Женский клуб

– Зай, ужасно спешу, всё потом, ок? Короче, в три часа, форма одежды – походно-спортивная. Вы со Светкой едете в машине Бориса. Я с Сережиным братом, Аликом и его женой, еду раньше, – Марина выдохнула, и, спохватившись, добавила:

– Шапку возьми, ну или косынку, мы же будем в поле…

–???

– Я говорю, что поминки будут на летном поле возле аэродрома, где Сергей разбился…

На следующий день, глядя на подъезжающую машину Бориса, Светка вполголоса проговорила:

– И кому это нужно? Я вопросительно посмотрела на неё, и она нехотя пояснила:

– Да вот эта показуха вся… Поминки эти…

– Свет…, – начала я, но она меня перебила и с какой-то злобной тоской в голосе добавила:

– Гуляла до Сергея, гуляла при нём, гуляет и сейчас… Живет, понимаешь, человек в своё удовольствие, в полной уверенности, что мир крутится вокруг неё, так как она и есть центр всего мироздания…

После этого мы снова регулярно встречались, как в старые добрые времена. Чаще всего это происходило у кого-нибудь из нас за столом, когда мы отмечали текущий календарный праздник, очередную годовщину, дни рождения или собирались просто так, потому что захотелось, накипело, «и нет, девчонки, больше сил». Иногда, чаще всего не очень большой компанией куда-нибудь выезжали.

Марина прекрасно выглядела, была свежа, подтянута и остроумна. Впрочем, я не помню случая, когда бы это было не так. И, как всегда, находилась в центре внимания. Справедливости ради, надо заметить, что это было вполне оправдано. Она оказывалась всегда к месту и ко времени. Яркая, толковая, остроумная и неутомимая, как универсальный солдат. Являясь центром притяжения всегда и повсюду, она, тем не менее, вызывала раздражение крайне редко. Даже у женщин. У неё было много подруг. Она, например, была очень дружна с Ритой, женой Алика, хотя все знали, что он слишком явно не равнодушен к Марине. Я никогда не слышала от неё пошлостей или даже самой невинной глупости, хотя как раз ей это, разумеется, простилось бы немедленно и до скончания века. Что и говорить, Марина действительно притягивала взгляды, как мужчин, так и женщин. На неё смотрели чаще и слушали гораздо внимательнее, чем остальных. Мне иногда казалось, что она в состоянии поддерживать любой разговор и говорить на любую тему увлеченно, с живым интересом и отличным знанием дела. Помню, как с кем-то из мужчин, она детально обсуждала вопросы автоэлектрики. И этот взрослый мужик, водитель с двадцатилетним стажем, не только внимательно слушал её, кивая головой, но ещё и задавал уточняющие вопросы. Его дочка интересовалась её мнением по поводу организации свадебного вечера. Светка неосознанно копировала её манеру с небрежным изяществом носить шейные платки, коих у Марины имелось бесчисленное множество, и держать сигарету широко на отлёте руки, запрокинув и чуть наклонив в сторону голову. А однажды я была свидетельницей, как Марина диктовала кому-то в телефон свой фирменный рецепт приготовления капусты «Провансаль».

Она не работала, так как кроме разовых компенсационных выплат, получала за Сергея пенсию на себя и детей. Но дома Марина тоже не сидела, все время была чем-то занята: постоянно куда-то ездила, с кем-то встречалась, что-то предпринимала. Однажды, когда я возвращалась с работы, возле меня притормозил огромный, черный джип. Я совершенно не разбираюсь в марках автомобилей, поэтому не знаю точно, что это была за машина. Но была она по моему, весьма неискушенному мнению, настолько же роскошна, сколь и чудовищна. Мне показалось, что когда она остановилась возле меня, то слегка даже фыркнула высокомерно. Уверена, что и на дороге этот лакированный, блестящий монстр, с ещё большим презрением относится ко всем без исключения участникам движения. Так и вижу, как он мчится по скоростной трассе и из отвращения и страха оскорбить свой благородный вкус, в совершенстве овладел искусством даже случайно не замечать проезжающие автомобили. Из глубины кожаного салона выпорхнула смеющаяся Марина. Сначала я её даже не узнала, настолько она была ослепительна. Малиновый брючный костюм с открытой безупречной спиной, взбитые на макушке и уложенные в прическу «Бабетта» платиновые локоны и замшевые шпильки невероятного бардового оттенка. Сияющие глаза и ярко-красная, в тон костюму помада дополняли её блистательный образ. Марина была живым воплощением красоты, счастья, успеха и роскоши. Я бы не удивилась, если б оказалось, что она в данное время снимается в брендовой рекламе автомобиля, обуви, косметической фирмы, да чего угодно. Странно, кстати, что никому это так и не пришло в голову. Мне стало неловко за свои пыльные туфли и дешевую синтетическую блузку. Марина настояла на том, чтобы меня подвезти. Я этого не хотела, но почему-то села в машину. Из-за того, что опять получилось все так, как хочет она, настроение у меня испортилось окончательно. Я знала, это происходит от того, что она сильная, а я слабая. Но от этого, как не трудно догадаться, легче не становится. У неё было необъяснимое, но определенное и весьма значительное влияние на людей. Она умела их подчинять своей воле. Причем делала это столь талантливо и обворожительно, что многие никакого давления вовсе не замечали. Всегда стремилась к победе, но заранее готовилась к поражению. А значит, всегда побеждала. Ведь известно, что того, кто признал себя побежденным одолеть невозможно.

– Батыр, – представила она водителя и назвала ему моё имя. Мощный бритый затылок с тремя толстыми складками дважды кивнул. Машина нежно заиграла, разбежалась по панели цветными огоньками и бесшумно тронулась. Подъехав к нашему дому, Марина, обернувшись ко мне, спросила:

– Ты чего? За время десятиминутной поездки моё раздражение и недовольство испарились полностью. И сидя в обволакивающем, убаюкивающем кресле повышенной мегакомфортности, созданном какими-то сверхлюдьми из вселенской любви к человеку, я еле выдавила:

– Господи, можно тут пожить немного?… Марина расхохоталась, а затылок даже сделал попытку развернуться, но тут же передумал и просто ещё раз кивнул, в знак того, что тоже оценил шутку.

– Слушай, давайте посидим у меня сегодня? Батырчик угощает… Правда, Батик? – хрустально-колокольчиковым голосом спросила Марина. Очередной кивок великолепного затылка и нетерпеливый скрип, обтянутых в кожу мощных плечей о спинку фантастического кресла.

– Решено! – заключила Марина, когда я открыла дверцу, – Давайте подтягивайтесь ко мне со Светкой часа через два, – последние слова Марина уже произнесла, скользнув правой рукой по бедру мужчины, а левую положив на то место, где анатомически должна бы находится шея, но у Батыра его феноменальный загривок без всякого различимого глазу перехода органично и плавно стекал к плечам и составлял единое целое с остальным торсом.

6

– Зачем она этот спектакль устраивает опять? – недовольно шипела мне Светка, когда мы с ней спускались по лестнице, – Ты можешь мне объяснить?

– Свет, ну просит человек, что ты, в самом деле? Мать умерла, надо помочь…

Светка, тяжело выдохнула и остановилась:

– Нет, я, конечно, все понимаю, но тащить нас в ту глухомань, чтобы помочь разобраться с личными вещами покойной, это знаешь…, – Света покачала головой и взмахнула пухлой ладошкой, – Не знаю, это уже даже для неё перебор, – она протяжно вздохнула, – По-моему, это семейное дело, у неё все-таки сестра есть, родственники какие-никакие наверняка имеются… – Светка недовольно засопела, – Борис вечный и преданный, в конце концов…

Я поняла, что если не принять меры, конца этому не будет, поэтому, остановившись, внимательно посмотрела на неё и сказала:

– Послушай, ты ведь тоже с Мариной говорила и согласилась приехать, так ведь? Сама, между прочим, никто тебя не заставлял, так что же ты сейчас начинаешь? Светка недовольно проворчала:

– Сама… сама… Как ей откажешь-то? Ты, будто, не знаешь?!

Я сделала паузу, выдохнула и уже другим тоном произнесла:

– Её можно понять, она хочет быстрее разобраться с вещами и мебелью, чтобы не ночевать одной в доме матери. Ей не к кому больше и обратиться-то…

Мы, наконец, вышли из подъезда и сразу увидели Борину машину. Я махнула головой в ту сторону и добавила:

– Видишь, и машину с шофером за нами уже прислали… А сестра её так и не приехала… Марина говорит, что их отношения совсем испортились… с тех пор, как Юля вышла из клиники…

Обратно возвращались уже поздним вечером. Я чувствовала невыразимую усталость и что-то ещё, плохо объяснимое. Какую-то опустошенность что ли.

Марина с сыновьями тоже возвращалась домой, поэтому сейчас в Бориной машине было тесновато. Борис свернул на заправку, Марина, сидевшая у окна, протянула недовольно:

– Боря, неужели трудно было позаботиться об этом заранее? Борис, обернувшись, улыбнулся привычно и виновато:

– Не успел, Мариш, прости. Я смотрела на освещенного светом фар, бледного, уставшего и совершенно незаменимого в течение всей Марининой жизни человека и размышляла, думает ли она, хоть иногда, о Боре, как об отдельной автономной личности? Или считает, что он приставлен к ней пожизненно некими высшими силами? А может, – продолжала я задаваться бессмысленными вопросами, – Марина воспринимает это, не просто, как должное, а, возможно, и как некую милость с её стороны, дозволяя за годы безупречной преданности находиться возле неё и служить? Интересно, она знает, хотя бы примерно, во сколько Боре обошлись похороны её матери? А сколько он заплатил этой тетке, которая будет заниматься продажей дома? Уверена, что ей даже в голову не пришло задуматься хоть когда-нибудь о таких пустяках.

Как-то мы с ним разговорились, и я с жаром начала объяснять ему, что он находится по собственной воле в деструктивных, зависимых отношениях. Я загибала пальцы: так и не завел семью, будучи талантливым музыкантом, застрял в рядовых преподавателях всё в том же Институте культуры и постоянно живет в ожидании того, когда он в очередной раз понадобится Марине. Когда мне показалось, что мои доводы и примеры не кажутся ему серьёзными и убедительными, я, довольно жестко, резюмировала:

– Ты умный, самодостаточный мужчина, почему же ты ведёшь себя, как законченный невротик? Жизнь гораздо больше, чем любовь. Тем более, то, что ты испытываешь к Марине, ничего общего с любовью не имеет. Ты же не можешь не понимать, что у ваших токсичных отношений нет будущего?

Боря посмотрел на меня с улыбкой, пожал плечами и ответил:

– У меня просто нет выбора…

После этих слов, я чуть не взорвалась:

– Да как это нет выбора? Выбор есть всегда… Боря остановил меня, легонько сжав мою руку:

– Ты думаешь, я не пытался? Когда ездил к своим в Израиль, чуть не женился ведь. … Но понял, что не смогу…

– Да что не сможешь- то, Господи? – простонала я.

– Я просто не смогу без неё жить, – Боря снова улыбнулся, – В моём случае, уверяю тебя, нет в этой пошлой и избитой фразе никакого пафоса,

– Физически не смогу, понимаешь? – он похлопал меня по руке и вышел.

Я посмотрела на часы: половина двенадцатого ночи. Я прикидывала, во сколько мы вернемся, и удастся ли поспать хоть пару часов перед тем, как зазвонит будильник. Светка дремала впереди. Маринино лицо эффектно смотрелось в мелькавших за окном дорожных отблесках. На голове у неё причудливым образом был завязан платок, и в неверном полуночном свете её образ сейчас напоминал широко растиражированный профиль царицы Нефертити.

Межу нами сидели её тринадцатилетние близнецы. Владик сосредоточенно рассматривал что-то за окном, а Славик, привалившись к нему, крепко спал. Я никогда так и не научилась их различать. Не знаю, насколько хорошо это получалось у их матери, потому что и одного и второго, она называла не иначе, как «Муля». Насколько похожи эти дети внешне, настолько разные у них характеры. Владик очень активный, хулиганистый и общительный. Его брат, наоборот, молчаливый, рассудительный и спокойный. На Владика постоянно жаловались соседи и учителя, а Славика хвалили и ставили в пример. Тем не менее, они были очень дружны, что на самом деле, не так уж и часто среди близнецов, как может показаться. Мальчишки довольно своеобразные, по их поведению нельзя было даже предположить, что они чувствуют в данный момент. Владик и Славик абсолютно замкнуты на себе и ещё немного на своей матери. Хотя и совершенно непонятно было их отношение к ней. Я только знаю, что когда, она произносила сразной тональностью, в зависимости от ситуации, – Муля! – её просьбы, распоряжения и инструкции доходили до сознания незамедлительно. В отсутствии второго, каждый из Марининых детей словно терялся, не знал, как себя вести и очень скоро начинал испытывать просто физический дискомфорт. Даже, на первый взгляд, разговорчивый и открытый Владик, мгновенно замыкался или уходил в дурашливость, когда обращались непосредственно к нему, без привязки к его брату или матери. Славик не утруждал себя и этим. Он безмолвно смотрел на человека отсутствующим взглядом, затем потерянно озирался, в поисках брата и при малейшей же возможности немедленно ретировался. С раннего возраста они часто оставались вдвоём, поэтому были вполне самостоятельными. С двенадцати лет уже подрабатывали, сначала мойкой автомобилей, потом на стройке. Марина к этому не принуждала, хотя и не запрещала. Когда Светка поинтересовалась у неё, мол, не рано ли, Марина пожав плечами отрезала:

– Нет! Они растут, хочется и то, и другое, а пенсия за отца копеечная. К тому же, я одна, и я женщина, в конце концов, мне тяжело. Я сыновьям давно сказала, что им уже не по три года, хочется новый телефон или ролики, пожалуйста! Идите, заработайте и покупайте на здоровье.

Я опять боковым зрением посмотрела на Марину. Она сидела, обхватив руками коробку и глядя в окно: красивая, спокойная и бесстрастная. Не верилось, что ещё пару часов назад эта женщина горько плакала, абсолютно по-бабьи, завывая, протяжно всхлипываяи раскачиваясь из стороны в сторону на материнской узенькой кровати. До сегодняшнего вечера, плачущей мы её не видели. Поэтому, когда услышали из соседней комнаты странные звуки, даже не поняли, что они означают. Мы посмотрели со Светкой друг на друга, бросились туда и замерли на пороге. Марина, рыдала, уткнув лицо в подушку, а рядом лежала вот эта самая коробка, что сейчас находилась у неё на коленях. Мы так растерялись, увидев эту картину, что совершенно не знали, что делать.Спасение пришло, как и во многих других случаях в лице Бориса. Он сел рядом и тронул её за плечо. Она медленно поднялась и, раскачиваясь из стороны в сторону, с протяжным всхлипыванием, достала из открытой коробки письма. Некоторые были в конвертах, другие – нет. Только после совместных усилий, выполненных, в основном, в успокоительно-вопросительной тональности, корвалола и двух кружек воды, ситуация начала проясняться. Её мама, Наталья Ивановна, оказывается всю жизнь, писала своим детям письма. Больше всего писем было адресовано Марине. Скорее всего, потому что она их не отправляла, вполне справедливо опасаясь вызвать недовольство и раздражение старшей дочери. Несколько писем она написала Эдику, уже после того, как его не стало. Письма Юле были без конверта, Наталья Ивановна не знала её последнего адреса. Младшая дочка перестала отвечать на письма матери, когда заболела и попала в клинику. Мы долго не знали, что же случилось с Юлей, Марина не хотела об этом говорить. До тех пор, пока не наткнулась в шкафу у матери на её вещи. И на фотографию, где сестры были сняты вместе в день Юлькиного отъезда. На этом фото безупречная, как всегда Марина, обнимала за плечи хорошенькую, юную, искрящуюся счастьем Юльку. Марина долго смотрела на это фото, затем положила его в материнскую коробку, а вещи сестры отнесла в большой мешок с другой ненужной одеждой. Столкнувшись на обратном пути с нашими непонимающими, но красноречивыми взглядами, она выдохнула:

– Не надо им тут… Боря отвезет потом в церковь или куда-то ещё, не знаю, – она села на табуретку и сложила руки на коленях, – И вообще, Юле они больше не нужны, она сюда не вернется, а если бы даже и вернулась, навряд ли смогла или захотела бы их носить, – Марина снова тяжело вздохнула, – Понимаете, четыре года назад ей для одного контракта нужно было похудеть, – Марина пожала плечами, – Не знаю, правда, зачем, она в жизни не весила больше 50 килограммов, – она замолчала, будто что-то вспоминая.

– Ну и?… – прошептала Светка. Марина, усмехнувшись, посмотрела на неё, – Ну и похудела… И заключила всё-таки тот проклятый контракт… Но почему-то не остановилась… Не захотела или не смогла… Короче, у моей сестры нервная анорексия, к двадцати годам она стала весить 38 килограмм… А сейчас, – ещё один протяжный вздох, – Сейчас даже не знаю… Дело в том, что она не хочет со мной общаться, так как в том, что с ней произошло, считает виноватой меня, – Марина с усилием потерла лоб, – Она долго лечилась, потом сменила телефонный номер, адрес и…в общем, сейчас я не знаю, где она и что с ней…

Марина непременно хотела прочесть нам кое-что из писем матери. И показать фотографии, которые тоже были в коробке Натальи Ивановны. Это были потрепанные старые фотографии её детей и внуков. Захватанные и зацелованные снимки из прошлого. Новых почти не было. Ещё там были школьные тетрадки, исписанные каллиграфическим почерком Марины, полупечатными Юлькиными буквами и каракулями Эдика. И ещё их рисунки… С домиком, с его обязательной трубой и густым дымом, солнышком, и конечно с ней, мамой. Вот тогда Светка и организовала стихийное внеплановое чаепитие, а Боря откуда-то принес бутылку вина. И получились своеобразные поминки. Самые душевные и искренние, на которых я когда-либо присутствовала, если, конечно, так можно выразиться о подобном мероприятии. Марина начала читать письмо, но остановилась, замотала головой и расплакалась. Продолжить вызвалась бесчувственная Светка. Кое-что из прочитанного мне запомнилось:

«…А когда вы с Сережей уехали, – писала Наталья Ивановна, – Томка ко мне прибежала и говорит: «Наташка, до чего ж у тебя Марина красивая, а зять-то какой статный!» – А я и сама иной раз думаю, Господи да неужели у меня такой серой, необразованной такая дочка! У меня самые лучшие дети, я в этом уверена. Эдик вот только запутался, ох не нужно ему в городе оставаться. А может, я не понимаю чего, конечно, Маринушка, ты уж прости меня, но чует моё сердце, не нужно! Ты вот рассердилась на меня, что я сегодня опять про брата твоего начала разговор, но не место ему там. Он добрый, работящий, но плохо ему в городе, а он этого и не понимает. Оттого и пьёт, глушит что-то в душе своей. Ты не сердись только, доченька, но я и сейчас думаю, что нельзя было ему с Катериной расставаться. А так что? Он там себя губит, а Катька здесь. Хоть и замуж вышла, да нехорошо живут они, и девку жалко мне, и сына. Не любит ведь он, Алену-то, я это ещё и до свадьбы поняла…»А вот из другого письма: «…Доченька, к нам в магазин завезли такие платьишки славные, реглан и по подолу кружево, и размер твой, я и взяла в подарочек. День рождения, ведь скоро у тебя…» Чтение в этом месте пришлось ненадолго прервать, так как Марина, шатаясь и плача, вышла из-за стола.Чуть погодя мы со Светкой вышли на крыльцо. Марина, не глядя на нас, выпуская дым в сторону блестящих, словно подсвеченных лунным фонариком деревьев, устало произнесла:

– А я и не взяла тогда платье-то, ещё помню, рассмеялась, что говорю мне в нем делать, коров доить? – она повернулась к нам и добавила:

– Боже мой, я и подумать не могла, что она была способна так все… чувствовать… Марина беспомощно смотрела на нас, – Столько любви… Да она сочится просто с каждой строчки… Я ведь не знала… не думала… – снова повторяла Марина и с каким – то страдальческим выражением на лице посмотрела на меня. Я промолчала и отвела взгляд.

7

Вскоре после этих событий я переехала и несколько лет мы не виделись. От Светки я знала, что Марина с помощью Бори и его семьи на каких-то невероятно выгодных условиях несколько раз летала в Израиль. И что там она познакомилась с бывшим профессором Московского университета, а ныне успешным бизнесменом, и что дело, прямым ходом идет к свадьбе. – А ирония судьбы заключается в том, – ехидно хохотнула Светка, – Что познакомил их не кто иной, как Боря.

– Представляешь, – негодовала Светка, – Этот фантастический, с явно мазохистскими наклонностями дурень Борька, всеми правдами и неправдами включает Маринишну в какую-то льготную программу, – она выразительно посмотрела, дожидаясь моей реакции, но, не увидев таковой, сердито фыркнула, точь в точь, как обиженный ёжик из мультика, и продолжала:

– И наша королевишна живет себе припеваючи, чуть ли не бесплатно в самом Иерусалиме, – Светка недобрым взглядом скользнула по моей безучастной физиономии, вздохнула и закончила:

– Потом этот болван знакомит её с другом семьи, богатым, успешным и представительным, (вот с кем дружат нормальные люди!) и при этом ещё чуть ли не радуется, что у них завязались теплые и весьма проникновенные (во всех смыслах) отношения! Светка в образе пламенного оратора, исполненного праведным негодованием, с вызовом дырявила меня глазами. Вся её поза будто говорила:

– Ну и как вам это нравится? Я едва заметно кивнула. Все о чем рассказывала Светка, было мне уже известно.

Увиделись мы все только летом следующего года, когда я приехала навестить родителей, а Марина готовилась отвозить близнецов в военное училище, куда их приняли незамедлительно и без всякого конкурса. Даже спустя много лет после своего ухода, Сергей умудрялся помогать своим детям.

Мы собрались вместе у Марины, когда она уже вернулась назад: притихшая и встревоженная одновременно. Она рассказала нам, между прочим, что Владик не хотел поступать в это училище, и оставила она его там с тяжелым сердцем. Зато Славик, наоборот, очень хотел.

– Нет, вы подумайте,– с усилием засмеялась Марина, – Родные братья, хуже того, близнецы, а какие разные… Она разлила остатки вина и добавила:

– Не поверите, Славик дождаться не мог, когда же он там окажется, а Владик, – уперся и всё, – Марина пожала плечами, – Да этот сынуля всегда таким был, вы же помните. Ну не разлучать же братьев, в самом деле, еле уговорила. К тому же, такие льготы у них могли быть только при поступлении в военное заведение. Я отвернулась к окну и промолчала. Говорить что-либо не имело смысла. Марина звонила мне после того, как они подали документы. Владик уже тогда заявил, что не хочет быть военным. Когда мать стала что-то объяснять и настаивать, закатил прямо в фойе училища истерику. Разорвал какие-то бумаги, кричал, что не будет здесь учиться никогда и ни при каких обстоятельствах. Марине только с помощью Славика удалось кое-как его успокоить и вывести оттуда. Вечером Марина позвонила мне, рассказала о том, что произошло в училище, и спросила, что я думаю по этому поводу. Я горячо и безоговорочно поддержала ребенка. Помню, что долго говорила про то, что её мальчики, несмотря на внешнее, практически абсолютное сходство, два разных человека, две личности. И что хорошо одному, для другого просто неприемлемо. Мне тогда казалось, я была очень красноречива и убедительна. Я приводила наглядные примеры, того, что может ждать человека идущего не своей дорогой. Или на кого оказывают давление. И призывала её этого не делать. Марина внимательно слушала, иногда даже комментировала, а в конце разговора, прежде, чем повесить трубку, вежливо поблагодарила. На следующий день они подали документы.

В этот вечер расстались мы довольно буднично и даже сухо. Так, как будто я не уезжала через пару дней, а у Марины не был забронирован билет в один конец в Израиль. Разошлись, будто собирались встретиться на следующей неделе или даже раньше.

Через два месяца я узнала, что Марина вышла замуж за своего правоверного еврея и уехала с ним в свадебное путешествие. Да ни куда-нибудь, а в Новую Зеландию. Когда я увидела фотографии, которые Марина прислала оттуда, мне показалось, что они поступили ко мне непосредственно из рая. С трудом верилось, что где-то на земле существуют такие места. И что волна бывает такого невероятного оттенка: от малахитово-салатового до лазурно-мятного. И что есть такое неправдоподобно синее небо, и ослепительно-золотого оттенка песок, и сюрреалистическая изумрудная трава, которой, ну просто не может быть в действительности… И на фоне всей этой рафинированной, почти нереальной феерии, великолепная золотоволосая Марина в белоснежном купальнике, в обнимку с колоритным, внушительных размеров брюнетом.

На новогодние праздники я с дочерью снова приехала к родителям. Как-то на улице мы с ней встретили Бориса, который направлялся куда-то в компании Славика и Владика. Неожиданно эта встреча вполне искренне обрадовала всех нас. Было принято единогласное решение пойти всем в кафе и отметить радостное событие. Пока дети уплетали за соседним столиком пиццу, мы с Борей обменивались дежурными фразами. Я обратила внимание, что Борис плохо выглядит. Он ещё больше похудел, во всей фигуре резко обозначилось что-то птичье. Даже забавный, и такой узнаваемый Борькин чуб, который всегда торжественно и согласно откликался горделивыми поклонами на любое его движение, сейчас изрядно поредел и обвис. Я слушала его довольно рассеянно, и, наконец, не выдержала и спросила напрямик: