Искусственный интеллект и коллективное бессознательное
- -
- 100%
- +
Экономическая сторона
Начнём с фактов. Опасения, что машины лишат людей работы, существуют давно. В 1930 году экономист Джон Мейнард Кейнс написал эссе, где предсказывал «технологическую безработицу» как временное явление на пути к обществу изобилия. В XIX веке механизация перевернула жизнь ремесленников, в XX веке автоматизация изменила промышленность и офисный труд. Каждый раз возникали новые профессии, но переход был болезненным для тех, кто оказался на стыке эпох.
Сегодня прогнозы разнятся. Исследование Фрея и Осборна 2013 года оценивало, что значительная часть профессий в США находится под высоким риском автоматизации, хотя методику критиковали за упрощённость. В январе 2024 года Международный валютный фонд заявил, что почти сорок процентов рабочих мест в мире в той или иной степени затронуты ИИ, причём в развитых странах доля выше. Важно, что «затронуты» не означает «исчезнут»: в одних случаях технология дополняет работника, в других заменяет часть задач, в третьих вытесняет целые роли.
Честный вывод таков: точных цифр никто не знает, но изменения реальны, неравномерны и требуют ответов на уровне образования, экономики и социальной политики. Здесь психология не заменяет аналитику, но помогает понять, почему тревога так тяжело переживается.
Почему ненужность ранит сильнее, чем безработица
Потеря работы это не только потеря дохода. Для многих людей работа даёт структуру дня, круг общения, ощущение компетентности, статус, смысл. Психолог Эрик Эриксон описывал в зрелом возрасте задачу «генеративности»: стремление вносить вклад в мир, заботиться о следующих поколениях, создавать то, что переживёт тебя. Противоположный полюс он называл застоем и чувством бесполезности. Страх ненужности ударяет именно по этой точке: нужен ли я, если мой вклад можно заменить?
В книге «Здоровое общество» (1955) психоаналитик Эрих Фромм писал о «рыночной ориентации»: о состоянии, когда человек воспринимает себя как товар и измеряет свою ценность спросом на рынке. Для такого человека невостребованность равна обесцениванию. Современная культура, ориентированная на продуктивность и достижения, поддерживает эту установку, и ИИ делает её особенно заметной.
Персона и роль
На юнгианском языке всё это можно описать как отождествление с Персоной. Мы говорили, что Персона это социальная маска, роль, через которую человек взаимодействует с миром: «я врач», «я переводчик», «я менеджер». Роль необходима, но если человек полностью с ней слился, он не отличает себя от неё. Тогда угроза роли воспринимается как угроза существованию.
Юнг много писал о кризисах середины жизни, когда прежние опоры теряют силу. Человек, всю жизнь шедший к карьерным целям, достигает их и обнаруживает пустоту, или, напротив, теряет роль и не знает, кто он без неё. Юнг считал такие кризисы не только страданием, но и шансом: они вынуждают обратиться к более глубокому слою личности, к тому, что не сводится к функции.
Для нашей темы это значит: страх ненужности может быть приглашением задать вопрос, который многие откладывали десятилетиями: кем я являюсь вне того, что я делаю?
Детская основа вопроса
У этого страха есть и более ранний корень. Многие люди с детства усвоили, что любовь и принятие нужно заслужить: хорошими оценками, послушанием, успехами. Ценность оказалась привязанной к полезности. Во взрослом возрасте такая установка превращается в трудоголизм, неспособность отдыхать, чувство вины за бездействие. И когда на горизонте появляется нечто, способное «делать лучше», это пробуждает старый вопрос: «Если я не нужен, будут ли меня любить?»
В этом месте особенно важно сказать без пафоса: ценность человека не равна его производительности. Это не лозунг, а то, что подтверждает опыт семей, дружб, сообществ. Нас любят и ценят не за скорость выполнения задач. Но для того, чтобы это пережить, а не просто знать, часто нужна внутренняя работа, иногда с помощью психолога.
Что остаётся человеческим в работе
Можно ли сказать что-то практическое о профессиональной стороне вопроса? Осторожно, без громких обещаний, можно выделить то, что в человеческой работе трудно заменить даже мощной технологии.
•
Ответственность и доверие.
Люди хотят знать, что есть кто-то, кто отвечает за результат, перед кем можно предъявить претензии, кто посмотрит в глаза.
•
Контекст и суждение.
Умение видеть ситуацию целиком, учитывая неписаные обстоятельства, этику, особенности конкретных людей.
•
Отношения.
Врач, который держит за руку, учитель, который верит в ученика, руководитель, который выслушает. Человеческое присутствие имеет самостоятельную ценность.
•
Вкус и выбор.
Способность решать, что стоит делать, а что нет, что красиво, а что фальшиво.
•
Ответ на вопрос «зачем».
Машина может предложить варианты, но выбор цели остаётся делом людей.
Эти качества не гарантируют, что любая конкретная профессия останется прежней. Но они указывают, куда стоит вкладываться: в то, что связано с человеческими способностями, отличными от скорости обработки информации.
Что можно сделать
Практические шаги, которые помогают справляться с этим страхом, лежат на нескольких уровнях.
Исследовать, а не избегать. Попробуйте использовать ИИ в своей области, чтобы понять, что он делает хорошо, а что плохо. Неизвестное страшит сильнее, чем знакомое.
Укреплять то, что усиливается технологией. Навыки постановки задач, критической проверки, работы с людьми, понимания предметной области ценны при любом инструменте.
Расширять идентичность. Спросите себя: чем я являюсь помимо профессии? Какие роли, интересы, отношения составляют мою жизнь? Это не запасной аэродром, а часть целостности.
Искать общность. Человек, который переживает страх в одиночку, часто переживает его сильнее. Разговор с коллегами, наставниками, друзьями снижает напряжение.
Требовать общественных решений. Переобучение, поддержка в переходный период, справедливые условия, вопросы доходов. Это не личная ответственность каждого, а задача общества.
Когда это больше, чем тревога
Иногда страх ненужности перерастает в глубокое чувство безнадёжности: «я никому не нужен», «будущего для меня нет». Если подобные мысли становятся постоянными, сопровождаются потерей сна, аппетита, интереса к жизни, это не просто реакция на технологии, а повод поговорить с врачом или психологом. Такое обращение не слабость, а забота о себе, и многие люди находили в нём опору именно в периоды профессиональной неопределённости.
Итог
Страх ненужности показывает, как сильно современный человек привязал самооценку к полезности. ИИ делает это видимым и вынуждает вновь задать вопрос о том, что делает нас людьми, а не функциями. Возможно, это один из самых важных вопросов эпохи, и ответ на него не придёт из технологии: к нему придётся прийти самим. Следующая глава продолжит эту тему и спросит: что остаётся уникально человеческим, если многие способности оказались доступны машине?
Глава 24. Страх исчезновения человеческой уникальности
Если страх ненужности касается нашей роли, то страх исчезновения уникальности касается нашей сущности. Здесь вопрос звучит не «что со мной будет?», а «что вообще отличает человека?» Эта тревога особенно остро переживается теми, кто всегда опирался на чувство особости: мыслителями, творцами, учёными, а на самом деле почти всеми, потому что идея исключительности человека глубоко встроена в нашу культуру. В этой главе мы проследим, как менялись представления об уникальности человека и что можно сказать о ней сегодня.
Отступающая граница
Каждая эпоха называла свою «последнюю» черту, отличающую человека от всего остального. Аристотель считал таковой разум, средневековые мыслители душу, философы Нового времени сознание и язык, учёные XX века умение изготавливать орудия. В 1960 году Джейн Гудолл наблюдала, как шимпанзе мастерят орудия для добывания термитов, и антропологу Луису Лики приписывают реплику о том, что теперь нужно либо переопределить орудие, либо переопределить человека, либо принять шимпанзе в человеческий круг. С тех пор исследования показали зачатки культуры, планирования, сочувствия и даже элементов языка у многих видов.
Человек привык, что граница отступает, но каждый раз удерживает за собой какой-то рубеж. С появлением ИИ вопрос обострился, потому что отступление затронуло то, что мы считали ядром: мышление, речь, творчество.
Игра, в которой мы проиграли
Символом этого отступления стали игры. В 1997 году компьютер Deep Blue обыграл чемпиона мира по шахматам Гарри Каспарова. Тогда многие говорили, что шахматы это всего лишь вычисления, а вот го, древняя игра с огромным числом позиций, требует интуиции и недоступна машине. В 2016 году программа AlphaGo выиграла матч у одного из сильнейших игроков мира Ли Седоля со счётом четыре—один. Один из её ходов, показавшийся профессионалам необычным и даже ошибочным, позднее был признан гениальным.
История на этом не закончилась. Ли Седоль объявил об уходе из профессионального спорта в 2019 году, сказав, что победить ИИ невозможно. Для многих наблюдателей это был момент символической потери: то, что казалось пространством человеческой интуиции, оказалось доступным алгоритму.
Сегодня нечто подобное происходит в письме, рисунке, музыке, программировании. Каждая такая область, где машина достигает впечатляющих результатов, вызывает ту же волну: удивление, восхищение, тоску, вопрос «а что же тогда остаётся нам?»
Защитная реакция и её ловушка
Психологически естественный ответ на угрозу уникальности защитная формула: «Машина никогда не сможет...» Дальше следует список: почувствовать, понять, полюбить, создать подлинное искусство, пережить боль. Некоторые из этих утверждений могут оказаться верными, но проблема в том, что список постоянно сдвигается. То, что вчера объявлялось недоступным, сегодня уже сделано, и защита приходится переставлять всё дальше.
Ещё в 1950 году Алан Тьюринг в знаменитой статье перечислял возражения против идеи мыслящих машин, и среди них «аргумент от различных неспособностей»: утверждение, что машина никогда не сможет сделать того или другого, например, быть доброй, обладать чувством юмора, влюбляться. Он отмечал, что подобные утверждения обычно основаны на ограниченном опыте общения с машинами. Прошло семьдесят пять лет, а аргумент остаётся актуальным.
Ловушка тут в том, что, определяя уникальность через способности, мы ставим её в зависимость от технического прогресса. Это игра, в которую нельзя выиграть навсегда. Поэтому стоит попробовать другой взгляд.
Уникальность как путь, а не свойство
Юнг пользовался словом «индивидуация», которое происходит от латинского «individuum», то есть неделимый. Индивидуация это процесс, в котором человек становится самим собой: осознаёт свои особенности, принимает свои противоречия, интегрирует разные стороны души и находит собственный путь. Уникальность в этом понимании не набор качеств, которыми одни обладают, а другие нет, а особая траектория жизни, не повторимая ни для кого.
Поэтому юнгианский ответ на вопрос «что уникально в человеке?» может звучать так: не способность делать что-то, а факт проживания именно этой жизни. Конкретное тело, которое родилось в конкретном месте и времени. Конкретные потери и любови. Конкретная память, в которой пахнет бабушкин дом. Конкретная смертность, придающая вес каждому выбору. Конкретные отношения, в которых мы изменились.
Машина может описать любое из этих переживаний, но не может прожить их за нас. И даже другой человек не может прожить мою жизнь вместо меня. В этом смысле уникальность не исчезает ни с появлением ИИ, ни с появлением других людей. Она не отнимается, потому что не является соревнованием.
Другой вариант страха: гомогенизация
У страха исчезновения уникальности есть и более конкретная версия. Что, если люди начнут думать, говорить и писать одинаково, потому что пользуются одними и теми же инструментами? Мы уже упоминали исследование о том, что тексты, написанные с помощью ИИ, при индивидуальных улучшениях становятся более похожими друг на друга. Если миллионы людей редактируют письма, посты, эссе через одни и те же модели, язык может постепенно сглаживаться, а необычные формулировки уступать место «типичным».
Это реальный риск культурного обеднения, и он требует внимания. Тут уместно вспомнить, что Юнг предостерегал от растворения личности в массе, от «массового человека». Он писал, что общество, не поддерживающее индивидуальность, теряет способность к обновлению. Противоядием служит сознательная забота о собственном голосе: писать своими словами, замечать, где мы соглашаемся на «среднее» из удобства, поддерживать разнообразие идей и форм.
Уникальность и общность: парадокс
Забавная вещь, на которую указывал Юнг: путь к индивидуальности не ведёт к изоляции. Чем глубже человек погружается в собственную особенность, тем яснее он обнаруживает общечеловеческие основания, архетипические темы, которые делают его понятным другим. Самобытные произведения искусства потому и трогают миллионы людей, что в личном проявляется универсальное.
Поэтому страх, что ИИ, «знающий всё человечество», отнимет у нас уникальность, во многом основан на недоразумении. Знание общего не заменяет проживания частного. Знать, что такое любовь, и любить, это не одно и то же.
Практики сохранения уникального
Если отвлечься от философии, можно предложить несколько простых упражнений, которые помогают поддерживать контакт с собственной особенностью.
Дневник наблюдений. Записывайте конкретные детали своей жизни: запахи, фразы, случайные мысли, странные сочетания. Это материал, которого нет ни в каком массовом архиве.
Свой голос. Время от времени пишите без посредников: письмо другу, дневниковую запись, рассказ. Прислушивайтесь к тому, как звучит именно ваша интонация.
Ремесло. Занятия, где важно телесное участие: готовка, садоводство, рисование, музыка, мастерство. Они возвращают ощущение присутствия, которого нет в чисто интеллектуальной работе.
Память рода. Расспросите старших родственников, запишите семейные истории. Это уникальный пласт, который существует только пока кто-то его передаёт.
Встреча с другими. Живые разговоры, где отвечает не среднее мнение, а конкретный человек со своей биографией.
Итог
Уникальность человека, возможно, никогда не была свойством, которое можно закрепить за собой раз и навсегда. Она всегда была задачей и способом жить. Появление ИИ не отменяет эту задачу, а делает её явной: теперь нельзя опираться на то, что «только мы так умеем», и приходится искать опору в том, как мы проживаем свою жизнь. Следующая глава обратит нас к соседнему страху, связанному не с настоящим, а с будущим: к страху неизвестности.
Глава 25. Страх неизвестного будущего
Мы говорили о страхе потерять контроль, ненужности, утраты уникальности. Но за ними стоит ещё более общий страх, не имеющий конкретного предмета: страх того, что будет дальше. «Что будет с миром через десять лет?» «Какой мир достанется моим детям?» «Чему учить ребёнка, если неизвестно, какие профессии останутся?» Эти вопросы, не имеющие точных ответов, порождают особое состояние: тревогу ожидания, которая сильнее любого определённого опасения. В этой главе мы рассмотрим, как работает такая тревога и как можно жить рядом с неопределённостью.
Почему неизвестность так тяжела
Психологи давно заметили: людям проще переносить неприятную определённость, чем неопределённость. Исследования показывают, что ожидание возможного неприятного события нередко вызывает больший стресс, чем само событие, если оно известно заранее. Это связывают с тем, что мозг эволюционно настроен на поиск угроз, и в отсутствие информации он достраивает худшие сценарии.
В клинической психологии есть понятие «нетерпимость к неопределённости»: склонность воспринимать неизвестность как опасность. Люди с высокой нетерпимостью больше склонны к хронической тревоге, потому что им труднее жить без ответов. Но в той или иной степени эта черта присуща всем, а эпохи быстрых перемен её усиливают.
Ускорение времени
Искусственный интеллект пришёл в эпоху, когда ощущение ускорения и без того сильно. В 1970 году американский футуролог Элвин Тоффлер описал «футурошок»: психологическое потрясение от слишком быстрых изменений, не оставляющих времени на адаптацию. Немецкий социолог Хартмут Роза в начале 2000-х развил идею социального ускорения: технологии, темп жизни и перемены в обществе разгоняются, а человеческое чувство устойчивости не успевает за ними. Люди ощущают, что стоят на «скользящем склоне»: чтобы остаться на месте, нужно всё время бежать.
ИИ добавляет к этому ощущение, что ускорение само ускоряется. Новости о прорывах следуют одна за другой, и каждая заставляет пересматривать картину будущего. Отсюда характерная усталость: «не успеваю следить», «всё слишком быстро».
Лиминальность: мы в пороговом состоянии
Антрополог Арнольд ван Геннеп в начале XX века описал структуру обрядов перехода: отделение от прежнего состояния, пороговая фаза и возвращение в новом статусе. Позднее Виктор Тёрнер подробно изучал среднюю фазу, которую назвал лиминальной (от латинского «limen», порог): человек уже оставил прошлое, но ещё не пришёл в будущее, он «между». Для этой фазы характерны растерянность, размывание ролей, поиск новых смыслов, но также и особая творческая открытость.
Можно сказать, что коллективно мы сейчас находимся в лиминальной фазе. Старые представления о труде, образовании, авторстве, знании и человеческой исключительности расшатаны, а новые ещё не сложились. Это неуютно, но психологически закономерно. Лиминальность не вечна и не бессмысленна: она готовит новое состояние. Обряды перехода всегда включали поддержку: проводников, ритуалы, сообщество. Сегодня нам этой поддержки часто не хватает, потому что переход никто не оформил, и каждый проходит его самостоятельно.
Предсказания и их ограничения
В попытках справиться с неопределённостью люди обращаются к прогнозам. Но история предсказаний о технологиях полна ошибок в обе стороны. Футурологи недооценивали одни технологии и переоценивали другие. Известный афоризм, приписываемый учёному Рою Амаре, гласит: мы склонны переоценивать эффект технологии в краткосрочной перспективе и недооценивать в долгосрочной. Индустрия аналитики описывает «цикл ажиотажа»: пик завышенных ожиданий, спад разочарования, постепенный выход на плато реальной пользы.
Это не значит, что прогнозировать бессмысленно. Но стоит помнить: любой уверенный голос о том, что будет, будь он оптимистичным или катастрофическим, скорее выражает позицию, чем знание. Особенно настороженно стоит относиться к тем, кто продаёт либо надежду, либо страх.
Апокалиптический архетип
Для коллективной психики не нова ситуация, когда неопределённое будущее превращается в образ конца. Апокалиптические мотивы есть в религиозных традициях, народных верованиях, массовых паниках, от ожиданий конца света в 1000 году до разговоров о катастрофах XX века. Юнгианцы видят в этом проявление архетипа конца и обновления: идеи, что старый порядок должен рухнуть, чтобы родился новый.
У апокалипсиса есть своя психологическая притягательность: он придаёт хаосу форму. «Конец» проще представить, чем бесконечное неопределённое «дальше». Поэтому образы катастрофы так хорошо распространяются. Заметим, что в первоисточнике слово «апокалипсис» означает «откровение», а не «разрушение»: это то, что открывается, когда спадает покров. Возможно, в нашем случае открывается то, что было скрыто в самих основаниях цивилизации.
Проспективная функция психики
Юнг указывал, что психика обращена не только в прошлое, но и в будущее. Он говорил о «проспективной функции» бессознательного: способности предвосхищать, подготавливать будущие решения в образах и снах. Это не пророчество, а способность психики прорабатывать возможные пути. Когда человек тревожится о будущем, часть этой энергии можно направить на подготовку, если дать ей форму.
В практике управления есть метод сценарного планирования, разработанный в 1970-е годы в нефтяной компании Shell: вместо того чтобы предсказывать будущее, организация строит несколько правдоподобных сценариев и обдумывает, как действовать в каждом. Эту идею полезно применять и к личной жизни: не «что точно будет?», а «если будет так, то что я смогу сделать, а если иначе?»
Что помогает
Несколько практических опор, которые работают и в личном, и в семейном, и в профессиональном измерении.
Ограничить информационную диету. Постоянное чтение тревожных новостей не добавляет ясности, а только усиливает беспокойство. Достаточно регулярно, но дозированно обращаться к проверенным источникам.
Различать то, что зависит от нас, и то, что нет. Это старый стоический принцип, который Эпиктет сформулировал две тысячи лет назад. Он не отменяет интереса к миру, но возвращает силы туда, где они нужны.
Развивать способность учиться. Если неизвестно, какие конкретно навыки понадобятся, самым надёжным вложением остаётся умение осваивать новое: любопытство, гибкость, привычка к практике.
Опираться на людей. Общность, разговоры, совместные дела, традиции и ритуалы создают устойчивость, которая не зависит от внешних обстоятельств.
Заботиться о теле. Сон, движение, еда, время на природе. Тревога о будущем часто усиливается от усталости, а телесная опора возвращает чувство реальности настоящего момента.
Обсуждать с детьми честно. Детям не нужны ни паника, ни ложные обещания. Им нужен взрослый, который признаёт, что многое неизвестно, и при этом показывает, что можно справляться, учиться и поддерживать друг друга.
Надежда без гарантий
Есть различие между оптимизмом и надеждой. Оптимизм это ожидание, что всё сложится хорошо. Надежда, как говорил чешский драматург и президент Вацлав Гавел, не уверенность в успехе, а убеждённость в том, что то, что мы делаем, имеет смысл, независимо от того, чем всё закончится. Такая надежда не требует точных прогнозов. Она питается действиями, отношениями, ценностями.
В контексте ИИ это означает: мы не знаем, каким будет будущее, но можем выбирать, что поддерживать, чему учить, о чём спорить, какие границы ставить, как заботиться друг о друге. Именно в этих выборах, возможно, и состоит ответ на вопрос о неизвестности.
Итог
Страх неизвестного будущего самый универсальный из страхов, потому что у него нет конкретного адреса. Его нельзя победить знанием, но можно научиться с ним жить: распознавая лиминальное состояние, опираясь на людей и ценности, превращая тревогу в подготовку. В следующих главах мы повернём зеркало другой стороной и посмотрим не на страхи, а на желания, которые ИИ в нас пробуждает. Начнём с самого распространённого: мечты о совершенном помощнике.
Глава 26. Желание создать совершенного помощника
До сих пор мы говорили о том, чего человечество боится. Теперь повернём зеркало и посмотрим на то, чего оно хочет. Если прислушаться к рекламе, презентациям, повседневным разговорам, можно услышать одно и то же желание: чтобы существовал кто-то, кто всё понимает, всё может, всегда рядом, никогда не устаёт и не требует ничего взамен. Совершенный помощник. В этой главе мы проследим корни этой мечты, её психологическую логику и подводные камни.
Древняя мечта
Мечта о идеальном слуге старше машин. В «Политике» Аристотель размышлял, что если бы каждое орудие могло выполнять свою работу само, повинуясь приказу или предугадывая желание, так что ткацкие челноки сами ткали бы, то мастерам не нужны были бы подмастерья, а господам рабы. Это, пожалуй, одно из первых рассуждений о том, как автоматизация могла бы изменить общество. Мы уже вспоминали золотых служанок Гефеста, джиннов из восточных сказок, говорящее зеркало и волшебный горшочек, который варит кашу сам.