не страшные фильмы о войне до сих пор смотрятся так, будто стоишь на краю колодца и должна туда прыгнуть? Недавно по телевизору показывали «В бой идут одни старики» – и вроде бы нет там ничего из тех штучек, которыми режиссеры и мастера по спецэффектам пугают впечатлительную публику. Никто никого не жует с чавканьем, призраки не протягивают холодные руки, континенты не уходят под воду. Даже масштабных боев, в сущности, нет. Просто… кто-то не вернулся. «Махнул не глядя». Песня про смуглянку. Ольга ревела в три ручья, но оторваться не могла, хотя было жутко.
Жутко оттого, что люди могут такое делать с другими людьми. Оттого, что безвременная смерть становится привычным фактом, а жизнь – просто средством, позволяющим тебе драться за себя и других. Оттого, что на войну идут практически дети, еще не успевшие узнать, как огромен и прекрасен мир. Иногда им достается капелька любви, пронзительно-острой и словно бы нереальной на фоне смерти; а иногда не достается.
И после окончания Второй Мировой случалось немало жути – и война во Вьетнаме, и различные конфликты в Африке и странах третьего мира, и вечные взрывы в Израиле, и многое, многое другое, – но ни теракт 11 сентября, ни взрывы в московском метро, ни недавнее цунами в Японии не потрясали Ольгу так, как любой искренний отголосок Второй Мировой войны. Когда рушились небоскребы, Ольга сидела перед телевизором, прижав ладони к губам; когда сообщали о терактах, хотелось матом ругать проклятых смертников; когда широкая волна двигалась на японский берег и это транслировали по всем каналам и показывали в интернете, офис не работал и очень жалел японцев, но никто не рыдал, даже самые впечатлительные; а сейчас, глядя на фотографии, старые сумки и винтовки, Ольга чувствовала, как комок подкатывает к горлу.
И какая разница, что русских солдат здесь, на Западном фронте, не было. Какая, к черту, разница. Ольга переводила взгляд с одной фотографии на другую – противотанковые заграждения, которые заливают приливные волны, плоскодонные десантные суда, минные поля, вбитые в песок бревна и рельсы, проволочные заграждения, хищные дула пулеметов… Подробные описания высадки, списки солдат и техники, ржавчина на касках и котелках… Ольга остановилась рядом с Никитой, молча разглядывавшим какие-то бледно исписанные листочки, и взяла его ладонями за локоть. Малиновский повернулся к ней и шепотом спросил:
– Ты чего?
– Страшно, – созналась Ольга.
– Конечно, страшно, – спокойно согласился Ник. – Это же война.
– И тебе страшно?
– И мне.
– Ты поэтому сюда приехал?
– Я приехал сюда потому, что забывать не следует. – Он указал на деревянную табличку, украшенную грубо нарисованным черепом со скрещенными костями и надписью «Minen». – Этих гадов передавили. Но не факт, что не будут еще такие.
– Не накаркай, – буркнула Ольга и убрала руки за спину. Почему-то вспомнился утренний эпизод в Довиле и тип, пытавшийся украсть сумочку. Хотя масштабы, конечно, несопоставимы.
Никита пожал плечами и двинулся к следующему экспонату.
Часа через три, несмотря на потрясение темой и действительно превосходную экспозицию музея, Ольга почувствовала, что внимание притупляется. Ну в самом деле, предел для осмотра – около четырех часов, после непременно следует передохнуть. Никита же, казалось, не ведал усталости и готов был вчитываться в таблички и разглядывать экспонаты еще по меньшей мере дня три. Ольга переглянулась с Женькой, который последний час уже не фотографировал втихаря, а просто бродил, и позвала:
– Ник! Ты есть не хочешь?
– Нет.
– А мы хотим.
– Молодцы.
Малиновский стоял, согнувшись вопросительным знаком, над очередной запрятанной под стекло записной книжкой и отвечал, кажется, автоматически.
– Никит, сколько ты тут еще намерен пробыть?
Он, наконец, оторвался от созерцания экспоната и выпрямился.
– Я же сказал – пока музей не закроется.
– Если честно, мы с Женькой уже одурели, – храбро сказала Ольга. – Я уважаю твою любовь к истории, но ты не обидишься, если мы тебя подождем где-нибудь снаружи?
– Да чего вы паритесь? – удивился Никита. – Берите машину и езжайте в Кан, а за мной возвращайтесь к семи.
– Ты серьезно?
– Конечно. Зачем я буду вас заставлять? – Он вытащил из кармана ключи и протянул Женьке. – В семь на парковке.
Когда они выходили из музея, Ольга сказала задумчиво:
– Жень, ты был прав. Люди меняются. Раньше он нас ни за что бы не отпустил, да еще и обиделся бы, что мы не желаем гулять с ним дальше.
– А я тебе что говорил? Это самое и говорил. – Женя забросил рюкзак в багажник и обошел машину, чтобы сесть за руль. – Уф! Благородство нашего товарища не знает границ. Я бы чего-нибудь пожрал, а ты?
– А где куртуазность? Мы во Франции.
– Мадемуазель, – хмыкнул Женька, – не соблаговолите ли вы отобедать со мною?
– Соблаговолю. Давай рули вон туда. И не гони, тут ограничение скорости.
ГЛАВА 3
– О, Господи, я теряю голову в этом хаосе преступлений!
Я предчувствую, что если так будет продолжаться, -
промолвила госпожа Буонасье,
поднося ладони ко лбу, – я сойду с ума!
А. Дюма
– А знаешь, это моя первая автомобильная поездка за границей, – задумчиво сказала Ольга, когда они с Женей уже шагали по улице Кана. – До сих пор только по России рулили.
– Ты же вроде ездила в Италию, – заметил Ильясов.
– С Машкой, ага. Но мы машину не брали, все на автобусах и поездах. А если я в Германию еду, то по делам. Ну, и надо, чтоб водитель был.
– Получила бы ты, Оля, права, – рассеянно произнес Женька, прицеливаясь объективом-«телевиком» в очередную симпатичную башенку. – И проблема бы отпала.
– Ага, рулить и не пить? – возмутилась Ольга.
– А ты у нас, значит, алкоголичка? С утра пьешь?
– С утра не с утра, – сказала Ольга, высматривая что-то в конце улицы, – а днем начну. Женька, пошли во-он туда. По указателям.
– Пить? – Ильясов оторвался от фотоаппарата и растерянно заморгал.
– Дурак. Замок в ту сторону. Пошли.
Кан был местом, где можно ощутить терпкое, как кальвадос, очарование Нормандии – причем Нормандии старой, той самой, что взбрыкнула да и пошла через пролив на англичан. Развалины замка одиннадцатого века, построенного Вильгельмом (или, как уточнил Женька, по-местному – Гийомом) Завоевателем, два аббатства – мужское и женское – основанные Матильдой, женой этого самого Вильгельма, – и цветущие сады, и каменные улицы, и веселые студенты, и туристы, туристы, туристы…
– Так вот они где все, – сказала Ольга, когда у входа в замок – громадную, отлично сохранившуюся средневековую крепость, – они наткнулись на толпу.
– Это логично, – заметил рассудительный Женька, прицелился и «щелкнул» замковую башню. – Люди приехали сюда на шестое июня, а пока День Д не наступил, осматривают то же, что и мы. (День Д (D-Day) – дата высадки союзных войск в Нормандии 6 июня 1944 года, в рамках операции «Оверлорд». По сути – общепринятое американское военное обозначение для начала какой-либо военной операции. – Прим. автора).
– А хорошо, что мы сбежали из музея. – Ольга запрокинула голову, подставляя лицо ласковому солнышку. В вышине шли мелкие кучевые облачка, и парили чайки. – Только жалко, что Никитка не увидит всей этой красоты.
– Ну, если ты хочешь затащить его в замок, то тут все открыто до десяти, – сообщил Женька, изучая расписание. – Только не думаю, что он сюда пойдет.
– Полагаешь, совсем зациклится на своих военных трофеях?
– Полагаю, что захочет ужинать.
– Пищевой туризм, – резюмировала Ольга. – Я так и думала. Почему за границей не получается не есть? Все диеты насмарку.
Женя окинул ее взглядом.
– Да ладно, зачем тебе диеты? Ты и так классно выглядишь.
– Ты это говоришь потому, что я блондинка.
– Если я называю тебя блондинкой, ты орешь, что светлая шатенка, а если надо оправдаться…
Ольга ткнула его кулаком в бок, и Женька засмеялся.
Они, наконец, вошли в замок через ворота Сен-Пьер, и дальше можно было бродить, осматривать, наслаждаться, восхищаться и проделывать то, что обычно проделывает любознательный человек в подобных случаях. Только Ольга остро ощущала – чем дальше, тем сильнее, – что Никиты с ними нет. Черт побери, как быстро она привыкла обратно, что их снова – трое, что былая дружба на троих вернулась.
В школе их дразнили «три мушкетера», хотя Ольга за мальчишку не сошла бы при всем желании: она и в детстве любила наряжаться. Любила даже школьную форму, которая, впрочем, быстро сменилась вольным стилем – платьицами и юбками, их с удовольствием покупала дочери мама. Однако все это не означало, что Оленька трепетала перед опасностью. Если мальчишка дергал ее за косичку, она бросала портфель на землю и, зло прищурившись и уперев кулачки в бока, говорила: «Щас врежу». И все знали: врежет. Она с Женькой подружилась, потому что едва не поколотила, когда он налетел на нее в коридоре. Женя был щуплый, хилый, носил очки и обожал читать; это увлечение – читать он не переставал даже на ходу – в буквальном смысле натолкнуло его на Ольгу. Услышав ее любимое «Щас врежу», Ильясов снял очки, сунул их в портфель и сказал:
– Да, Шульц, врежь, ты права. Я виноват. Извини.
Разумеется, драться они не стали, подружились, и через некоторое время Ольга подружилась с лучшим другом Жени – Никитой, и это было… Ну да, школьные годы – чудесные.
Потом все изменилось, конечно. Хотя казалось, что не изменится.
На стене замка оказалось немноголюдно и дул ветер. Это был совсем не тот ветер, что внизу: здесь ощутимее, чем раньше, пахло свободой. Пахло, конечно, морем и водорослями, теплыми камнями, согретыми за день солнцем, и травой, и еще чем-то неуловимым, чему Ольга не знала названия. Она стояла, держась руками за камни, которые положила здесь чья-то рука много сотен лет назад – для того, чтобы не прошел враг, а не для того, чтобы какая-то Ольга Шульц однажды явилась сюда и прикоснулась. Город царапал небо шпилями церквей, Женька что-то говорил рядом – кажется, зачитывал абзац из захваченного с собой путеводителя, – но Ольга почти не слушала. Ей хватало просто стоять здесь, стоять, смотреть и чувствовать.
– Ты что, устала? – спросил Ильясов.
– Не-а. Сколько времени, Жень?
– Половина шестого. Да ты не бойся, мы успеем.
– Я и не боюсь…
Женька помолчал немного, а потом произнес таким особенным голосом, который предвещает разговоры, в приличном обществе называемые серьезными:
– Оля, а можно, я задам тебе личный вопрос?
– Ну давай, – согласилась она, сдвигая очки на макушку.
– Ты на меня не обижаешься, что я тебя в это втравил?
– Нет. Почему я должна?
– Ну… – Ильясов вздохнул, снял с плеча рюкзак и принялся запихивать туда камеру – видимо, чтобы руки занять и не смотреть на Ольгу. – Я, честно говоря, когда тебя просил, не думал, что ты согласишься. Вы же с ним ссорились, и серьезно. Да?
– Это все дела прошлые, Жень, – сказала Ольга беспечно. – Теперь мы просто друзья. Проехали и забыли… Давай спускаться, чтобы этот брошенный друг нас там не ждал. А по дороге купим кофе, булок и еще какой-нибудь ерунды? Туризм туризмом, но нужно как-то дожить до ужина…
Но отправиться за Никитой в «Мемориал» сразу не вышло. Машина не завелась.
Ольга даже не поверила сначала, что в первый же день, призванный быть самым волшебным, самым наполненным впечатлениями, которые сыплются со всех сторон и создают сказку путешествия, – так вот, в этот долгожданный первый день на голову упадет столько неприятностей.
То Никита нервный. То сумочку свиснуть хотят. То вот пожалуйста, машина.
– Ничего не понимаю, – пробормотал Женька, раз за разом поворачивая ключ. «Пассат» не реагировал.
– Это ведь прокатная машина, так? – сказала Ольга. – Она не должна ломаться в тот же день, как мы ее арендовали?
– Она вообще не должна ломаться. Не понимаю, в чем дело.
Ольга посмотрела на часы: было начало седьмого.
– Я позвоню Никите.
Малиновский трубку не брал – то ли отключил звук и теперь не слышал звонка, то ли принципиально.
– Женя, что делать будем?
– Выходов у нас несколько, – спокойно проговорил Ильясов, и Ольга порадовалась его спокойствию. Насколько удобнее ощущать себя словно бы за стеной – за мужчиной. Пусть Женька с виду не так впечатляющ, как Малиновский, – нет размаха плеч и внушительного роста, – зато он жилистый, сильный, и характер у него прекрасный. Сильный характер. – Первый вариант – это сидеть здесь и громко плакать. Неконструктивно. Второй – самому полезть под капот и там покопаться. Этого я не умею. Третий – это выйти и попытаться что-нибудь еще сделать. Французы почти все водят машины, потому, надеюсь, нам подскажут, как поступить. Посиди-ка здесь.
И, не дожидаясь ответа, Женька выбрался из машины и направился к только что подъехавшему на стоянку автомобилю – какому-то семейному варианту «пежо». Ольга видела, как Ильясов заговорил с водителем, но о чем они говорят – не слышала, да и не поняла бы. Француз что-то экспрессивно объяснял, размахивая руками и указывая куда-то. Видимо, жестикуляция – это национальное. Хуже только итальянцы.
Женька возвратился через несколько минут, но в машину садиться не стал, заговорил с Ольгой через открытое окно у водительского места.
– Нужно искать гараж – так у них, похоже, называется авторемонтная мастерская. Мне рассказали, где ближайший, это неподалеку. Я схожу и приведу механика. Подождешь тут.
– Ага. Я пока Малиновскому дозвонюсь.
Женьки не было минут пятнадцать; за это время Ольга успела позвонить Никите ровно семнадцать раз, но ответа так и не дождалась. Точно, отключил звук и не увидит, что ему звонили, пока не выйдет из музея. Сам виноват. Подождет. Ольга не хотела признаваться себе, но ее радовала эта маленькая месть за Никитину грубость ранее. Все-таки отношения, как у них, не могут складываться обратно без препятствий…
От размышлений о горькой женской доле Ольгу отвлек возвратившийся Ильясов – причем возвратившийся не пешком. Женька выпрыгнул из подъехавшего грузовичка, что-то сказал его водителю, и водитель тоже вышел и начал разматывать трос.
– Вот так. – Ильясов сел на водительское место и от души стукнул дверью непокорного «пассата». Попробовал завестись еще раз, но не преуспел. – Сейчас Филипп отвезет нас в гараж, и там механики посмотрят, что случилось. Нику дозвонилась?
– Не-а, трубку не берет.
– Не потеряется.
– А говорят, немецкие машины надежные, – вздохнула Ольга. – Может, так случилось потому, что она прокатная?
– Не знаю. Вот ребята посмотрят и объяснят, а я тебе расскажу, что случилось. Если пойму, конечно. – Женька пятерней взъерошил короткие светлые волосы. – Они так изъясняются, что я половины не улавливаю.
– Зато вторую половину улавливаешь, – утешила его Ольга. – Механика вот привел. Я бы точно сидела и плакала, я и трех слов не знаю…
– Три-то знаешь, – развеселился Женька. – «Гарсон», «мерси» и «пардон».
– Ага. И еще – Нужны Парижу деньги, се ля ви!
– Пуркуа па, пуркуа па, почему бы нет?
Грузовичок отволок несчастный «пассат» на соседнюю улицу, где действительно располагалась авторемонтная мастерская – гараж, как ее называли французы. Водитель грузовичка тут же полез под капот, а остальные механики, никаким другим делом, по всей видимости, не занятые, столпились вокруг и, судя по уверенным лицам, начали давать советы. Французская техническая ругань звучала так восхитительно, что Ольга не выдержала, вылезла из машины, состроила глазки ближайшему молоденькому механику и выдала единственную имеющуюся в арсенале фразу: