К кошкам претензий нет

И сказать, что мама в некоторых случаях, – очень редко, – но напоминает ей бабушку Валю с её манерой любому событию придавать негативный оттенок и возводить в степень абсурда, тоже было бы невозможно.

Нет, нет… Об этом нельзя сказать вслух, не ранив глубоко высоких струн материнской души. В общем, как-то незаметно Настина безответная реакция, то есть отсутствие её в принципе, стала её отличительной особенностью. Характерной чертой личности и защитным механизмом.

Так было лучше и легче всего. Не реагировать. Ничего не объяснять, не оправдываться, не нападать, не обижаться, не отворачиваться и не уходить в глухую оборону. Просто не реагировать. Не допускать внутрь себя то, что не нравится, что ранит, беспокоит, унижает, обесценивает.

Задёрнуть ширму в душу поплотней, захлопнуть внутренние створки: никого нет дома. Да?? Вы что-то, кажется, хотели, но меня нет, простите. Есть только эта внешняя оболочка: немногословная, спокойная и вежливая. Можете поговорить с ней, если угодно. Да, так гораздо, гораздо лучше.

Настя прочла однажды чьё-то высказывание и запомнила его на всю жизнь: я часто сожалел о том, что сказал, но ещё ни разу о том, что промолчал.

Только Настя не помнит, кому принадлежит эта фраза. Да это и не важно, главное, она с этим полностью согласна. И потом, молчание – золото. Ещё когда сказано, а до сих пор, кажется, выражение это не потеряло своей актуальности.

Хотя мама считает, что Настя молчит исключительно из-за своей крайней застенчивости. Ну или неуверенности, что в принципе, одно и то же. Может, дело, конечно и в этом тоже, но не только. И это даже не основная причина. Просто разговаривать-то не о чем особенно, да и не с кем.

Прямо как Тигровая Лилия у Льюиса Кэролла «Говорить-то мы умеем, было бы с кем…»

И вот ещё что: то, что интересует Настю, вряд ли понравится кому-то ещё. По крайней мере, она таких за свои неполные тридцать лет жизни почти не встречала. Почти, потому что пара человек (ну, не считая мамы, разумеется) всё-таки были.

Это, во-первых, Ася Хачатурова, одноклассница, тихая, некрасивая девочка.

Боязливая и нервная, как лань.

«Чудила» – говорила про неё мама. И улыбалась, глядя на дочь. Насте не нравилась эта улыбка, так как казалось, что появилась она вместо непрозвучавшего продолжения: «такая же, как ты». И хоть мама вслух этого не говорила, Настя и так это знала. Вернее, чувствовала.

Ей вообще совсем не обязательно всё разжёвывать.

Так вот, Ася, значит, и Люся. Ася – в прошлом, как думала Настя до недавнего времени. Люся – в настоящем. С Асей Настя раньше училась. С Люсей сейчас работает.

Надо же, – думает Настя, – даже имена у них созвучны. Как она раньше этого не заметила? Но на этом всё сходство и заканчивалось.

Люся была совсем другой. Если Ася – закомплексованная, сутулая девочка, придавленная грузом ответственности, больше всего опасавшаяся не оправдать родительских ожиданий, трепетавшая перед своим отцом, полная страхов, неясных надежд на будущее, которого, впрочем, тоже больше боялась, чем желала, – то Люся – замужняя, с двумя детьми – была её абсолютной противоположностью. С Асей было легко и понятно. А рядом с Люсей, волнительно, иной раз до дрожи, и непредсказуемо. Ася успокаивала, а Люся будоражит. Ася, безусловно, ближе ей по духу и темпераменту, но похожей хочется быть всё-таки на Люсю…

То есть Насте не мешает общаться или даже дружить с теми, кто думает и ведёт себя по-другому. Иначе, чем она. Хотя при этом Настя называет Люсю подругой только про себя. Вслух она этого никогда не произнесёт. О, нет. В основном, из-за страха, что та так вовсе не считает. И просто из-за страха вообще.

Вдруг Люся ещё рассмеётся, услышав. А что, она может, с неё станется. И скажет вслух, да ты что, какие мы подруги? Мы коллеги и больше ничего. А это будет больно. Настя знает. И в этом случае, она тоже, конечно, промолчит, но внутренняя ширма её распахнётся от такого удара. И створки двери – даже если и устоят, но всё-таки дрогнут.

То есть она почувствует боль, и защита с таким трудом выстроенная, обрушится. Она знает, она уже проживала такое не раз, – и с Люсей станет труднее общаться, если вообще будет возможно. А этого бы ей не хотелось. Нет, нет, очень не хотелось. Поэтому Настя «дружит» немного про себя.

Так опять же, гораздо проще. И так можно сколько угодно считать, что они подруги. Может даже самые лучшие. А что, возможно и Люся так тоже считает. Только вслух не говорит. Почему? Да мало ли, ну, во-первых, потому что и так понятно. Во-вторых, не всё же стоит произносить вслух, верно? А в-третьих, у всех могут быть свои причины. Разве нет? И вообще, иногда лучше не докапываться до сути, в этом вовсе не так уж много хорошего, как считают некоторые. В том числе и психологи. Настины коллеги, между прочим.

Она ведь даже поработать успела по специальности. В детском саду. Правда недолго – всего только месяц, а потом ушла. Не нашли общего языка с заведующей. Вернее, никто его и не искал. И даже не пытался. Начальница просто давала какие-то поручения, – до Насти не всегда доходил даже их смысл, – а потом громко отчитывала на совещаниях. При всех. Может ещё и поэтому Настя старается не говорить никому, что она психолог. Как будто опасается реакции, в которой будет недоумение и злая, ехидная усмешка: «Серьёзно??!! Ты – психолог?! Не может быть!» Ну, типа, какой ты, нафиг, психолог, если даже со своей жизнью разобраться не в состоянии! Как будто психологи – это такие мегапрокачанные профи, не имеющие никаких комплексов и слабостей свойственных обычным людям.

Одним словом, Настя так редко говорит об этом, что и сама уже иногда сомневается в том, что это правда. По какой причине? По той же, по какой она не хочет говорить вслух о том, что считает Люсю лучшей подругой, например. А главное, потому что она вообще старается как можно меньше говорить. Так не просто лучше и проще, так безопаснее…

Они с Люсей работают в одном небольшом медицинском учреждении. «Опти+» – так оно называется. Люся – медсестра, ну а Настя – администратор. Да, должность её звучит довольно весомо, но на самом деле это просто название. Обязанности её больше напоминают функционал секретаря, кем по факту Настя и является. Но она не против. Работает она здесь третий год и уже привыкла. Хотя поначалу было, конечно, трудно. Её смущали бойкие девушки – медсёстры, обилие белых халатов, какая-то нарочитая, чуть ли не показная деловитость у всех. По сравнению с ними, Настя сама себе казалась настолько серой, недалёкой мышкой, что первые недели, только и думала, как бы половчее оттуда сбежать. Останавливал только страх перед тем, как посмотрит на это мама. Особенно учитывая тот факт, что она её сюда и устроила.

Мама работает экономистом, и не где-нибудь, а в министерстве труда и социальной защиты. Работа у мамы Настиной может и не самая интересная, зато позволяет иметь нужные связи. Так она сама говорит. Вот благодаря этим самым связям, Настя и попала на эту работу.

– А это было не так-то легко! – сказала ей мама.

Понадобилась целая серия непростых, последовательных действий.

Но скорее всего, даже это обстоятельство Настю бы не остановило. Работа не клеилась. Настя расстраивалась, нервничала, из-за чего всё шло ещё хуже. Врачи отчитывали её за неправильную запись, посетители грубили, а молодые сотрудницы, пробегая мимо Настиного стола, шептались и фыркали.

Насте было ужасно некомфортно. Как и в любом, собственно, месте, в котором она оказывалась впервые. К тому же, Настя никак не могла отделаться от ощущения, что все, начиная от руководителя и оканчивая уборщицей только этого от неё и ждут. И злятся, и не понимают почему она тянет, занимает место и морочит им голову. Ведь любому, при самом даже поверхностном взгляде становится абсолютно ясно, что толку от неё не будет никогда.

И она совсем уж было собралась на выход, но… ей неожиданно помогла Люся. То есть именно та, от кого помощи она ожидала меньше всего. Это бы ей даже в голову не пришло. Люся – самая деловая, яркая и обаятельная из всех этих уверенных, симпатичных девушек. Она как-то во время обеденного перерыва сама подошла к ней, и они разговорились. То есть говорила, в основном, Люся. А Настя от переизбытка чувств, – тут и признательность за участие, и восхищение красотой Люси, и переживание по поводу того, что скажет мама, когда узнает, что великовозрастная дочь её снова осталась без работы, – на членораздельную речь едва ли была способна.