Битва за Ориент
- -
- 100%
- +
По данным разведки, в районе действовал английский спецназ. С какой целью он сюда прибыл, можно было лишь догадываться. Но задача была поставлена чётко: непрошеных гостей уничтожить!
Стояла непроглядная ночь, и ничто не нарушало тягучего спокойствия холодного мрака.
– Знаешь, я часто думаю, если бы Россия помогла Югославии в её борьбе против войск НАТО тогда, в девяностых, мы бы здесь сейчас с тобой не сидели, ожидая врагов! – нарушил молчание Борислав, пристально взглянув на своего русского заместителя.
Это была больная тема. Александр понимал, что у серба предательство «большого славянского брата» запеклось на сердце глухой обидой. Как объяснить ему, что на самом деле предали не Югославию только, а был совершён вероломный международный заговор против всех славян сразу, России – основного славянского бастиона, и всех народов её населявших: христиан, мусульман, и верующих, и неверующих. Против целостности страны – крепости всех её институтов. Против всех и каждого! Что на самом деле смертельный удар по единству славян был нанесён ещё в конце восьмидесятых годов, когда «пятая колонна» западников, захватившая все ключевые посты в стране, бросилась грабить СССР, разрушив её экономику и финансовую базу, оставив истекать кровью.
А потом нанесли последний удар, прервав бег истории некогда великого государства, объединявшего в своих границах сотню разных народов и наций, разрубив его по национальному принципу. И изумлённый некогда единый народ растерянно поклонился вернувшимся в свои пределы местным князькам, бывшим партийным функционерам, враз превратившимся из радетелей за светлое будущее советского народа в давно забытых ханов и баев.
Беловежские соглашения 1991 года были подписаны не чернилами, а кровью граждан России. Они стали позором, чернее всякого позора, хуже Пакта Риббентропа-Молотова! Подписание пакта с советской стороны было продиктовано хотя бы желанием отодвинуть неминуемую войну со смертельным врагом и тем самым спасти неготовый к войне Союз! Так поступил бы любой разумный внешнеполитический игрок, стараясь выиграть время.
И так называемой «оккупации» советскими войсками Прибалтики было вполне разумное объяснение. Не сделай мы этого, её территория немедленно была бы использована для нападения фашистской Германии на СССР. Всему было объяснение и оправдание в недавней истории нашего государства.
А неслыханному заговору в Пуще, немыслимому «самороспуску», оправдания нет и быть не может! Как нет и не может быть прощения тем, кто ради собственного политического благополучия против воли своего народа, высказавшегося за сохранение СССР на референдуме, тайно подписался под документом! Предали, поставив свои шесть подписей под приговором Союзу и как ни в чём не бывало продолжают благоденствовать сегодня!
Как об этом расскажешь, да и зачем? Ведь просто словами ничего не изменишь!
– Я тоже так считаю, – наконец отозвался Степанченко после долгой паузы, соглашаясь с сербом.
Продолжать тему, поднятую сербом, он не хотел. Слишком уж много личных переживаний было связано с ней.
Вдруг в ночи дважды мигнул дальний свет фонаря. Потом ожил ещё один, но уже ближе. Это были сигналы тревоги, поданные дозором.
– Приготовиться к бою! – скомандовал Борислав.
«Вот и ладушки», – почти обрадовался Александр тому, что говорить больше ни о чём не придётся.
* * *– Сова, Сова! Вас вызывает второй!
– Что случилось, второй?
– На нас внезапно напали на маршруте, сэр! Нас кто-то выследил. Мы понесли тяжёлые потери: семеро убитых, среди них капитан Грин. А также двенадцать раненых.
– Вы в своём уме, Харрис?! С кем вы там воюете: вооружённым отребьем? Остатками ливийского сопротивления? Вас разве ничему не учили, чёрт побери!
– Это профессионалы, сэр!
– Что вы такое несёте, лейтенант?! Вам придётся отвечать! Приказываю отступить, и немедленно возвращайтесь, предприняв меры маскировки! Тяжёлых раненых… впрочем, вы и так всё знаете. Конец связи!
– Вас понял, сэр!
«Что это всё значит? Откуда появился вражеский спецназ? Ведь не было здесь никого! Разведка донесла только о местном гарнизоне. Но среди армейских офицеров уже давно идёт работа. Многие командиры согласились перейти на сторону повстанцев, другие колеблются, но на решительные действия они не способны! Кроме того, военные городки правительственных войск практически блокированы и любые организованные действия с их стороны тут же стали бы достоянием наземной разведки. Воздушная разведка альянса так же не отметила никаких перемещений крупных войсковых формирований. К тому же основанием для активных военных действий всегда является политическая воля. А Триполи, насколько мне известно, всё ещё находится в замешательстве. А может, лейтенант прав, и это на самом деле действия профессионалов? Выходит, появились спецподразделения, ведущие скрытую партизанскую войну? Но откуда? Кто ими руководит? Как доложить о том, что задачу выполнить не удалось?» – заметался как зверь в клетке по полутёмной пещере командир британского боевого подразделения SAS.
* * *– Нас будут эвакуировать морским путём из Рас-Лануфа, – сообщил своим спецам Павел. – Туда должен прийти морской паром «Святой Стефан», который доставит нас в Сирию, города Латакию либо Тартус[12]. Далее мы продолжим своё путешествие до Москвы уже на обычном рейсовом самолёте. Если память мне не изменяет, он курсирует туда и обратно дважды в неделю. Впрочем, кроме Аэрофлота ещё с полдюжины иностранных компаний совершают чартерные рейсы по маршруту Дамаск – Москва. К тому же есть ещё и сирийские авиалинии. Я как-то пользовался их услугами и могу сказать, что сервис там не хуже нашего! А еда, на мой вкус, даже лучше!
Дорошин только что говорил по телефону с ответственным работником российского посольства в Ливии, бывшим своим коллегой-переводчиком, окончившим когда-то Московский институт Азии и Африки.
Дипломат сообщил ему, что прошедшей ночью в районе авиабазы Бенина шёл ожесточённый бой правительственных войск и отрядов оппозиции, стремившихся захватить склады и арсеналы с оружием. Повреждена взлётная полоса, и аэропорт поэтому для приёма самолётов временно закрыт. А в связи с тем, что ситуация неспокойная, в пути следования их будет сопровождать арабский спецназ.
– То-то всю ночь были слышны выстрелы и время от времени громыхало! А потом, когда всё стихло, что-то ещё долго горело, – поделился своими наблюдениями Иван.
– А где находится этот Рас-Лануф? И как мы туда доберёмся? – поинтересовался один из заводчиков.
– Поедем на комфортабельном автобусе марки «Мерседес», который должен прийти за нами завтра-послезавтра. В зависимости от обстановки. Мы в автобусе будем не одни: с нами эвакуируются и другие иностранцы – братья по несчастью. Их должны будут собрать по гостиницам города, где они сейчас проживают, раньше нас.
– Все места в автобусе позанимают! – недовольно пробурчал Иван, удостоившись сердитого взгляда своего непосредственного начальника.
– А Рас-Лануф, – добавил Дорошин, не обращая внимания на парня, – находится недалеко от родного города ливийского лидера – Сирт, в заливе Сидра, примерно на полпути между Бенгази и Триполи.
– Ишь ты, залив Сидра! Залив имени портвейна «Таврический»! Классно звучит, а?
– Ваня, хорош балбесничать! Ситуация серьёзная, а ты ляля-тополя! – одёрнул своего работника старший группы заводчиков, возмущённо глядя на парня, который всё-таки вывел его из равновесия.
– А я что? Я ничего. Сидр – это же яблочный самогон!
– Ваши познания, Иван, конечно, поразительны. Но в данном конкретном случае ни о каком спиртном речи не идёт, – терпеливо разъяснил Дорошин, обращаясь к молодому человеку.
* * *Пылающее зарево видел и Павел. Ему уже привычно не спалось этой ночью: включились мозги. Он стоял у окна и наблюдал за вспышками огня и густым дымом, поднимающимся на горизонте, и в нём клокотала злость.
Теперь, когда стало ясно, что в Ливии разгорается вооружённое столкновение сторон, в его голове вдруг всё сложилось в стройную картинку: необъявленное окончание занятий, окружённый агрессивной толпой автобус, обстрел воинского городка, ночная стрельба и манёвры на автомобилях каких-то «орёликов» (как он окрестил вооружённых незнакомцев), тревожные сообщения по телевидению.
«Запад поёт о том, что лишь стремится прикрыть воздушное пространство над Ливией, а на самом деле ведёт наземную вооружённую агрессию против законной власти, – размышлял мужчина. – В стране действуют иностранные воинские подразделения, спецназ и, конечно, специалисты-подстрекатели к актам неповиновения и анархии».
В Дорошине возрастала ненависть к тем, кто взрывает по всему миру спокойствие и безопасность. Кто каждый день фарисейски выставляет себя поборником справедливости, клянётся с экранов телевизоров в своей вере в демократию, одновременно повсеместно грубо попирая её, поучает других и нагло лезет во внутренние дела суверенных государств, уничтожая ради нефтедолларов целые народы, которым по праву принадлежат их собственные богатства.
«Деньги, деньги: доходнейший «бумажный» бизнес американских ростовщиков-банкиров на чужой крови! Сколько судеб сломано, сколько пролито слёз из-за чьих-то барышей! Будьте вы прокляты, янки паршивые! – в сердцах выругался Павел. – Ведь, поганцы, и нам в России пытаются указывать, только пока без оружия!»
Бессилие отбирало покой и сон. От очевидности происходящего политического фарса становилось не по себе. Мужчине казалось, что ещё немного, и он просто свихнётся, если ещё какое-то время останется здесь.
«Скорее бы уже уехать отсюда!» – от бессонных ночей у Дорошина отчаянно болела голова.
Глава 3
– Не пойму я тебя, Светка. Тебе уже скоро 50, а ты всё по своему Дорошину сохнешь! Вон сколько мужиков вокруг тебя вьются! Илья Григорьевич, наш начальник отделения, к тебе давным-давно неровно дышит. Ты – женщина свободная и он – разведён. Чем не партия! Да и не только он один добивается твоей благосклонности, я же знаю. А ты всё носом крутишь! И потом, вы разве не в разводе со своим бывшим?
– Официальный развод мы не оформляли, – тяжело вздохнула женщина.
– А сколько вместе-то не живёте?
– Уже более четырёх лет.
– Дура ты, Светка, давно уже надо было официально оформить ваши отношения. Жизнь-то проходит! Это пока ты ещё лет на тридцать пять тянешь. Поэтому за тобой мужики и увиваются. Но женский век – недолог! Подумай хорошенько!
Врачи-гинекологи Светлана Дорошина и её ближайшая подруга и однокурсница Ольга Ракитина пили чай, закрыв двери на ключ, в обеденный перерыв.
Ожидавших приёма посетителей было немного. В городе ещё с ночи хлопьями валил мокрый февральский снег, который, падая на землю, тут же превращался в непролазное грязное месиво от автомобильных шин и обуви пешеходов. В такие дни клиника пустовала.
– Он – отец моего ребёнка. Мы прожили вместе более 25 лет. И потом, он – первый и единственный в моей жизни мужчина!
– Да ты что?! – не поверила подруга. – Что, правда, за всю жизнь больше ни с кем?..
– Ни с кем, – отрезала Светлана Леонидовна. – Я вышла за него замуж по большой любви, когда мне едва исполнилось девятнадцать, и мы сразу уехали в Ливию. Я тогда даже ради него институт бросила, а потом долго восстанавливалась. И всю жизнь любила только его! В Ливии и наш Никитка родился.
– Да, тяжёлый случай! – протянула Ольга Романовна. – А ещё – гинеколог!
– А причём здесь это?
– Да так, не причём, конечно. Ну и что теперь?
– Не знаю.
– Ты что ж его до сих пор любишь?
Светлана Леонидовна только кивнула в ответ.
– А где он сейчас-то?
– Да вроде в Москве. Но он часто выезжает в командировки, где работает со своими арабами.
– Он же давно не переводчик?
– Да нет, конечно, но язык ещё помнит. Это как подработка. Ведь из армии он уволился. А работу сейчас, сама знаешь, найти трудно.
– Это точно, особенно для людей в возрасте. Вы давно не перезванивались?
– Давно. Два месяца назад только встретились на дне рождения у Никиты, которому уже стукнуло тридцать лет!
– Да, дела!.. – протянула, задумчиво глядя в окно, за которым не переставая валил снег, врач Ракитина, у которой личная жизнь не сложилась вовсе. – А как ты со своим Дорошиным познакомилась?
– В пансионате «Подмосковье» Министерства Обороны зимой 1980 года, на каникулах, куда меня после зимней сессии отправили родители. Ты же помнишь моего отца? Он служил в Генштабе. Полковник оперативного управления, они часто с моей мамой бывали в нём. В 80-е годы туда стремились попасть многие. Территория – великолепная, ухоженная. Летом купание в реке и рыбалка. Зимой пешие и лыжные прогулки, коньки. И вообще там было весело. Много молодёжи. Вечерами дискотека. В день нашей встречи с Павлом я каталась на катке, залитом прямо на территории пансионата. Горели разноцветные лампочки, крутили АББУ, ну а я ведь раньше фигурным катанием занималась, вот и дорвалась: накатывала там разные фигуры до темноты. А потом, уже в раздевалке, когда сняла коньки, вдруг поняла, что совсем продрогла и ног почти не чувствую. Испугалась я тогда по-настоящему: в раздевалке ни души. И вдруг появился Павел. Он подошёл ко мне и признался, что всё время пока я была на льду, любовался тем, как я каталась. А потом, поняв без слов моё состояние, опустился возле меня на корточки и стал растирать мне ступни ног. Мне было больно, но неожиданно его искреннее участие изменило всё. Я почувствовала, что мне очень спокойно с ним, так, словно бы мы были знакомы много лет!
– А потом?
– А потом мы пили чай из самовара и грызли сухарики белого хлеба. Всё это было в раздевалке в распоряжении отдыхающих. Он рассказывал о своих путешествиях на Восток, а я слушала его, ничего не замечая вокруг! Всё было так интересно и необычно в его жизни для меня!
– Ну!
– Что, ну!
– Дальше-то что?
– А дальше мы уже больше не расставались до самого конца отдыха. А дня за два до его отъезда он предложил мне выйти за него замуж.
– А ты?
– А я влюбилась в него с первого дня и ходила как околдованная! В тот вечер мы были у него в номере и танцевали: Павел привёз из Йемена японский портативный магнитофон. Группа «Квин» исполняла песню за песней и я «тихо сходила с ума»[13].
– Ну, а дальше-то?
– Ох, и любопытная же ты, Олька! Сколько тебя знаю, всегда ты нос свой суёшь, куда не следует! – щёки Светланы Леонидовны покрыл густой румянец.
– Ой, да ладно, ты прям как девочка! Я ж тебя не про постель спрашиваю! – обиделась Ракитина.
– Ещё чего не хватало!
– Вот можешь же ты настроение испортить! – Ольга Романовна схватила со стола свою чашку и, пройдя к умывальнику, открыла кран и принялась сердито тереть её руками под сильной струёй воды.
– Ладно, Оль, извини меня, – подошла к ней сзади Дорошина и обняла за плечи. – Просто мне тошно сейчас. Скоро ведь и, правда, – полтинник, а всё как-то нелепо получается в жизни! Ведь любили же друг друга, а теперь…
– Ладно, подруга, проехали! – смягчилась Ракитина.
* * *Было раннее утро, уставший от бессонницы Павел спускался по боковой лестнице на второй этаж, на котором размещался ресторан отеля.
Через стеклянные фрамуги внутрь помещения проникал уличный свет, и были все основания полагать, что новый день станет таким же солнечным, как и вчерашний.
Пару дней назад песчаная буря, отравлявшая жизнь всем русским хабирам в течение почти двух прошедших недель, иссякла, и на небе показалось светило.
Входя в ресторан, Дорошин заметил у столика, за которым уже собрались к завтраку все русские спецы, двух вооружённых людей в камуфляже и зелёных беретах. Они о чём-то переговаривались с заводчиками.
Ускорив шаг и подходя ближе, Павел прислушался к разговору.
– Обстановка сложная. Маршрут движения забит беженцами из Бенгази, – говорил по-русски без всякого акцента стоявший к нему спиной незнакомец. – Нам поручено сопровождать вас до самого Рас-Лануфа и обеспечить посадку на морской паром, который доставит вас к берегам Сирии.
– Доброе утро! – поздоровался со всеми сразу Дорошин.
Говоривший военный повернул голову на голос Павла, и… они сразу узнали друг друга.
– Саша, ты?! – перед Дорошиным стоял его более молодой коллега по военному институту, с которым они когда-то вместе служили на судоремонтном заводе одной из прибалтийских республик, где шла подготовка иностранных офицеров-подводников, а затем, несколькими годами позже, встретились в Ливии.
– Паша, ты как здесь?! – в свою очередь обрадовался и одновременно удивился неожиданной встрече мужчина.
В следующий момент они крепко, по-дружески обнялись.
– Саша, ты в ливийской форме, с оружием, что это значит?
– Да вот, явился вас проводить, – улыбнулся Степанченко. Но его глаза сразу стали серьёзными.
– Ты здесь… – не закончил вопроса Дорошин.
– Правильно ты подумал, – договорил за него друг, – я здесь, чтобы отстоять законную власть. Познакомься, это мой командир, – представил он молча стоявшего рядом с ним высокого мужчину в военной форме с автоматом Калашникова за спиной.
– Борислав, – приятно улыбнулся незнакомец, крепко пожав протянутую Павлом руку, и добавил, – я серб из Боснии.
– Ты в каком номере остановился? – спросил Александр.
– В 407-м, на четвёртом этаже. Если сможешь, приходи ко мне, я в отеле неотлучно. Поговорим, ведь так давно не виделись!
– Приду с удовольствием, но только к вечеру, надо со всеми делами управиться до наступления завтрашнего утра. Появлюсь у тебя часов в семь примерно. Не возражаешь?
– Я буду ждать, – пообещал Дорошин, и мужчины, попрощавшись со всеми, ушли.
– Ничего себе! Вы что же, знакомы, выходит? – у Ивана от удивления и крайнего любопытства отвисла нижняя челюсть.
– Выходит, – задумчиво согласился Дорошин. – Вы, кушайте, Ваня, кушайте! – посоветовал он молодому человеку.
Если ранее, направляясь в ресторан, Павел ещё сомневался, стоит ли идти на завтрак, то теперь все сомнения улетучились – есть что-либо расхотелось вовсе.
«Почему Сашка с оружием и в военной форме? К тому же в сопровождении серба? На охрану посольства это также не похоже?» – мысли роем кружились в голове мужчины.
Вопросов, самых разных, было много, а вот ответов на них у Павла не находилось, хотя он и прилагал все усилия, чтобы разгадать неожиданный ребус.
– Знаешь, Куприяныч, я, пожалуй, пойду к себе. Есть что-то не хочется. Если что – я в номере, – предупредил он старшего группы специалистов.
Находясь и сам под впечатлением от всего увиденного и услышанного, Михаил Куприянович, человек неторопливый и осторожный, только понимающе кивнул в ответ. Ему ещё не приходилось сталкиваться с подобной ситуацией во время заграничных выездов, и он нуждался во времени для того, чтобы всё спокойно переварить.
* * *В дверь гостиничного номера постучали. Идя открывать, Дорошин автоматически взглянул на часы: ровно семь вечера.
– Точность – вежливость королей! – с улыбкой похвалил Павел, впуская друга внутрь помещения. – Ты что же стоял у дверей, ожидая, когда часы на башне пробьют девятнадцать ноль-ноль?
– Нет, конечно, – улыбнулся Александр шутке товарища. – Просто привык не опаздывать, рассчитывая время. Ты ведь помнишь, нас этому учили в Вооружённых Силах! А у тебя ничего, уютно!
– Это не у меня, а у них, – уточнил хозяин номера.
– Ну, да, – усмехнулся приятель.
Находясь в ожидании Александра, Дорошин накрыл маленький столик у самой лоджии, куда придвинул оба мягких стула, имевшихся в его распоряжении.
Дастархан, собранный мужчиной на скорую руку, был по-походному незамысловат. Предвидя долгий разговор с другом, которого не видел со времени распада СССР, он разжился в местном баре литровой бутылкой виски (спиртное с некоторых пор стали продавать в Ливии для иностранцев, проживающих в отелях от четырёх звёзд и выше). Порезал лимон на дольки, выложив их на блюдце, и высыпал содержимое двух пластиковых пакетиков с кешью в вазочку для сладостей. Отдельно на столе лежали картонная круглая коробка плавленого сыра «Смеющаяся корова» местного производства, а также пачка сигарет и спички.
– Ишь ты, Джонни-гуляка, – покрутил в руке гранёную бутылку «Джонни Уокер» со знакомой этикеткой Степанченко. – У вас тут продают?
– Ну да. Чего ты на неё любуешься, крути ей бошку! – не без былого озорства предложил Дорошин, делая как в их улетевшей юности выраженно неграмотное ударение на гласной «о» последнего слова.
Он только сейчас вспомнил, что забыл выставить на стол две бутылочки лимонной воды «Бен Гашир», припасённых для употребления с виски, и полез в холодильник. Павел предпочитал эту ливийскую воду всяким Пепси и Коле, утолить жажду которыми было практически невозможно. Кроме того по вкусу она более всего напоминала содовую.
Разливая спиртное в стаканы, Александр напомнил другу:
– А помнишь восьмидесятые, как мы тогда в Ливии самогон гнали? На сухих дрожжах, на болгарской томатной пасте, и вообще, много на чём ещё! Местные товарищи мало что соображали в этом смысле. Не то что наша братия! Лишь бы была канистра побольше! Запихнёшь туда пять кэгэ сахара, банку дрожжей, зальёшь водой и на балкон. Два часа на жаре – и брага готова! Кто был особо нетерпелив, только её и пил! Нормальное же спиртное в те времена достать было практически невозможно! Лишь посольские работники да ребята из Торгпредства, как всегда, жировали, получая продуктовый кооператив из Москвы. Но лично мне более всего, учитывая жару, хотелось не водки, а пива. Да ещё под хорошую рыбку, типа воблы!
– Помнишь, тогда чехи как-то ухитрялись варить вполне сносное пиво, из сусла что ли? Я не очень в этом разбираюсь. И м-то, с детства привыкшим к этому напитку, в «сухой» Ливии вообще приходили кранты! Знаешь, так много как тогда я нигде и никогда больше не выпивал. Всему виной – запреты!
– Да, те времена не забыть! Мне вообще по наследству от соседа, уезжавшего в Союз окончательно, достался самогонный аппарат. Старлей[14] был твоим тёзкой. Служил в войсках ПВО где-то в Сибири. Умный, вдумчивый парень, ко всему, что не делал, подходил с головой. Он так хитро смонтировал аппарат из трёх разных по диаметру банок от сухого молока «Нидо», кажется, швейцарского, вставив одну банку в другую, что и не догадаешься сразу об истинном предназначении изделия. Что и говорить – инженерный подход! Весьма производительная была вещица, доложу я тебе! Ну, давай вздрогнем, за встречу!
Чокнувшись друг с другом, друзья выпили не закусывая.
– Ну, рассказывай, чем занимался всё это время! – первым задал свой вопрос Александр.
– Да особо и нечего рассказывать, – потянулся за сигаретами Дорошин. – Ну, отсюда уехал в 85-м, если помнишь?
Степанченко молча кивнул.
– Затем служил по различным точкам в Союзе, нигде не задерживаясь надолго: Мары, Котлас, Фрунзе и т. д. Этот джентльменский набор тебе, конечно, и самому неплохо известен, не так ли?
Степанченко кивнул в знак согласия ещё раз.
– Потом вновь вместе с другими нашими неприкаянными коллегами безрезультатно обивал пороги ГУКа[15], ища место в Москве, – продолжил рассказ Дорошин. – На почве неустроенности и со Светкой начались размолвки, пока наконец и вовсе не расстались, так и не приобретя своего угла, – Павел вздохнул и потянулся за новой сигаретой. – Уже лет пять, как живёт со своей матерью. Дослужился до подполковника. Уволился из рядов в 97-м, когда армию практически уже добивали. Сейчас проживаю один в бывшей родительской квартире на Таганке. Стариков своих и жениных похоронил почти всех несколько лет назад. Уходили один за другим: сначала Светкин отец, потом оба моих, один за другим. Мало не показалось! Ну, а сюда приехал подзаработать: пенсия плёвая.
– Понятно. А как твой сын? Уж, наверное, совсем взрослый?
– Никите пару месяцев назад стукнул тридцатник. Живёт отдельно от всех, снимая однокомнатную квартиру с какой-то барышней, находясь с нею в гражданском браке. Теперь это так называется. У современной молодёжи стало модным не регистрировать свои отношения. Ни меня, ни Светку с ней не знакомит.
– Да ты что! Неужели твоему Никитке уже тридцать лет?! – изумился Александр. – Я помню, как он здесь учился ходить!
– Ты лучше вспомни о том, сколько годков нам с тобою! – мрачновато напомнил Дорошин.
– Это ты верно заметил, – согласился друг. – Свой шестой десяток я разменял уже здесь, пару лет назад.
– Ну, а что приключилось с тобой? Ведь недаром же ты с автоматом в Ливии?
– Перед тем как рассказать тебе свою историю, предлагаю накатить ещё по одной, – предложил Александр вздыхая. – Так будет легче вспоминать всё, что было.
– Принимается!
Друзья выпили, едва закусив орешками и лимоном.
В их разговоре наступила временная пауза. Дорошин молчал, глядя на друга. А тот медлил, и было видно, как трудно даются ему непростые признания.