Горькие зерна

Глава вторая

Toyota Corolla, набитая под завязку подарками, подъехала к гостинице. Водитель помог Богдану устроиться на переднем сиденье. Дим Димыч не без труда протиснулся между коробками с книгами и сетками с мячами. Увенчав грудой мышц разноцветную, шуршащую целлулоидом гору упаковок, торжественно произнес:

– Поехали!

И машина послушно тронулась с места.

Богдан смотрел в открытое окно, стараясь впитать, вобрать в себя красочную, праздную, как ему казалось, атмосферу столицы.

Величественные дома, яркие вывески, огромные баннеры, предлагающие вкусить все прелести жизни. Сауны, пиццерии, горнолыжные курорты – от всего этого голова шла кругом. И как не закружиться, когда загорелая красавица с золотистыми волосами делает призывные знаки с рекламы «Аэрофлота» и зовет с собой на загадочные Мальдивы. Сеть кондитерских «Малина» обещает нескончаемую сладкую жизнь каждому, кто хоть раз попробует ее десерты. Одни предлагают «квартиры за смешные цены», другие и того круче – грозятся вернуть деньги за проданную машину, если «найдете дешевле».

«Налево пойдешь – коня потеряешь, направо свернешь – кошелька лишишься», – угрожала сеть быстрого питания «Пельмешки без спешки». И тут же гарантировала, что «сытно и дешево только здесь».

«Добавим к маткапиталу пап капитал» – эта реклама Богдану показалась особенно прикольной. Да уж, креатива им не занимать, этим рекламщикам!

Дим Димыч, который вчера молчал весь день и потом, в гостинице, после съемок на телевидении, не проронил ни слова, теперь доставал дурацкими вопросами: «Как себя чувствуешь? Не дует? Удобно? Не укачивает?»

Водитель – пожилой дядька, с торчащими во все стороны пружинами волос и с такой же лохматой седой бородой – совсем непохож на столичного жителя. И этот туда же: взял на себя роль воспитателя. Затянул на Богдане ремни безопасности и раз семь за поездку до вокзала спросил: «Не давят ли?» А успокоился только тогда, когда увидел недовольную гримасу Богдана. Но нет, на этом его забота не закончилась. Он то и дело открывал бардачок и, как из волшебного ларца, выуживал то плитку шоколада, то красный, как солнце, апельсин, то жвачку, то минеральную воду.

– Да что вы меня опекаете, блин? Я вам мелкий, что ли!

Ох как хотелось приложить по-взрослому навязчивых горе-опекунов! Послать куда-нибудь подальше, откуда не возвращаются. Но угощения этого странного бородача были если не волшебными, то уж точно – необычными. Вода с воздушными пузырьками в пузатой зеленой бутылке – из источника вулканического происхождения. Нежный, как шелк, шоколад «таял во рту, а не в руках». Реклама, которую крутили по телевизору с утра до вечера про этот самый шоколад, вызывала обильное слюноотделение. И вот он в руках, и можно не ждать, когда растает, а медленно смаковать или получить мгновенное удовольствие от проглоченного целиком лакомства. Но останавливало дедово воспитание: «Прилюдно есть – не велика честь. Постись духом, а не брюхом» – и тому подобное.

Богдан мысленно ругал себя: «Да забей. Давай, расслабься, съешь хоть кусочек». Расслабиться не получалось, и он благодарно принимал, складывая гостинцы в пакет.

Серебристая Corolla – корова, как назвал ее Богдан, – сделала плавный круг и мягко остановилась на привокзальной площади.

– Приехали. Вываливаемся! – лукаво улыбаясь, скомандовал водитель. Он широко распахнул дверцу, но не без труда вылез из нее.

Богдан попытался отстегнуть тугие ремни, чуть ли не пригвоздившие его к сиденью. Те не поддались ни с первого, ни со второго раза.

– Фу! Сидеть! – громко, так, что стайка голубей вспорхнула с вокзальной площади, отдал команду водитель и тут же осекся: – Тьфу ты, прости. Машинально вылетело. Я же кинолог. Ну и вот…

– Кинолог. Ага, так я и поверил, – ухмыльнулся Богдан. – Вы же водитель.

– Одно другому не мешает, когда с душой-то. А если без души да без любви, то лучше ни за какое дело не браться. Согласен?

– Согласен. Я тоже страсть как собак люблю. У меня в детстве был пес – волкодав. Здоровый, как лось! Все сметал на своем пути. Бывало, из школы возвращаюсь, а он увидит меня – и навстречу. Набросится, с ног собьет и ну вылизывать. Дурной был. А все равно жалко.

– Был, говоришь? Случилось чего?

Водитель, не останавливаясь для разговора, извлек из багажника инвалидное кресло, вещички Богдана и бесчисленные упаковки с подарками для Дома, в которых утонул Дим Димыч. Наконец воспитатель смог освободиться из-под завалов.

– Не знаю… – тяжело вздохнул Богдан. – Может, жив, может, и нет, ему тогда уже восемь лет было. И почитай, еще шесть прошло. Отдали его кому-то – я и не знаю. А у вас какие собаки?

– У меня-то? Хаски.

– Хаски? В Москве?

– Нет, конечно. Я за городом живу, и собачки мои при мне.

Он нажал на какую-то невидимую кнопку и, освободив Богдана из цепких объятий ремня, помог устроиться в инвалидном кресле.

– А расскажите?

– Отчего ж не рассказать, расскажу. Только как-нибудь в другой раз, лады?

– Ну жесть, и вы туда же. Ведь знаете, что другого раза не будет.

Богдан скорчил гримасу и отвернулся, пытаясь скрыть разочарование. А ведь он почти поверил в искренность этого немолодого человека, похожего на… Он всю дорогу вспоминал, на кого похож странный дядька, и вот – вспомнил. На большую лохматую собаку, на его Портоса.

Богдан мельком взглянул на водителя – «Точно Портос, один в один» – и рванул с места в сторону вокзала.

Дим Димыч бросился за ним и сам чуть не упал, поскользнувшись на банановой кожуре.

– Ну, еж, даешь… – чуть слышно выругался он, перехватив Богдана.

Водитель сделал вид, будто не заметил резкой перемены настроения необычного пассажира. И, не меняя веселого тона разговора, подмигнул парню:

– Ишь чего удумал – не будет. Еще как будет. Приедешь ко мне в гости. С собачками моими познакомишься, на упряжке покатаешься. А захочешь, так я тебя управлять научу. Ну как тебе мое предложение? По рукам? – Сухая широкая ладонь раскрылась перед носом расстроенного мальчишки.

– По рукам. А не обманете? – хотел, но не смог сдержать улыбку Богдан.

– Честное пионерское!

– Какое еще пионерское?

– Ну, пенсионерское. Зуб даю! Теперь веришь? – Водитель достал из волшебного бардачка визитку и протянул Богдану.

Тот прочел вслух:

– «Хаски-парк. Платонов Сергей Андреевич» – и заглянул в глаза водителю: – Ага.

– То-то же. – Сергей Андреевич положил огромный баул Богдану на ноги. – Дядя Серёжа слов на ветер не бросает. Ну, вперед и с песней!

Обвешанный со всех сторон поклажей, широко ступая, он направился к вокзалу.

Дим Димыч взял быстрый старт и, толкая кресло с Богданом, старался не отставать. Богдан же не выпускал из рук визитку. То теребил ее, то разглаживал ребром ладони, то подносил к носу, пытаясь уловить знакомый с детства запах собаки. Но ничем другим, кроме типографской краски, картонка не пахла.

Поезд уже поджидал своих пассажиров на третьем пути. Дим Димыч сверил по билетам номер вагона и прокричал его убежавшему далеко вперед водителю. Дядя Серёжа не обернулся. И Дим Димыч, набрав воздуха в легкие, крикнул еще громче:

– Пятнадцатый! С головы!

Богдан втянул голову в плечи и заткнул уши пальцами. Толпа отъезжающих и провожатых всколыхнулась и расступилась. Воспитатель прибавил скорость и, пулей пролетев по открывшемуся коридору, нагнал Сергея Андреевича. Тот уже стоял у вагона с пятнадцатым номером и заигрывал с молоденькой проводницей.

Откуда ни возьмись на Богдана налетела толпа женщин, бабушек, симпатичных, с горящими глазами девчонок и, что совсем странно, двух ребят лет тринадцати – пятнадцати, непонятно каким образом затесавшихся в женскую компанию.

– Эй, Богдан! Это же ты? Ну точно, ты! Кру-тышка! – скандировали они, протягивая фотки с его изображением. – Давай, музыкант, чиркни автограф!

– Ребят, да вы чего?! Какой я вам музыкант? Да я… да ладно вам.

– Давай, давай, не тушуйся.

– Откуда ж вы взялись такие на мою голову?

– Ха-ха! Угадай с трех раз.

Богдан пожал плечами.

– Народники мы, – усмехнулся парнишка в очках с толстыми линзами. – Вон Чуб – домра альтовая, я – бас, а Настюха – прима, как и ты, она нас и притащила.

– Вау! Девчонке приму доверили! Респект! – с нескрываемым удивлением посмотрел Богдан на девочку с короткой мальчишеской стрижкой.

– Не узнаёшь? – подошла и встала вплотную Настя. – Два года назад. Конкурс. Вы за нами выступали, опозорились по полной программе. – Настя закатила глаза.

– Ну да, ну да, что-то такое припоминаю… «Фантазия», кажется. Так и вы отыграли не шоколадно.

– Не надо ля-ля! Мы-то на голову выше были. Уж чем ты тогда нашего руководителя очаровал, что он до сих пор тебя вспоминает, в пример ставит, никто не понял. Ух и бесились мы! А теперь ты – красава, и мы твои фанаты. Даже создали фан-группу имени тебя во «ВКонтакте». Подписывайся давай. Посты присылай с фотками.

– Да хорош вам, ребят… Я вам Архиповский, что ли? Это у вас, москвичей, все блага цивилизации под боком: телевидение и все такое. Куда нам до вас!

Фанаты окружили Богдана плотным кольцом. Сердобольные тетеньки с трудом пробивались к парнишке, чтобы вручить ему пакеты с домашними пирожками и котлетами. Шустрая старушка лет восьмидесяти, никак не меньше, распихала молодежь и повесила на шею Богдана оловянный крестик. Тот потянул его к глазам:

– У деда точь-в-точь такой был.

Старушка перекрестила Богдана и поцеловала в лоб, отчего на лбу остался влажный отпечаток губ. Хотелось смахнуть, но у всех на виду неловко.

– Пасип! Пасип! – повторял он, немного ошалевший от происходящего.

Вся эта церемония казалась странной и нелепой. В поисках поддержки Богдан обратил к Дим Димычу умоляющий взгляд.

– Привыкай. Слава – она такая.

В шутку ли, всерьез ответил воспитатель – Богдан не понял. Он ненадолго погрузился в себя. Вспомнил деда, который никогда в нем не сомневался. Подбадривал: «Жизнь – хитрая бестия. Никогда не знаешь наперед, что отнимет и какой сюрприз взамен подложит. А ты верь. За черной полосой обязательно белая будет».

Наконец розовощекая проводница поднялась на одну ступеньку пятнадцатого вагона и крикнула:

– Занимаем свои места! Поезд отправляется через пять минут!

Две пары сильных рук подхватили кресло и водрузили его на верхнюю ступень тамбура.

– Зафрендись во «ВКонтакте»! Слышь, Богдан, фан-группа «Турнов – „Три струны"»! – кричали одни.

– Звони! – кричали другие.

– Приезжай! – это был густой бас Сергея Андреевича, спутать который с другими голосами было невозможно.

Богдан опомнился. Махнул ему рукой. Водитель широко улыбнулся, обнажив ровный ряд белых вставных зубов. Взмахнул руками и потянулся было вперед – к вагону. Но что-то его остановило. Крепкие жилистые руки взлетели над головой и сомкнулись на затылке. С застывшей улыбкой на губах, не отрываясь, пристально смотрел дядя Серёжа на парнишку в инвалидном кресле с балалайкой в руках.

«Вот и всё, – подумал Богдан. – Кончилась моя белая полоса, ни разу не начавшись».

Во рту пересохло, как во время блуждания по горячим пустынным барханам в поисках воды. Он с трудом разомкнул губы и тихо произнес:

– Я приеду. – Богдан облизал губы и повторил уже громче: – Я приеду. Наверное.

Поезд резко тронулся с места, громыхнув буферами, и стал постепенно набирать ход.

Группка сочувствующих женщин медленно уплывала назад. А девочки-фанатки, размахивая распечатками фотографий с автографом Богдана, еще некоторое время бежали рядом с вагоном, пока поезд окончательно не разогнался.

И снова за окнами поезда замелькали жилые высотки, офисные небоскребы, широкие улицы, ухоженные парки. Машины, машины, машины… И люди, наглаженные, напомаженные, спешащие, непонятные. Москвичи.

Перед глазами возник образ отца. Худой, жалкий, чужой. «Надо же, живой. Вот, блин. А я-то думал… Отвал башки! Предупредить-то можно было. По-человечески, а не так – здрастье, я ваш тетя. И что теперь?» – размышлял Богдан, пока Дим Димыч распихивал по углам многочисленный багаж.

– Приготовьте документики! – как черт из табакерки, выскочила розовощекая молодка в новенькой форме проводницы вагона. – Лотерейные билетики в помощь детям, оставшимся без попечения родителей.

С верхней полки протянулась разукрашенная замысловатыми наколками рука с паспортом и купюрой в сто рублей.

– Кофе, чай на алтайских травах. – Проводница продолжала вещать заученный наизусть текст. Она мельком взглянула в документ, сличила его с оригиналом и, вложив в него благотворительный билет, вернула владельцу. – Вафли, круассаны, сейчас принесу.

– Мы со своим, – не сговариваясь, дуэтом ответили Богдан с Дим Димычем. Посмотрели друг на друга и рассмеялись.

– На старт, внимание, марш! – скомандовал воспитатель и, соревнуясь друг с другом в скорости, они быстро заправили постели на нижних полках.

Верхняя, что над Богданом, была свободна. Над Дим Димычем лежал неопределенного возраста мужчина. Он сразу же повернулся носом к стене, свернувшись калачиком, как только получил паспорт назад.

На ногах мужчины были видавшие виды кроссовки, что показалось очень странным. Нет, не то, что обувь пассажира была не первой свежести, а то, что обутый человек лежал на верхней полке поезда, а проводница даже не сделала замечания.

«Наверно, не заметила, а ему скоро выходить», – решил Богдан.

Джинсы на мужчине тоже выглядели неопрятно: короткие, с лохмами понизу, с бесчисленными дырами на штанинах.

Богдан еще в Москве заметил, что в рваных джинсах ходят многие, причем люди разных поколений – от мала до велика. Мода, говорят, такая. Пройдись в таком виде по Семёновке – ведь засмеют, тухлыми помидорами закидают. А тут – мода! Кому рассказать, не поверят. Да и кого в Семёновке эта мода волнует, разве что глупых девчонок. А с этих, с куриными мозгами, что взять?

Мужчина лежал на голом матрасе, вместо подушки подсунув под голову обе руки.

«А может, у него денег нет?» – Внешний вид соседа по купе ненадолго привлек внимание Богдана.

Дим Димыч предложил почаевничать. Богдан показал глазами на соседа: «Пригласим?» – на что воспитатель решительно махнул головой: «Не стоит, человек спит, наверно, или выходить скоро, видишь – не разулся».

И Богдан, перекинув через плечо полотенце, выскочил из купе, почти забыв про странного попутчика. Особо не утруждая себя ритуалом умывания, сполоснул руки под струей прохладной воды и раз-другой брызнул водой на лицо. Возвращаясь, он заглянул в открытую дверь купе проводницы. Та, низко наклонив голову над тетрадкой, что-то писала.

– Тук-тук! Э-э-э, можно стаканы?

– Чай, кофе, лотерейные билеты, вафли, печенье… – без запинки протараторила проводница, не отрываясь от дела.

– Уж лучше вы к нам. – Дерзкий мальчишка не дал закончить выученный назубок текст, чем вызвал удивление на румяном лице проводницы.

– В смысле?

– В смысле – у нас этого добра как песка в Сахаре. Весь вагон можем накормить вафлями, печеньями. И вас приглашаем.

– Спасибо! Работа… – вздохнула проводница.

– Ну, как хотите.

– Я хочу. Можно? – услышал Богдан звонкий девичий голос с противоположного конца вагона.

Длинноногая, как цапля, в коротких шортиках огненно-красного цвета, девчонка лет тринадцати – пятнадцати стояла у окна.

– Ух ты! Тогда нам надо три стакана.

– Не надо, я со своим. – С явной усмешкой на губах симпатичная девчонка не отрываясь смотрела на Богдана.

– Гуд.

Вагон то мерно покачивался, то резко дергался, будто спотыкался на неровной поверхности рельсов. Богдан наполнил кипятком два стакана, крепко обхватив ручки одной пятерней. Стал разворачиваться и от внезапного толчка в спину пролил кипяток себе на ноги. Левая нога дернулась, а в колене возникло жжение. То самое, хорошо знакомое чувство детства, когда бегал босиком, по колено утопая в жгучей крапиве. Порой прибегал домой в слезах, а дед мазал ожоги самогонкой и посмеивался: «Ну, чего нюни распустил? Здоровше будешь».

– Е-о-о-у! – вскрикнул Богдан. – Что сейчас было?

Девчонка бросилась к нему со всех ног, бросив вслед убегающему человеку:

– Дурак!

С вопросом: «Что произошло?» – проводница выглянула из своего купе.

– Да какой-то придурок носится тут как угорелый. – Длинноногая взяла у Богдана стаканы и долила в них горячей воды.

– Пойдем, я тебя провожу. Больно?

– Странно, но да.

– Почему странно?

– Да потому, что я ничего не чувствую. То есть не чувствовал несколько лет до этого самого момента. Так что, наверное, мне надо сказать спасибо тому придурку, который меня толкнул.

– Спасибо? Да на него в полицию заявить надо!

– Все хорошо. Не надо ни на кого заявлять. К тому же, уже прошло и я снова ничего не чувствую.

– Но так не бывает.

– Бывает, бывает. Всё. Забыли. И знаешь что, не говори о случившемся при Дим Димыче.

– Не поняла.

– Ну, при моем воспитателе о произошедшем не говори. Поняла? Тем более что ничего и не произошло.

– Да это я поняла, не тупая. Не пойму, почему не говорить?

– Не говори, и всё, – отрезал Богдан.

– Ну хорошо-хорошо. Только не кипятись. – Она поставила стаканы на столик и развернулась к двери. – Я сейчас. Кружку принесу. Мигом – одна нога здесь, другая…

Воспитателя в купе не было. Но он вскоре появился, раскрасневшийся, на ходу растирая лицо и шею жестким махровым полотенцем.

– Что за шум, а драки нет?

– Драки нет и не будет, а будут гости.

Краткого взгляда Дим Димыча было достаточно, чтобы заметить и некоторое смятение, и блеск в глазах подопечного. Но приставать с расспросами воспитатель не считал нужным. Придет время, и тайное станет явным.

– Ну тогда мечи на стол калачи, шаньги да ватрушки для дружка и подружки.

– О как! Стихами?

– А то! Мы могем.

Вдвоем они быстро накрыли стол.

– Пируем! – Оглядев стол, довольный Дим Димыч потер ладони.

– Угу! Имеем полное право, мы ж теперь знаменитости.

– О, вспомнил! – Дим Димыч порылся в сумках и достал сверток с пирожками, сладкий запах от которых тут же наполнил купе.

– Как скажешь. Ва-ау! – Богдан ткнулся носом в сверток. – С медом, что ли?

Дим Димыч пожал плечами и тоже понюхал пирожки:

– Ммм, ароматище! Похоже, с грушами.

– С грушами? Никогда не пробовал. А ты где был-то?

– Вопрос некорректный. Понятно же с первого взгляда.

– Непонятно. Там был я, где тебя как раз-таки не наблюдалось.

– Вот ты странный, Богдан. Если не открываются одни двери, надо искать другие, а кто ищет, тот всегда найдет. Я и нашел – в соседнем вагоне. Ну хватит об этом, тем более что у нас уже гости, и довольно симпатичные. Здравствуйте, прелестная незнакомка! – Дим Димыч протянул раскрытую ладонь гостье.

Незнакомка уверенно хлопнула по ней своей загорелой ладошкой:

– Здравствуйте, Дим Димыч!

– Ого! Вот что значит время скоростей: глазом не успеешь моргнуть – о тебе уже все известно. Ты рассказал? – Дим Димыч подмигнул Богдану. – Дайте-ка угадаю: сатрап, изувер, каких свет не видывал. Так вам меня представили?

– А вот и не угадали. Я вас по телевизору видела.

– О как! Современная молодежь смотрит телевизор? Разве нет более интересных занятий: кино, театр, вышивание крестиком… или нет, фитнес, катание на скейтах?

– И в театр хожу, и крестиком вышиваю, правда по схемам. А про Богдана в инете совершенно случайно на пост наткнулась, вот и стало интересно, как такой… ну-у, такой парень может в футбол играть. Да! Еще и на балалайке!

– Какой – такой? – вызывающе произнес Богдан. – Инвалид?

– Что ты! Я совсем другое хотела сказать… – Девочка запнулась. – Симпатичный. И особенный. Ведь ты особенный, и не спорь: спорить со мной бесполезно.

– Я и не спорю, только никакой я не особенный. Вот Архиповский – это да!

– Ой, я что-то про него слышала. Вспомнила, это же ты ребятам-провожатым про него рассказывал. Он что, тоже из ваших?

– Из наших? Скажешь тоже! У нас таких не делают, – засмеялся Богдан. – Это такой человек, такой… Э-э, Хендрикса знаешь? Фрэмптона?

Девочка отрицательно покачала головой.

– Ну, Поганини-то точно знаешь. Вот Архиповский и есть Поганини нашего времени. Хотя сравнивать его я бы не стал ни с кем. Он такой один на всем свете. Подзвучить балалайку – это тебе не крестиком вышивать. Да ты не обижайся, я просто не знаю, как сказать попонятней. Ну, в общем, он подвел к инструменту проводники, электрический тракт и все такое. Скажешь, фигня? Конечно, конечно, гитаристы давным-давно придумали подзвучку, и вообще, в век электроники и не такое можно соорудить. Но с балалайкой никто подобных экспериментов не делал. Да просто никому в голову не пришло! Микрофоны подвесят над инструментом, и всё! Только фигушки, акустикой большой зал не возьмешь. Балалайка – инструмент камерный, тихий. Это когда зал маленький, народу всего ничего…

– Слушай, не тупи, знаю я.

– А раз знаешь, чего спрашиваешь?!

– Вот жду, когда играть начнешь, а ты мне своим Архангельским уши заливаешь…

– Минуточку! Архиповским, – с легкой ухмылкой поправил Богдан.

– Ах, маэстро, приношу глубочайшие извинения, что не запомнила с первого раза фамилию вашего кумира!

– Да не только моего. Его фамилия, между прочим, в Книгу рекордов России вписана как лучшего в мире балалаечника-виртуоза, владеющего флажолетами!

– Верю, верю, с Архиповским все понятно. Теперь ты покажи свое мастерство. Давай, давай, доставай инструмент.

– Ха, ты ж меня по телику слышала.

– То по телику, а мы жаждем живое исполнение услышать, камерное. Просим, про-сим…

– Кто это – мы?

– Мы, пассажиры вагона номер пятнадцать. Сейчас созову народ и устрою тебе камеру дальнего следования.

Богдан скривил губы, сделав вид, будто нехотя уступает требованиям настырной девчонки. Хотя давно искал предлог покрасоваться перед длинноногой красоткой. Он перевесился через подлокотник кресла и потянулся к чемодану. Но Дим Димыч, который до сих пор молча и с интересом слушал разговор, вскочил на ноги, опередив Богдана. Наклонившись, дернул ручку чемодана, который явно за что-то зацепился и с первого раза не поддался. Тогда воспитатель встал на колени и заглянул под нижнюю полку. Ничего не обнаружив, он еще и еще раз подергал ручку. Пришлось приложить некоторые усилия, прежде чем чемодан с грохотом выкатился на середину купе.

Все оцепенели.

Чемодан был раскрыт. Содержимое перевернуто вверх дном. Самой ценной вещи – кофра с балалайкой – в чемодане не было.

Первым из ступора вышел воспитатель. Как ужаленный скакал он по купе, заглядывая в каждый уголок, обшаривая каждую щель. Матрасы сползали с полок, подушки и простыни летали по купе. Не замечая, что со лба катились соленые струйки пота, застилая глаза, попадая в рот, на подбородок, а белая майка потемнела от холодной влаги, он тщательно осматривал и швырял все, что попадалось под руки. Желваки на острых скулах играли. Осознание бесполезности совершаемых действий пока не приходило.

Белое каменное лицо Богдана, напротив, выражало полную трагичность и безнадежность положения.

– Да объяснит мне кто-нибудь, что, в конце концов, происходит? – не выдержала гостья.