Счастливая Женька. Начало

20

Зинаида Евгеньевна поджидала Женьку в больничном коридоре. Увидев дочь, она скорбно поджала губы, развернулась и направилась к выходу. Женя улыбнулась, качая головой, и неспешно пошла за матерью. Догнала она её только в удивительно зеленой и прохладной, даже в эту августовскую жару, части больничного сквера. Глядя вполоборота на профиль Зинаиды, Женька отметила, как сильно изменилась мать. «Постарела и осунулась, – мелькнуло в голове, – Когда же это произошло? И почему я раньше не замечала?» Зинаида резко остановилась и повернулась к дочери:

– Ты можешь объяснить, что делает чужая женщина в палате твоего умирающего отца? Женя обняла мать за плечи:

– Мам, это не чужая женщина, – я тебе уже рассказывала… Это Шура, моя… подруга, я ей стольким обязана и… Зинаида Евгеньевна с ожесточением сбросила руку дочери с плеча:

– Не морочь мне голову, ради Бога! Ты хочешь сказать, что московская подруга, узнав о диагнозе твоего отца, тут же бросает все и летит сюда? Помогает, дежурит возле него, да? Зинаида развернулась и пошла к больнице, отрывисто бросая на ходу:

– Я не вчера родилась, дочь, понятно тебе? И я знаю, почему, как только твой папа её увидел – назвал Оксаной! Надо было мне, дуре старой, ещё тогда её прогнать. Женька растерянно молчала, а Зинаида у самого входа в больницу твердо проговорила:

– Повидались и хватит… Давай-ка, забирай свою подруженьку или кто там она тебе будет, и уходите. – Я сегодня у отца побуду…Завтра Ярослав придет… И больше, чтоб я её не видела, – жестко проговорила она.

– Мам…, – Женя нерешительно пошла вслед за Зинаидой.

– А будешь настаивать, – перебила она дочь, – И тебя не подпущу к отцу близко, так и знай.

Вечером того же дня Шурочка и Володя сидели у Жени на кухне и обсуждали уходящий день.

– Так вот и сказала, представляешь, сама уходи, дескать, и подружку забирай, или кем она тебе приходится, – Женя говорила и одновременно старалась разрезать на порции вынутую из духовки курицу. Володя, накладывающий салат, замер с ложкой в руке:

– Погоди, то есть как? Она что обо всем знает? А кто ей рассказал? Женя поставила дымящееся блюдо на стол.

– То-то и оно, что никто, сама догадалась. Женя в задумчивости остановилась, а затем потянулась за батоном. Водрузив плетенку с нарезанным хлебом в центре стола, она добавила:

– Ну, сопоставила некоторые факты… Кое-чтоподсчитала…О чем-то вспомнила, понимаешь? В разговор вступила Шурочка:

– Например, о том, как в своё время, он хотел Женю назвать Оксаной. Женя подхватила:

– Он Шуркину маму видимо сильно любил и всю жизнь помнил. А Шурочка наша очень похожа на свою мать, вот он, бедный, и прошептал, когда её увидел: «Оксана, Оксана!» На какое-то время за столом повисло молчание. Но не тягостное, не гнетущее, а спокойное и умиротворенное. Прервал его Владимир, «глядя» на Женю, он сказал:

– Знаете, в этой ситуации мне больше всех жаль твою маму… Вы задумайтесь только, всю жизнь любить человека, быть ему самозабвенно преданной, и вдруг узнать, что ты вовсе не единственная. И что твой обожаемый муж любил другую женщину. Онзамер и немного прищурился, будто хотел «разглядеть» что-то более внимательно. Взгляд его темных, каких-то бесконечных глаз казался невозмутимым и спокойным, как лесное озеро в полуденный зной. В такие моменты Женька забывала, что он слепой. Шура беспокойно переводила взгляд с мужа на сестру:

– Жень, может зря мы приехали? А вдруг отцу хуже станет, от волнений, ну или там не знаю… Женя быстро произнесла:

– Хуже ему уже не станет, Шурочка, у него аденокарцинома. Четвертая стадия… и последняя. Женя с усилием потерла лоб и с горечью добавила:

– Боже мой, это у него-то рак желудка! У человека, который был помешан на здоровом образе жизни. Который тридцать лет подряд начинал день с собственноручно выжатого сока. У него целая система была: когда овощной, когда фруктовый, когда мусс, а когда смузи. Выходил в любую погоду на гимнастику. Каждое утро, всю жизнь. В детстве его зарядка мне представлялась каким-то изуверством над собой. Я никак не могла взять в толк, зачем человеку добровольно на это идти, – настолько сложным был комплекс. И как всю жизнь он выглядел! Ему никто не давал его возраст, ну до последнего времени – спохватилась Женя, – Подтянутый, спортивный, мускулистый. В жизни не выпил ни одной рюмки, не выкурил ни одной сигареты… И на тебе! Действительно, у Всевышнего, довольно своеобразное чувство юмора, – Женя вздохнула:

– Его мать, царство небесное, промучившись с мужем-алкоголиком, умерла от цирроза печени, являясь абсолютной трезвенницей. И вот теперь отец… – Женя, извинившись, вышла из-за стола. Вернувшись, она, будто разговор и не прерывался, убежденно произнесла:

– Мама справится. Она гораздо сильнее, чем кажется. И потом, он всегда был хорошим мужем. Он по-своему любил маму, оченьуважительно к ней относился.

Женя повернулась к сестре и взяла её за руки, – Я очень рада, что вы с Володей приехали. И что вы с отцом увидели друг друга. Вы оба имели на это право. Сначала я, как мы и договаривались, хотела представить тебя в качестве профессиональной медсестры, а так оно, собственно, и есть, – обращаясь к Володе, Женя пояснила:

– Я думала, что скажу, что вот, мол, это Александра – подруга-медик с большим опытом выхаживания таких больных. Но не вышло. Тут и папа со своим «Оксана, Оксана»… И Шурочка со слезами на глазах и дрожащим голосом. Словом, получилось так, как и должно было, – грустно улыбнулась Женя, – Все, что не делается, все к лучшему. В кухню заглянула Анечка. Ей шел девятый год и, глядя на неё, у многих всплывала в памяти избитая и заезженная фразочка из старых романов, насчет того, что со временем эта малютка обещала превратиться в настоящую красавицу. Фиалковые глаза, густо-каштановые волосы и золотистая кожа, мгновенно оживали, и будто подсвечивались, когда она улыбалась, обнаруживая чудесные ямочки на оливковых щечках и ровные белоснежные зубки. Шурочка зачарованно выдохнула, – Все-таки, я, как ни стараюсь, не могу привыкнуть, Жень, к неправдоподобной красоте твоей дочери, – наконец произнесла она, когда девочка, что-то шепнув матери, вышла. Это просто невероятно! Женя усмехнулась, – Сама удивляюсь, и даже не очень верю. Она не похожа ни на меня, ни на отца, вообще ни на кого. Хотя, признаться, бывают моменты, когда Аннушка сильно напоминает одну даму, которую я знала, – Женя замолчала, на безмолвный вопрос своих друзей, неопределенно, как бы про себя, обронила, – Великолепная Эля…Мда-а, что-то общее, безусловно, просматривается, но этого не может быть никак! Потому что это невозможно, – глянув на Шуру с мужем, удивленно на неё взирающих, Женя, встрепенулась, – Забудьте! Ну её, в самом деле… Ни кночи будь помянута… Вы её не знали, и, слава Богу!

Шурочка с воодушевлением продолжала:

– Женька, серьёзно, у твоей дочери какая-то неестественно идеальная внешность. Неправдоподобная, понимаешь? Она преувеличенно красива! – не без пафоса закончила Шура.Володя мечтательно протянул:

– Вот именно в такие моменты особенно жалеешь, что слеп, аки крот.

Немного погодя, Шурочка спросила: «А где мой племянник? Мы четвертый день здесь, а виделись один раз, да и то мельком?» Где-то в прихожей, непривычно громко и резко зазвонил Женин телефон. Вздрогнув, она с натянутой улыбкой испуганно посмотрела на Шуру, – А вот, сейчас, я думаю, мы это и узнаем.

Женька не рассказывала им о том, что с тех пор, как она вернулась из Москвы, они с сыном ни разу нормально не поговорили. Дима категорическиотказывался жить в квартире Сергея. И его невозможно было переубедить. Или доказать, что они имеют право тут находиться. Но Женя чувствовала, что это только прикрытие. На самом деле, сыну гораздо удобнее было жить у её родителей. Ни мать, ни отец, в жизни не имели дело с наркотиками. А тем более наркотическим опьянением. Понятия не имели, что это. Зинаида рассуждала примерно так:

– Запаха нет, походка нормальная. Внук – спортсмен и красавец. Ни разу с сигаретой не был замечен, в отличие от мамаши его, которая дымит, не переставая всю жизнь. И в придачу – скромный, воспитанный и умный. И какой аккуратный! Брючки со стрелками, рубашечки выглаженные, с отложным воротничком. Никаких тебе рваных джинсов. (Из которых, мать его, например, так и не вылезает, хотя ей уже и четвертый десяток.Постыдилась бы, сколько раз говорила, бесполезно!) И все сам делает! Самостоятельный! С родителями, ему, бедному только не повезло, да с учением. Где ни учился, ничего пока не закончил. Ну, вот, хвала небесам, с сентября идет в политехнический техникум. Бабушка Зина настояла. Если бы не она, наверное, так бы и носило его по свету, с такой-то матерью-шалашовкой. И неизвестно чем бы это дело закончилось, если бы они с отцом не настояли, чтоб детей оставила в покое. И что хватит их за собой таскать. Сам-то Дима не очень и хотел куда-то поступать. Положа руку на сердце, вообще никуда не хотел, – должна была признаться Зинаида хотя бы самой себе. Но она поднажала. Припугнула армией, дескать, не за горами. Но он, бедный, с этими мотаниями по всему свету, что-то совсем вкус к жизни потерял. Ничего не хотел. Документы они все-таки в техникумподали. Но лишь когда Зинаида Евгеньевна ясно дала понять, что лодырейв своем доме терпеть не будет. Он вполне мог бы и в институт поступить, с его-то мозгами, да спортивными заслугами. Прыгать с 7,5 – метровой вышки! У Зинаиды Евгеньевны просто дух захватывало, – когда Дима показывал ей запись соревнований. Время останавливалось, когда она наблюдала этот свободный полет внука. Это далеко не каждый может. У ребенка целый чемодан медалей, грамот и вымпелов.Но мастера спорта он получил за свой 3-х метровый трамплин. Это было завораживающее зрелище!Сколько раз видела она этиакробатические фокусы, столько же раз забывала дышать! Спортсмены в любом ВУЗе нужны. Но сдавать экзамены в университет Дима отказался наотрез. А тем более готовится к ним.На техникум вяло согласился исключительно, потому что там был всего лишь конкурс аттестатов. И его документ о среднем образовании, хоть и не самый выдающийся, добытый-таки в результате серьезных усилий и немыслимых перипетий, в купе с его спортивной характеристикой, успешно прошли все испытания. Было, конечно, что он здорово напугал её однажды. Пришел откуда-то вечером, белый, как стена, лег на кровать, глаза отчего-то стали черными, потом она с ужасом поняла, что это настолько расширился зрачок. Говорил что-то несусветное, разобрать было невозможно, на потолок смотрел, улыбался и облизывал губы все время. На следующий день, он, конечно, объяснил, что сильно устал на тренировке (какой тренировке?) и выпил таблетку, которую дал ему приятель. И вот такую реакцию дала неизвестная таблетка. Ну что же взять с него, ребенок ещё. И, главное, как на Ярика похож-то! Как братья родные… Ярик до сих пор ему ближе, чем родная мать.

Женя зашла в комнату и преувеличенно радостно сообщила: «Ну что, мои хорошие, сразу две новости, – Шурочка, мама извиняется за то, что так резко высказывалась, и говорит, что ты можешь прийти к отцу в любое время. Но только уже домой. Представляете, его срочно выписали. Видимо, дело совсем плохо. Шура только сейчас заметила, что сестра дрожит. – Нам лучше поторопиться», – ломающимся голосом добавила Женя. Все трое, не сговариваясь, начали одеваться. Женя подошла к Володе и обняла его, – Нет, Володенька, если хочешь помочь, останься с Аней! Пожалуйста, – заглядывая в его бездонные, опьяняющие космической пустотой глаза, сказала она. Мне будет гораздо спокойнее, если ты останешься здесь. И вторая новость – объявилаЖеня с притворной торжественностью, стараясь, чтобы все нарастающая дрожь, была не такой заметной, – Мой драгоценный сын, обкурился какой-то гадостью и валяется сейчас в доме моих родителей в самом непотребном виде. Женьку затрясло сильнее, но она продолжила, с застывшей улыбкой Гуимплена, – Сие поведал мой единоутробный брат Ярослав, по какой-то надобности, заскочивший к родителям, – обувая кроссовки, рассказывала она, – Поскольку со мной он уже давно не считает нужным не только созваниваться, но и вообще говорить, то об этом он, с описанием всех деталей, высказался маме, – отдуваясь, выпрямилась Женя, – В том смысле, что яблоко от яблони, как правило, находится довольно близко. И что от осинки, не родятся, как вы понимаете, апельсинки. И вообще, какого черта тут делает этот юный потомственный наркоман и алкоголик.

Женя закрыла лицо руками и тихо опустилась на пол, сотрясаясь в беззвучных рыданиях.

На улице, глотнув все ещё теплого, но уже дышащего ночной прохладой воздуха, Жене стало немного легче. Шурочка говорила какие-то хорошие и теплые слова. Укрепляющие веру, дарящие надежду. Но Женя не чувствовала и не слышала почти ничего. Разговаривать и видеть никого не хотелось. Ехали молча. – Слава Богу, что деликатной и чуткой Шуре ничего не требуется объяснять, – думала Женя. Шурочка все понимала без слов, и Женя ощущала глубоко внутри себя тепло, очень напоминающее благодарность. Хотя, чем ближе подходили они к дому родителей, тем сильнее овладевало ей другое чувство. До боли знакомое ей. Чувство вселенского отвращения к собственной персоне, граничащее с ненавистью. Женька представлялась себе отвратительным монстром, что-то вроде гнусной твари из её недавнего сновидения. А кто же она ещё?! Её отец умирает, сын тонет в наркотическом дурмане, а чем занята её голова? О чем она думает практически круглосуточно, не взирая на присутствие рядом близких людей: дочери исестры с мужем? Конечно, о выпивке. Выпить хотелось так, что немели мышцы лица. Застывала в гранитной окаменелости шея, сводило челюсти и леденели руки. Ни о чем другом Женя думать была не в состоянии. Срочно нужно было выпить. Несмотря ни на что. Бухнуть, тяпнуть, дорболызнуть, – зачем-то она лихорадочно подбирала синонимы, – махнуть, хлопнуть, дернуть, поддать (пропустить), врезать (вмазать), опрокинуть, – Я схожу с ума, – проносилось в голове безостановочно, – Клюкнуть, отхлебнуть, накатить, – продолжала она с каким – то удовольствием мазохисткого толка, – Хлобызднуть, шарахнуть, засандалить, кирнуть, раздавить, жахнуть, чекалдыкнуть…Переведя дух, Женя замедлила шаг, и хмуро смотрела на показавшийся дом в конце улицы. Он поблескивал свежевыкрашенным, веселенькой желтой краской боком, и радушно демонстрировал тяжелые гроздья иссиня-фиолетовой «изабеллы», переплетающиеся с мелкоцветковой вьющейся розой, будто одновременно приветствовал, угощал и чуть-чуть хвастался. Подойдя ближе, Женя взяла Шурочку за руку и больно стиснула. Калитка была открыта и даже немного распахнута. Неслыханный проступок с точки зрения, её отца, Валерия Михайловича. В голове у Жени тут же возник менторский отцовский голос: «Калитка должна быть закрыта всегда!» Во дворе под навесом потихоньку ржавела старенькая «Волга». За последний год отец ни разу не сел за руль. Им навстречу вышла Зинаида, ещё больше осунувшаяся и как будто уменьшившаяся в размерах. Она быстро подошла к Шуре, и растерянно, завозившись руками, неловко обняла её.

– Он зовет… вас…тебя постоянно, хирург сказал, ему не больше двух суток осталось, – Зинаида Евгеньевна всхлипнула и пошла в дом, увлекая Шуру за собой, на пороге обернулась на дочь, – Женя, ты обожди, я сейчас только провожу, тут вот ещё с Димой беда.

Через неделю Женя провожала Шуру и Владимира. Они стояли в аэропорту, ожидая регистрации. Женя держала обоих за руки:

– Спасибо, родные мои, за все! – Женька, в черном платке, с тенями вокруг глаз, какая-то измученная и потерянная, обняла их. – Я много раз это говорила, но честное слово, не представляю, как бы я обошлась без вас, – она тяжело вздохнула, – Просто не знаю, чтобы я делала… Тут и похороны, и с мамой худо совсем, и Дима в наркологии опять, – в этот момент очередь стала двигаться гораздо быстрее, так как заработала ещё одна стойка регистрации.Женя снова прерывисто вздохнула, и потянулась к Шуре, – Сестренка! – упавшим голосом проговорила она, – женщины снова обнялись. Володя тронул Женьку за плечо, обнимая, шепнул ей на ухо: «Номер того парня я оставил на комоде, в вазочке, слышишь? – отстранившись, Володя поднял и закинул на спину большой рюкзак, и крепче сжал её руки, – Позвони, Женя, может не сейчас, а когда накроет, а это будет обязательно, и мы с тобой это знаем, так ведь? Просто обещай, хорошо? Женя улыбалась, комкая носовой платок, и мерно покачивала головой. Она кивала даже тогда, когда Шура и Володя скрылись из виду. Возвращаясь из аэропорта, она думала, какой же он неугомонный, муж её сестры. Это же надо, он и в Ставрополе нашел какую-то группу поддержки зависимых людей и взял у них телефон. И не просто взял телефон. Нет, он и сам посещал их собрания несколько раз. Женька удивленно хмыкнула, – Ну надо же, он с таким жаром описывал этих людей, так восхищался ими, будто это не жалкое сборище алкашей, а, ни больше, ни меньше, герои нашего времени. «Какой же я алкоголик, размышляла Женя, – я просто не очень счастливый человек, с расшатанной нервной системой. Легко ему рассуждать: «Какая вторая работа! В первую очередь думай о своём выздоровлении!» – Ну конечно, а работать, кто за меня будет? А сына лечить, дочку поднимать?На все, батенька, деньги нужны. Если бы могла, и на третью работу пошла бы. С армией вот ещё разобраться надо. Какая Димке армия, пропадет там совсем. И речи быть не может. Женя глянула на часы, ещё нужно заехать к матери, которая никак не оправится после смерти отца, а перед этим в аптеку, взять ей лекарства. – Завтра 23 августа, – констатировала Женя, у сына день рождения! И встретит семнадцатилетие её бедный, запутавшийся ребенок в наркологической клинике.В тревожном предчувствии и захлестнувшей её жалости к своему больному мальчикуныло сердце. А от ощущения своей невнятной вины и тоскливой беспомощности щипало глаза. – Это ещё хорошо, что кроме основной работы в городской поликлинике, – заходя в аптеку, размышляла она, – есть возможность подработки в однойчастной клинике. И что сейчас можно работать по записи, а не торчать в кабинете весь день в ожидании пациентов. Ещёкакое-то время назад это невозможно было даже представить.

Собираясь от матери домой и, радуясь, что той стало немного лучше, Женя вышла в коридор. Зинаида Евгеньевна вышла следом за дочерью:

– Послезавтра отцу девять дней, – медленно сказала она, – Я прошу тебя, чтобы не было этого изменщика Сергея с этой его бессовестной мерзавкойТуськой. Женя слабо улыбнулась и подняла вверх брови, – Мам, ну что ты говоришь, какой он изменщик! Мы были уже разведены тогда… Меня это вообще не трогает, почему ты так остро это воспринимаешь? Зинаида Евгеньевна, тяжело вздыхая, и опираясь о дверной косяк, отчего-то перешла на свистящий шепот, – Да потому что ты беспринципная размазня! Как можно было такое допустить! Ты-то укатила в столицу, да и все тут, а я год не могла людям в глаза смотреть! Женя почувствовала, что начинает заводиться, – Да ты-то тут при чем? – внимательно глядя на мать, спросила она, – А остальнымкакое дело? Люди разводятся, снова женятся, для тебя это что, новость? Зинаида, положила руку на левую сторону груди, лицо исказила болезненная гримаса:

– Нет, ты просто какая-то ненормальная! – мать повысила голос, – Да кто же своего родного мужа чужой бабе отдаёт? Если бы ты меньше в рюмку заглядывала, этого бы не случилось! Позорище! – Зинаида всхлипнула, достала из кармана халата платок, – Вот погоди, они ещё одного родят и у тебя наверняка квартиру оттяпают! Туська эта, хоть и сволочь, но не дура, в отличие от тебя! Женя устало махнула рукой, – Мам, я тебя прошу, хватит, никто у меня не заберет квартиру. Там, между прочим, его дочь несовершеннолетняя прописана, и мы с Димкой тоже, – Женя посмотрела на часы, – Аня скоро вернется из пришкольного лагеря, а ни меня, ни ужина дома нет.

– Ей не привыкать, небось, – тут же язвительно откликнулась мать, – Очень вы этому Сереже теперь нужны, – уже тише буркнула она, – Особенно ты с Димкой. Ты, как знаешь, но я, чтобы их не видела, так можешь и передать. Это же надо! – не успокаивалась Зинаида, – Не устыдился явиться на похороны! Да ещё и шалаву свою притащил! И чего им не жилось в этом Новочеркасске?! Совести нет у людей вообще! Счастье его, что при людях не хотела я бучу поднимать, а то бы точно узнал, где раки зимуют.