- -
- 100%
- +
Мы сели завтракать. Бабушка наливала мне в стакан молоко и одновременно разговаривала по телефону с мамой, отчитывалась перед ней о нашем приезде. Мама очень любит отчеты.
Молоко плескалось, накатывая на стенки стакана, и звонко журчало, точь-в-точь, как бабушкин голос. Бледно-рыжие солнечные лучи пролезали в окошко, слепили глаза и пытались незаметно добраться до моего молочка, чтобы тоже его попробовать. Я улыбался и вертелся вокруг, стараясь запомнить, что все-все сейчас такое теплое, такое уютное и родное. Всё, как дома.
Бабушка прислонила телефон к моему уху, и я услышал маму. Как жаль, что голос нельзя потрогать. Я схватил трубочку обеими руками и закрыл глаза, чтобы услышать, как можно больше. Потом попытался рассказать ей про Анечку из Ростова-Папы, но, кажется, она совсем меня не понимала! Услышав слово «папа», она тут же подумала о нашем папе и стала ругаться. Выругав папу, она взялась за Анечку, за погоду в городе – то жаркую, то дождливую, потом еще прошлась по продавцу в магазине и совсем сбила меня с толку! Я пытался ее остановить, сменить разговор, как мы с бабушкой договорились в поезде, но у меня это совсем не получалось. И тогда я решил поделиться с ней своей самой большой радостью грядущего дня: сегодня я первый раз в жизни пойду на море. Смотреть и купаться. Я еще никогда не был на море, не видел его и не чувствовал. И теперь громко и настойчиво повторял маме об этом:
– «Море! Море! Мама! Море!..
Голос на той стороне затих. Она тяжело вздохнула, я не понял о чем. И потом уже спокойным голосом мама продолжила:
– Ах да! Точно. Море. У меня же еще работы море, что-то я заболталась с вами совсем! Позови бабушку! А тебя, Митюша, я еще раз целую и прошу быть хорошим мальчиком! – мамин голос стал почти безмятежен.
Я одернул бабушку за рукав, попрощался с мамой и отдал телефон.
Я давно уже заметил, что не ругалась мама только на свою работу. Она, конечно же, не ругалась всегда и на всех, но, если быть честным, все равно делала это очень часто. Зато всякий раз, переходя мыслями в работу, если не успокаивалась совсем, то уж точно становилась мягче. «Как кусочек масла, который вынули из холодильника» – это папа так про неё говорил говорил. А потом еще добавлял:».. это значит, через двадцать минут она совсем растает, и ее можно будет кушать, не боясь поперхнуться. Тут то мы ее и обнимем!..».
А потом мы пошли на море. Или в море. Нет..
.. к морю. Да. Мы пошли к морю. А что делать с морем – это уже каждый сам пусть решает. Вы когда-нибудь видели живое море? Я не видел. Тогда еще не видел. Это сейчас, лежа в кровати на Смоленской улице, и вспоминая тот день, я могу сказать, что видел, что мы с ним хорошие знакомые, а может и друзья. А тогда, пока мы с бабушкой спускались извилистой обочиной дороги вниз, к берегу, к пляжу, я его еще ни разу не видел. И поэтому очень нервничал. Интересно, какое оно? Я не знал про него почти ничего, может кроме того, что оно соленое. Но почему – тоже не знал. И чем ниже мы спускались, тем чётче я различал соленый аромат воздуха, будто бы на нас начала дышать огромная рыба из гастронома. Бабушка сказала, что еще один поворот, и море откроется перед нами, а мы сможем его увидеть. Тогда я остановился, взял бабушку за обе руки и спросил:
– Ба! Море видит нас?
– Нет, Митюшенька, не видит, у него нет глаз!
Она заметила, что я немного расстроился такому ответу, поэтому добавила:
– Но уверена, оно нас чувствует!
Тогда я решил – это нечестно, что мы видим море, а оно нас нет. Тем более, я с ним еще даже не знаком. И ухватившись за бабушкину руку покрепче, закрыл глаза и пошел за ней.
Бабушка вела меня к самой воде, я снял шлепанцы и перебирал босыми ногами к самой кромке, тонул в гладких пластинках гальки, а те с каждым шагом становились все мельче и мельче.
– Вот мы и пришли! – бабушка остановила меня уже на влажных камушках, – Можешь знакомиться! – она отпустила мою руку.
Я сделал шаг вперед. И.. и оно осторожно лизнуло меня! Сразу. Даже не лаяло. Я шагнул еще дальше и, оступившись, чуть не упал. Здесь галька была уже размером с ладошку и очень скользкой. Мне удалось устоять и выпрямиться. Водичка продолжала облизывать мои ноги то у голени, то почти у самых колен. В такт волнам отовсюду громоздко и свободно доносилось певучее шипение. Я вдохнул полную грудь его свежего дыхания, потом наклонился и попробовал воду на вкус. Море действительно оказалось соленым, но только не как соленые огурцы или пересоленый суп, а как кровь. Да-да, именно как кровь, я пробовал ее, когда меня укусила соседская собачища, и это именно тот самый вкус. Оно дышит, оно чувствует, оно живое! Оно теплое, мягкое и доброе, как объятья родных. Ничего удивительного, что из него вся жизнь вышла! Теперь в этом не было никаких сомнений. Я открыл глаза. Оно было неровно-бесконечным, словно простыня после сна. Синего цвета..нет.. зеленого, как мамины глаза.. и снова синего, а еще белым и золотым на макушках волн. Оно было таким, каким хотело быть. Оно было свободным. И делилось этой свободой. Свободное снаружи, живое внутри – таким оно со мной встретилось, таким я его и запомнил.
И тогда я решил, что теперь всегда, сколько бы раз мне не пришлось приходить к морю во время нашего отпуска и в любое другое время тоже, я буду приходить к нему с закрытыми глазами, чтобы сначала почувствовать его, а потом уже смотреть – так будет честно.
А Вы помните свое первое море? Каким оно было? Каким Вы его чувствовали, а не видели? Не помните? Взрослые привыкли сначала все проверять, разглядывать, рассчитывать. Они заранее ждут чувств и эмоций, изучают желанный объект и настраивают себя на то, каким он должен быть, каким они должны его почувствовать. А потом они приходят к нему, и он их разочаровывает. Иногда не сразу, как море. Они заходят все глубже и глубже, ищут следы своих надежд, но оно разочаровывает их все больше и больше. И они плюют в него и убегают прочь. А все оттого, что они слишком долго стояли на берегу и прикидывали для себя, каким оно должно быть. Каким оно должно быть для них! Море. Должно. Быть. Для. Них. Вот умора! Оно само может наплевать на кого угодно, ведь оно живое и свободное. А если бы взрослые научились сначала пытаться почувствовать то, с чем столкнулись, а потом уже смотреть – все было бы совсем иначе. Они бы всё поняли. И меньше расстраивались. И расстраивали. Потому что они делают так не только с морем, но и друг с другом тоже. Я много раз слышал, как они говорят друг другу (в том числе и мама с папой): «раньше ты был другим» или «когда мы познакомились, ты мне нравилась гораздо больше». Но откуда же им это знать, если они даже не пытались друг друга почувствовать, если они только и делают, что разглядывают друг друга, оценивают, прикидывают, рассматривают в разной одежде или голыми, на фотографиях, на видео, по чужим словам. И представляют, какими они должны быть друг для друга. Создают желаемый образ, совершенно забывая, что не только они одни живые и свободные, как море, но и все вокруг. А потом разочаровываются в своих же фантазиях, но винят во всем друг друга, а не себя. Закройте глаза и зайдите в море босиком. Узнайте море, почувствуйте его. И дайте морю почувствовать Вас. Делайте так постоянно, заходя в любое из морей. А когда почувствуете – любуйтесь, наслаждайтесь или сразу бегите обратно на берег!
В тот день мы с бабушкой почти до заката наслаждались загаром, пляжем и купанием, пропустили обед и ужин, поэтому кушали бутерброды. Похоже, бабушка заранее знала, как все сложится и, как обычно, была готова.
Мы поднялись от пляжа, и пошли вдоль набережной к магазинам. Нам нужно было купить что-нибудь вкусное на вечер, ведь столовая в пансионате была уже закрыта. И вот тут-то я его и увидел.
Бабушка ходила между торговых рядов, разглядывала овощи и фрукты. Бесконечное множество разноцветных ягод, бананов, винограда, персиков и абрикосов усыпали прилавки. Фруктовый запах пронизывал воздух, будто мы прогуливались в коробке из-под свежевыжатого сока. Сначала я ходил за бабушкой след в след, как она и просила. Но мне было очень трудно держаться рядом, когда вокруг тебя открывается столько всего нового и интересного. Я вылез из коробки из-под сока и попал на молочную ферму, а потом провалился в корабельный трюм, меня окружили лоточки со всевозможными видами рыбы – сырой и по-разному приготовленной, в основном сушеной. И все эти рыбины разом уставились на меня своими копчеными и вялеными глазами или тем, что от них осталось, и мне стало так не по себе, что я закрыл глаза, и поскорее отвернулся сказать бабушке, что хочу отсюда уйти. Только вот, обернувшись, увидел, что ее нет. Мы все-таки потерялись. Было самое время начать плакать и звать ее. Но в тот же момент, я почувствовал на себе еще один взгляд.
С полки одного из лоточков на меня выпячивал свой единственный глаз пират. Он опирался подмышкой о костыль, закрывая собой сундук с сокровищами, а в костлявых, с кривыми пальцами руках держал какой-то странный стеклянный шар на подставке. Я осторожно подошел поближе, чтобы его разглядеть. Пират сидел на самой ближней и большой полке лотка, вокруг него громоздились разные морские находки: корабли с мачтами из ракушек, пиратская одежда, морские украшения, песочные часы, корабельный штурвал, всевозможные магнитики и много-много всего еще. А я не мог оторвать взгляд именно от этого стеклянного шарика в пиратских руках. Он держал его за подставочку, вырезанную из ствола деревца. На ней было еще что-то изображено, но ладони пирата не давали мне полностью разглядеть, что именно. Сам шар был прозрачным, а внутри него в свете лучей уходящего ко сну солнышка спрятались все оттенки красного, желтого, розового, синего и бордового цветов. Они ласкали прятавшуюся на дне шара ракушку, в которой таился небольшой шарик, похожий на глобус в кабинете географии. Сверху над ракушкой резвились две рыбки. Краешком глаза я видел, что на дальних полках есть еще много похожих шариков, но почему-то именно от этого не мог оторвать взгляд. Через несколько минут, не удержавшись, я потянулся к своему шарику, но неаккуратно задел костыль пирата, и тот повалился со своего сундучка с сокровищами вниз, на полку к остальным сувенирам. Вместе с ним с грохотом повалился и мой шарик. Тут случилось что-то странное. Сначала я подумал, что снова все испортил и разбил шарик, потому что он весь замерцал какими-то маленькими осколочками. Но все остальное внутри шарика осталось неизменным, и даже водичка не вытекла. Я пригляделся внимательнее и увидел, что это вовсе не осколки, а какие-то необычно блестящие снежинки, которые мелькали даже ярче, чем переливы заходящего солнышка. Они кружились в шарике, словно зимняя метель во дворе, а две озорные рыбки внутри, перевернувшись на спину, будто пытались ловить их своими смешными, вытянутыми, едва приоткрытыми ртами-носами. Я взял шарик обеими руками, и метель в нем закружилась с новой силой.
Мне стало очень смешно! Вы можете себе представить, чтобы в летнем шарике полном солнца пошел снег, настоящая метель, и она заметает рыбок, которые пытаются, лежа на спине, поймать её носом? Чудесно! Вот бы и мне попробовать с ними эту чудесную метель.
Тут из-под прилавка вылез дядечка. Это был продавец. Он посмотрел на меня из-под пушистых бровей, хищно поблескивая глазами, как дикий зверь в засаде. В центре его головы совсем не было волос, лысина и лоб блестели, как лампочка. Его волосы когда-то давно решили прокатиться вниз с макушки, как с ледяной горки. Они начали по очереди съезжать прямо на брови, а обратно залезть так и не смогли, слишком скользкая у него голова. Волосы решили остаться там, куда доехали, и даже разрослись потомством, став седыми родителями в окружении молодой черненькой поросли.
Сначала дяденька просто смотрел на меня так пристально, как будто готовился к прыжку. Я же смотрел то на него, то на шарик. Тихонечко его потряхивал, и по нему снова и снова разлеталась метель. Я улыбался. Дядечка подогнул руки в локтях и облокотился на прилавок, перегибаясь в мою сторону. Я снова встряхнул шарик и улыбнулся. Теперь лицо дядечки вытянулось, и я увидел, что у него есть рот. До этого его невозможно было заметить из-за пышных, длинных усов. Они были еще кустистее его бровей и развивались на ветру, словно он носил челку не на голове, как все люди, а над губой.
– Ты-ы-ы? – удивленно протянул он, откуда-то узнав меня.
У меня очень плохая память, но я напряг все силы, чтобы тоже вспомнить его. Какая у него занятная, цветная рубашка..
Точно! Это тот дядечка с вокзала, который куда-то спешил, пугая свой пупок, потерял шлепанец, а потом не дослушал мою историю про окруженные вещи и полководца-маму. Это он!
– Я! – обрадовался я.
Мне так хотелось улыбаться. Я подзывал его выглянуть поближе и, перекачиваясь с носков на пятки, показывал на свои ноги. Ведь я стоял босиком, как он тогда – на вокзале. Только мои шлепанцы никуда не слетали, я их снял сам. Дядечка растерянно смотрел на меня и тоже улыбнулся в ответ, как бы на всякий случай, чтобы не обидеть, словно не понимал, можно ему улыбаться или нет! Как будто он не знает, что улыбаться можно всегда, даже если этого не видно из-под усов. Странно вообще, как он меня вспомнил, я бы ни за что не узнал его первым.
Тут откуда ни возьмись, появилась моя бабушка. В обеих руках у нее висели полные пакеты всякой всячины. Она встала рядом, оглядела меня, мой шарик, потом полку с сувенирами и, наконец, дошла до продавца. Ее совсем не удивлял и не волновал его волосатый бардак на голове (мама бы, например, отругала его, и заставила все убирать и раскладывать по своим местам. С мамой трудно спорить). Её глаза добродушно загорелись, и она поздоровалась:
– Здравствуйте! – мягко расстелила она. Знаете, есть такие «Здравствуйте» или «Привет», после которых не нужно добавлять «я Вас узнал» – это становится понятно само собой.
– Дообрий веечер! – так же понятно ответил дядечка-продавец, растягивая и иногда заменяя одну гласную другой.
– Значит, успели и даже тапочек сумели сберечь? – подковырнула бабушка, просияв своей маленькой ямочкой у самого подбородка на левой щеке.
– Успеел! Сберееег! – слегка смутившись, ответил он, – Но на всякий случиий купил сиибе новые – на застежке! – поддержал бабушкину шутку дядечка. И тут же в подтверждении своих слов высунул из-под прилавка ногу, на которой красовался новенький блестящий темно-коричневый сандалий, с застежкой на пяточке, одетый поверх подтянутого, черного носка.
– Митюша что-то натворил? – поинтересовалась бабушка.
– Не то чтобы натварил, вроде даже добраае дело сделаал!
Бабушка вопросительно приподняла брови.
– Пирата побиидиил! Настаящиий мущщина! – приукрашивал мою историю дядечка. – Даже сакровища не тронул, тольк вот перед шаариком не устоял!
Бабушка снова взглянула на меня, а затем на шарик. Испугавшись, что сейчас придется его вернуть, я неловко закрыл его, прижав к себе обеими руками и спрятал взгляд в сторону. Мне совсем не хотелось расставаться с такой замечательной вещицей. Тогда бабушка снова повернулась к дядечке-продавцу, выдохнула легкую усмешку и сказала:
– Ну что же! Раз наш Митенька такой смелый герой, то он заслужил оставить шарик у себя, не правда ли? Сколько я Вам за него должна?
– Саавершенно, ниисколько! – замотал усами дядечка – Этаа падаарок, Вы же сами сказаали, что он заслужиил!
– Нам, конечно, очень приятно, но все-таки мы непременно должны за него заплатить! Вы же сами сказали, что мой внук – настоящий мужчина! А настоящие мужчины получают награды, а не подарки за свои подвиги, верно? – настаивала бабушка и положила на прилавок несколько купюр.
– Вернаа.. – чуть не обидевшись, буркнул в усы дядечка и забрал денежку.
Однако, почти тут же радостно хмыкнув, снова загадочно улыбнулся и зашуршал под прилавком, приговаривая что-то себе под нос. Потом вновь высунулся и, улыбаясь шире своих усов, подозвал меня поближе.
Сначала мне было страшно подходить к нему, вдруг он передумал и хочет забрать мой шарик обратно, но бабушка подмигнула мне и подтолкнула навстречу дяде. Он кивнул, указывая на свою волосатую пятерню, и вытянул ее. Он ожидал от меня в ответ такого же действия. Я отдал шарик бабушке и несмело протянул ему свою руку, раскрыв пальцы. Дяденька разжал кулак. Ко мне в ладонь выпало, что-то маленькое, холодное, металлическое. Это был значок с изображением военного корабля и надписью: Город герой Новороссийск.
– Смо-лен-ска-я ули-ица!.. – радостно повернувшись к бабушке, протянул я.
Мы попрощались с дядечкой и ушли. Теперь у меня на груди красовался героический значок настоящего мужчины.
Мы шли по закрывающей свои морщинистые глаза набережной, бабушка держала меня под руку, как настоящего мужчину, и я жутко собой гордился, поэтому, задрав подбородок, пытался маршировать, как солдат на параде, и завороженно нес прямо перед собой мой новый шарик. И в такт каждому шагу в нем подлетали россыпи загадочных на вкус снежинок, разливаясь серебряным цветом от света мачт фонарей покорно склонивших свои одноглазые головы.
– Рыбки! – повторял и любовался я.
– Это не рыбки! – сказала бабуля, – Это дельфины, Митюша! И они млекопитающие. Так же, как и люди. Хоть они и живут в воде, но дышат воздухом, как и мы. Еще они очень умные! – бабушка тянула свой рассказ, как неспешный поезд, везущий состав в сторону горизонта, – А еще они любят людей и часто спасают тонущих или тех на кого нападают хищные акулы!
– Акулы!
– В городе тоже можно посмотреть на дельфинов, они живут в дельфинариях под присмотром людей. Считается, что плавать с дельфинами очень полезно для настроения и здоровья. Мама с папой хотели сводить тебя в дельфинарий, чтобы ты с ними познакомился и покупался. Но я, мальчик мой, даже не знаю, правильно это или нет. Разве можно ждать чего-то хорошего от того, кого запер в несвободе?.. Разве можно выпросить у кого-то счастья или здоровья?..
– Свобода! – повторил я.
А бабушка продолжала:
– Человек боится быть свободным и не умеет быть счастливым. Оттого он и не здоров. Он все и всех пытается запереть. И запечатлеть. Желательно рядом с собой, чтобы похвастаться. Над нашими головами падают целые звездопады, а мы пытаемся их снять, чтобы все знали, что мы их видели. И потом ты смотришь на такую фотографию и интересуешься, как это было – целый звездопад на бесконечном полотне изумляюще-синего неба, а в ответ слышишь, что это было очень трудно сфотографировать – ужасная камера и очень мало света. И все. Больше ничего.
Бабушка задумчиво вздохнула, мы остановились и посмотрели вверх, к небу. Оно было точно такое, как она и говорила: медово-желтые хлопья звезд плавали в черничном варенье, и на них улыбалась огромная, надкусанная луна.
– Какая красота! – восхищалась бабуля, – Как можно пытаться привязать к себе все на свете, когда такое небо? Как можно держаться за вещи, когда занятыми руками нельзя никому помочь?
Я знал, что бабушка не ждет от меня ответов на эти свои вопросы. Она ждет раздумий. И мне кажется, я ее понял. Мама не поехала с нами сюда, потому что «три путевки на юг – это первый взнос за новую машину».
Дальше мы шли молча. Когда много говоришь – ничего не слышишь и не понимаешь. А в номере, лежа в кровати, я продолжал разглядывать свой шарик и думать над тем, что сказала бабушка. Я вспомнил лавку дядечки со смешными бровями и куклу пирата, который сидел на сундуке с сокровищами, не отрывая от него своего покалеченного взгляда. Я был уверен, именно в битве за этот сундук он потерял глаз и обзавелся костылем. И как же легко он отдал мне свой чудо-шарик, в котором, кажется, спрятана вся красота мира.
Через месяц нам нужно было уезжать, и хоть мне здесь очень понравилось, и я подружился с морем, но все равно очень скучал по родителям и ждал встречи.
Мы приехали на вокзал, и зашли в вагон. Бабушка присела на свое место и, тяжело дыша, замахала у лица белой панамкой. Я только сейчас заметил, что ее панамка и длинный до пола сарафан выглядели, как два больших белых пятна на фоне смуглого лица и рук, хотя по дороге туда все было наоборот. А оттого, что у нее были достаточно резкие морщины в уголках добрых глаз, можно было бы подумать, что она не возвращается домой, а едет в гости.
Поезд тихонечко переваливался с бока на бок и гудел о себе. Я стоял в коридоре на длинном-длинном во весь вагон, красном коврике с зеленой окантовочкой, и смотрел в окошко и вокруг себя. В нашем купе было очень жарко, а мама с первого дня запретила нам пользоваться кондиционерами, чтобы уберечь мой иммунитет. В проходе было не так жарко, почти все форточки в окошках были приоткрыты и на ходу высовывали языки своих занавесок наружу, словно дразня кого-то. Недалеко от меня взрослые мальчик и девочка стояли и смотрели в окошко. Наверное, тоже спасались тут от жары, хотя они так крепко обнимались, что можно было подумать, что им наоборот нестерпимо холодно, и они пытаются друг друга согреть. Глядя на них я вспомнил маму и папу. Точнее вспомнил, что не помню их такими, не могу даже представить..
– Смотри, дельфины! – вдруг воскликнул взрослый мальчик и начал тыкать пальцем в окошко напротив себя, – Вон, вон! Смотри! – указывал он девочке.
Я обернулся в ту сторону, куда он указывал пальцем, и начал искать дельфинов. Наш поезд скользил вдоль берега моря, разрешая с ним попрощаться. Вдали мелькали белые кудряшки волн, и среди них я тоже разглядел дельфинов. Они обнажали из-под воды красивые серые плавники своих полусогнутых спин и, пропадая, а иногда неожиданно выпрыгивая из-под воды на несколько метров, издавали смешные, скрипучие звуки. Брызги их прыжков разлетались во все стороны, казалось, они играют в самую забавную и интересную игру на свете, или тренируются ловить снежинки, когда придет время. Мне очень хотелось верить, что они приплыли проводить нас, и что мы еще успеем познакомиться с ними поближе, ведь в этот раз на меня не нападала акула, и я ни разу не тонул, так что у нас не было повода для знакомства.
На вокзале нас встретила прохладная, слегка угрюмая погода и примерно такая же мама. Когда я спросил у нее, где папа, она, на несколько мгновений переведя взгляд на бабушку, ответила:
– Не знаю.
***
Так, окунувшись в воспоминания, я все-таки заснул крепким сном без памяти и сюжета.
Вижу темноту и чувствую, как что-то шершавое и мокрое скребет меня по носу так, что хочется чихнуть.
– Аааапчхиии!!!!
Ха-ха-хаа-х! Чихнул так, что Мурка повалилась с меня на пол и с испуганным «Мяяяууу!» прыснула под кровать, которая от моего чиха тоже пошла ходуном и со скрипом дернулась, подтолкнув тумбочку у изголовья.
– Шлеп!
На тумбочке опорной ножкой вверх лежит прямоугольная рамка фотографии. Фотографии бабушки. Ясные, озорные глаза, мягкая улыбка, огромная копна серо-каштановых волос, которую пытается трепать ветер, и любимый черный платочек с узорами кустиков роз. Эта фотография была сделана в день моего рождения – двадцать девятого февраля, прямо у родильного дома. На ней, прямо за бабушкой ясно видно краешек массивного входного навеса и серые, алюминиевые створки дверей. Сначала на фотоснимке было больше людей. Нас с мамой приехали навестить папа, бабушка, дедушка, и несколько маминых и папиных друзей. Папины родители не смогли приехать, потому что их не стало еще задолго до моего рождения. Меня и маму в тот день, конечно, никто не отпустил из роддома, а гости, выходя на улицу, остановились у входа поделиться впечатлениями о нашей семье, о маме и о моем рождении. Бабушка стояла чуть в стороне от всех, светила робкому февральскому солнышку. Она слегка покашляла, чтобы на неё обратили внимание, а потом сказала:
– Наш Митюша родился двадцать девятого февраля – это почти невероятно! Все в нашем мире не просто так! Он будет особенным! – потом она чуть прищурившись, устремила взгляд своих бесконечных глаз куда-то к небу, улыбнулась и добавила: – НАШ ВИСОКОСНЫЙ МАЛЬЧИК!
В этот момент все гости натянуто заулыбались и засмеялись, и фотограф нажал на съемку. На фотографии все кроме бабушки получились расплывчато и некрасиво, поэтому из нее вырезали бабулю и оставили одну. Одну с той фразой на губах и солнечным взглядом. Позже я узнал эту историю и обязательно попросил фотографию себе, поместив ее у своей кровати в доме на Смоленской улице.
Рамка со снимком снова на месте, а мои ножки на холодном полу.
– Бааааа! Бааа-аа! Бабуля!! Бабушка Ксюшааа!
Нет ответа. Лишь только Мурка, оправившись от моего чиха, зашуршала лапами, вылезая из-под кровати.
Мне не встать, ноги не слушаются, и сильно кружится голова. Посижу еще чуть-чуть. Кашель дерет горло. Как бы скорее прийти в себя от сонного забвения и этой тяжести? Наверное, сейчас у меня ничего не получится, ведь я уже несколько дней хожу сильно простывшим, а вчера, кажется, совсем заболел.
За ночь жар совсем не спал, вся кожа у меня холодная и влажная, как у куриной тушки, которую полчаса назад достали в тепло из морозильника. А все внутри наоборот горит.