- -
- 100%
- +
А ещё я подумала, что действительно, самые задушевные и искренние разговоры случаются вот в таких вот палатах, когда лежишь, мечтательно наблюдая за пузырьками в капельнице, и малознакомая женщина напротив неожиданно становится не только самым благодарным слушателем, но и на какое-то время, очень близкой, а может даже лучшей подругой. Нечто похожее встречается ещё, пожалуй, только в поездах дальнего следования да в роддомах.
Настя, между тем, продолжала историю о том, как встретила своего мужа, как выяснилось, свою судьбу.
В то время я, – рассказывала женщина, – училась в Питере, в техникуме. И вот на втором году обучения, появляется у нас новый преподаватель – Василий Петрович. Лет тридцати, не больше, умный, строгий, всегда подтянутый и сдержанный. Когда он в учебный класс вошёл только, я почувствовала, как сердце моё лихорадочно забилось, выскочило из груди, поскакало по столам, скатилось на пол и остановилось только у самых носков лакированных туфель Василия Петровича. Я сидела бездыханная, оглушённая и ослеплённая его великолепием. Рассматривала костюм, старалась впитать в себя его голос, запомнить каждую чёрточку лица. О боже, как он говорил! Каким царственным жестом снимал в начале лекции часы и клал их на стол, чтобы следить за временем… Как изредка вскидывал на нас из-под тёмных, размашистых бровей внимательный и глубокий взгляд своих серых глаз…
История стала моим любимым предметом, снова улыбаясь, сказала она. Мне очень хотелось произвести на Василия Петровича благоприятное впечатление. Стала пользоваться косметикой, всю стипендию тратила на обновки. Не спала ночами, могла целыми днями ничего не есть. Но чем больше я прилагала усилий, тем хуже был результат. Я совершенно терялась в его присутствии. И даже, когда знала материал прекрасно, – путалась, краснела и заикалась. А Василий Петрович оставался холоден и невозмутим. Меня же эта любовь затягивала всё глубже, уводила всё дальше. Ни о чём другом я и думать не могла. Не знаю, было ли у вас такое, когда встаёшь после бессонной ночи с мыслями о человеке и ложишься, пытаясь заснуть, с его именем на губах? Здорово меня это чувство измотало… Любила я, как тяжёлую работу делала. Но силы были уже на исходе, а ничего не происходило. Василий Петрович глядел на меня совершенно равнодушно, в точности, как и на всех остальных, и лишь иногда после моего ответа советовал быть более внимательной к историческим датам. На этом, собственно, наше общение заканчивалось. А я поняла, что если так будет продолжаться, то я, наверное, просто тихо умру. Истаю, как свечка… Я это прямо чувствовала… И вот тогда я подумала, будь, что будет, напишу ему письмо. Ну, знаете, как Татьяна Ларина… Хуже всё равно уже быть не может, а так всё-таки, какая-никакая определённость. И написала… Всё, как есть, мол, люблю вас, уважаемый Василий Петрович, так, что сил моих нет просто… Жизни своей без вас не представляю… И никто-никто в целом мире не нужен мне кроме вас… И на всё пойду ради любви своей, только скажите… Настя грустно усмехнулась и продолжала:
– Словом, всё в таком вот духе… Потом дождалась письменной работы, Василий Петрович регулярно устраивал для нас исторические диктанты, вложила письмо в тетрадь и сдала! Настя выдохнула: медленно, тяжело и прерывисто, словно заново ощущала всё то, что переживала тогда.
– И что?! – не выдержала я. Женщина посмотрела куда-то сквозь меня и каким-то глухим голосом не сразу, но ответила:
– А ничего… Следующее занятие Василий Петрович провёл, как ни в чём ни бывало. Точно так же, как всегда: со знанием дела, с чувством, с толком, с расстановкой… Я сидела ни жива, ни мертва и полыхала лицом, как маков цвет… Глаз на него боялась поднять… Мне казалось, что я в них сразу прочту ответ, который может прозвучать для меня, как приговор. Прозвенел звонок, мы начали выходить, и уже в самом конце, Василий Петрович, как бы нехотя, говорит, обращаясь ко мне:
– Да, чуть не забыл, Кузнецова, задержись-ка…
Мы стояли одни в классе! Боже мой! Сколько раз я мечтала об этом… Как только не представляла…
– Послушай, Кузнецова, – говорит он, – что это такое?! И показывает мне моё же письмо.
– Ты что творишь? – продолжает, – А если я отнесу это сейчас в учебную часть?! Я стояла, опустив голову, даже не замечая стекающих по щекам слёз и мелко-мелко вздрагивала. Он, видя моё состояние, немного, видно, смягчился и сказал:
– Вот что, Анастасия, сделаем так: ты ничего не писала, я ничего не читал… Будем считать это твоей ошибкой молодости, поняла?! И больше, чтоб ничего подобного не было, иначе разговаривать будем уже по-другому… А сейчас иди, и больше думай об учёбе, а… не о всяких пустяках… Настя вздохнула и грустно улыбнулась:
– Так, по-моему, он закончил, я не очень хорошо слышала его последние слова, потому что выскочила из жуткого того кабинета, из проклятого техникума и понеслась куда-то не разбирая дороги. Бродила по городу до самого вечера: одинокая, несчастная, потерянная… Самый главный ужас заключался в том, что чувство моё никуда не делось, а стало, кажется, ещё больше… Оно не вмещалось во мне, пульсировало в висках, рвалось из груди, отдавалось печальным набатом где-то в желудке.
Измученная и больная, я вернулась в общежитие, и повалилась в одежде на свою кровать. К ночи поднялась высокая температура. Меня трясло, как в лихорадке, мне было то нестерпимо жарко, то зубы стучали от холода. Я закрывала глаза и тут же начинала падать в какой-то огненный, бесконечный колодец. Мне не было страшно, только хотелось, чтобы это поскорее закончилось. В этом бреду чей-то голос, очень похожий на голос моего любимого Василия Петровича, несколько раз говорил что-то про церковь. Провалялась я так пару дней, и в глубине души была этому даже рада. Я просто не представляла, как смогу теперь, после такого позора переступить порог техникума.
Когда стало немного легче, я поднялась и, вспоминая свой горячечный сон, направилась в церковь. Мне казалось, что это каким-то образом связано с Василием Петровичем, а значит это необходимо. Хотя, в какую именно церковь нужно идти и что там следует делать я, разумеется, не имела ни малейшего понятия, как и большинство моих сверстников в то время. Зашла в первую, которая была недалеко. Постояла, посмотрела на иконы, а затем присела на лавочке, поскольку была ещё очень слаба. И видно такой у меня несчастный и страдальческий вид был, что какая-то старушка присела рядом и сочувственно спросила, что у меня случилось. Не знаю, то ли голос такой ласковый у неё был, то ли я так отчаянно нуждалась в чьём-то внимании и участии, а может, устала просто всё это огромное чувство и ноющую душевную боль носить в себе, но только я рассказала ей всё-всё без утайки. Как влюбилась в своего преподавателя, как затмила эта любовь к нему целый мир, как письмо ему написала, и что он мне сказал после этого… А в конце добавила, что жить не хочу, не вижу смысла, зачем, если его не будет рядом…
– Вставай-ка, девонька, – выслушав меня, сказала старушка, – не сюда тебе нужно… Я провожу, идём, тут не очень далеко… И я послушно встала и направилась вслед за ней. Наверное, мне было уже всё равно, а может в глубине души, я всё же на что-то надеялась. Мне показалось, шли довольно долго, улицы были всё больше какие-то незнакомые, потом и они кончились. Не знаю, сколько времени мы шагали и где именно, только помню, что проходили Смоленское кладбище. А вскоре остановились около небольшой церквушки.
– Послушай меня, девонька, – сказала мне пожилая женщина, – это храм и часовня святой блаженной Ксении… Иди туда, напиши записку с просьбой, да свечку поставь. Святая угодница поможет тебе обязательно. Она всем помогает, кто искренне просит и нуждается в помощи… Ступай, милая, Господь с тобою… Я на ватных ногах зашла в храм, купила свечку и записку написала, я видела, как люди, много людей в храме это делают. На бумажке я корявыми буквами вывела, оттирая набегающие слёзы: «Дорогая Ксения! Я очень хочу выйти замуж за Василия Петровича! Помоги мне, пожалуйста! Аминь».
– Так всегда заканчивала молитву моя бабушка, – улыбнулась Настя, – аминь, говорила… Вот я и подумала, что так нужно…
Из церкви я вышла, – продолжала Анастасия, – почему-то окрылённая и улыбающаяся. Старушки моей, разумеется, уже и след простыл. Да и была ли она вообще, спрашиваю я себя иногда… Ведь весь тот долгий путь до Смоленского храма мы о чём-то говорили, а вспомнить я потом ни слова не могла. Только помню, как она мне про записку, да про свечку сказала. И что Ксения обязательно поможет.
– И ведь помогла! – снова расцвела своим удивительным лицом Анастасия. В тот вечер, я рано легла спать и проспала, как убитая, десять часов подряд. А утром встала совершенно здоровая. Во всех смыслах. От мучительной любви к своему преподавателю, как и от недавней странной лихорадки не осталось и следа. Я спокойно пошла на занятия и, равнодушно глядя на Василия Петровича, не чувствовала к этому человеку абсолютно ничего. Только зарождающуюся во мне, вдохновляющую радость, какую ощущают люди, выздоравливающие после тяжёлой и затяжной болезни.
– А через год я встретила своего будущего мужа. Своего Васеньку, – произнесла она с такой непередаваемо душевной интонацией, что тепло это передалось и мне…
– Вот он, – глянув на экран телефона, улыбнулась она, – лёгок на помине, приехал за мной…
Я еле дождалась, когда за медсестрой, выкатывающей из палаты капельницу, закроется дверь и спросила:
– Так в чём помогла-то Ксения? В том, что вы смогли забыть того человека?
– Нет, – покачала головой она, – не только… В том, что всё получилось, как я и просила. Я всё-таки вышла замуж за Василия Петровича, – улыбаясь в ответ на мой обескураженный вид, ответила Настя… Но только за Василия Петровича, который и стал самым любимым… Вот уж скоро двадцать лет, как мы вместе, – выходя из палаты, проговорила она, и лицо её вновь осветилось той самой тихой улыбкой счастливой и любящей женщины, глубоко и непоколебимо уверенной в том, что её чувство взаимно. другого
Ангел-хранитель мой…
Это произошло пять с половиной лет назад. Но я помню всё, словно это случилось вчера. В то время мне было тридцать два, но выглядел я на все пятьдесят. Так мне, по крайней мере, говорили. Например, моя жена… Уже бывшая, кстати… И была права… Сами посудите: небрежно одетый, вечно небритый, обросший, помятый… С одутловатым лицом, синевато-фиолетовым налётом на щеках и постоянно слезящимися, красноватыми глазами… Последнее я оправдывал сваркой, хотя дело и не в ней вовсе… Просто я газоэлектросварщик шестого разряда, между прочим… Был, правда.
До тридцати двух лет, кстати говоря, всё в моей жизни почему-то очень быстро становилось прошедшим временем. Бывший студент, бывший капитан университетской сборной по футболу, бывший муж, бывший отец… И хотя бывших отцов, наверное, не бывает, я именно он и есть. Наташка, бывшая жена, так и сказала:
– Пусть лучше у сына вообще никакого отца не будет, чем такой алкаш, как ты…
А что, я тогда и не спорил с ней… Всё так… Зачем Андрюшке смотреть на мою вечно пьяную, опухшую физиономию? Что я мог дать своему сыну? Да ничего… Но и поделать с этим тоже ничего не мог. Алкоголь был мне необходим, как воздух. Он был моим противоядием от отвращения, которым наполнялось всё моё существо немедленно после пробуждения.
Я это средство давно для себя открыл. Лет в тринадцать, ещё в детдоме. А до этого всё мечтал с нашей крыши шиферной сигануть вниз. Не знаю, почему-то казалось, что только это избавит меня от той муторной, тревожной боли, которая заунывной, тоскливой птицей билась в груди и царапала сердце. Всё время… Всю мою треклятую жизнь… С тех самых пор, как стал себя осознавать. Лет с пяти или шести…
Я помню эту неизбывную, сосущую боль, когда сидел на подоконнике в детдоме и смотрел вниз. Смотреть там было особенно не на что, всего лишь кусок асфальтированной площадки, несколько кустов и железные, выкрашенные в казённо-синий цвет ворота. Вот они-то меня и привлекали. Я смотрел на них и ждал, когда войдёт мама. Хотя и понимал умом, что она никогда в них не войдёт, я уже знал тогда, что мама умерла… Об этом мне сказал мой старший брат. Он был тоже в этом детдоме, всего лишь на этаж ниже…
У него было преимущество передо мной, нет не то, что он старше на два года, это как раз ерунда… Дело было в том, что он помнил нашу маму, а я нет… Меня это очень мучило. Я страдал… Напрягался всем телом и сознанием, силился вспомнить её лицо, руки… и не мог. Лишь какой-то размытый, светлый образ, который при малейшем усилии сфокусироваться на нём, сосредоточиться, расплывался, рассыпался и растворялся в пространстве без всякого следа.
Было до того обидно, что на глазах выступали горькие, злые слёзы, которых, разумеется, никто не должен был видеть. Особенно брат… Иначе мне бы сильно влетело, что и случалось уже неоднократно. Но я на него не в обиде. Ни в коем случае. Он, возможно, таким вот образом, пытался закалить меня, сделать сильнее… Тем более, что во всём свете кроме него, у меня никого родных на тот момент уже и не было. Только мы с ним вдвоём. Совсем одни друг у друга…
Вот брат, находясь со своими приятелями на заднем крылечке наглухо заколоченного пожарного выхода, и угостил меня однажды забористым портишком. Лёха тогда пребывал, судя по всему, в благодушном состоянии духа. Потому что подозвал меня, младшего брата на виду у своих корешей и тех шестёрок, что стояли на стрёме, украдкой дымя сигаретой в кулак, и протянул капроновый стаканчик, в котором плескалась бурая жидкость с отвратительным запахом. А затем, коротко приказал:
– Пей! Сопротивляться его воле было себе дороже, поэтому я вздохнул, воровато оглянулся по сторонам и, зажмурив глаза, молча выпил под смешки и сдержанное подбадривание Лёхиных приятелей.
И после этого всё! Противоядие было найдено! Буквально через несколько минут я впервые в жизни ощутил небывалую легкость, и даже прелесть бытия вообще и моего личного существования, в частности. Исчезла ноющая, безысходная тоска и тянущая куда-то вниз, заунывная, нескончаемая песнь проклятой, невидимой птицы, царапающей моё сердце. Можно было больше не мечтать о том, как я поднимусь на третий этаж, вылезу через чердачное окно на крышу и сделаю с неё решающий все проблемы, такой манящий шаг… Мне можно было теперь не умирать!
Я нашёл лекарство от всех недугов, проблем и невероятной сумятицы, которая творилась в моей голове. Никакого уныния, никаких упаднических настроений, никаких крамольных мыслей, никакого стонущего, душевного плача мрачно-угрюмой птицы, живущей внутри меня. А сели он даже вдруг и раздавался, я уже знал, как заставить её заткнуться.
В то время, пока разносилась по крови эта смердящая, но живительная влага, бодрящая и согревающая одновременно, всё во мне пришло в успокоение и гармонию, которой до этого момента у меня не было никогда в жизни. Я наконец-то примирился с собой и принял себя. А заодно и весь окружающий мир, который оказался совсем не таким гадким и мерзким, каким представлялся мне до этого. И это было такое счастье, равного которому я вспомнить не мог, как ни старался.
Думаю, что уже тогда я и стал алкоголиком. С самого первого раза. Моментально и окончательно. Так иногда бывает, будто на роду написано. Никакого сопротивления со стороны организма, никакого отвращения. Словно так и должно было быть…
А брат Лёха сел по малолетке через год, после того, как окончил девять классов. А затем так и пошёл по этапу. Где он сейчас – мне неизвестно. И без того редкие письма его в какой-то период перестали приходить вообще. Я тогда сразу после школы почти автоматически попал в университет, благодаря льготам, полагающимся детям-сиротам при поступлении.
А через два года почти также быстро оттуда вылетел. Так как полностью завалил сессию, потому что пил, не просыхая. Тогда я ещё, разумеется, об этом не догадывался, но к своим двадцати годам, я уже был вполне законченным хроником. Какое-то время мне удавалось совмещать и учёбу, и подработку, и весьма насыщенную личную жизнь, и спорт… Затем, в моей жизненной цепи стали образовываться более или менее заметные бреши. Собственных ресурсов уже не хватало. Сначала сопротивлялся и барахтался, как мог. Я кодировался, лечился, проходил бесконечные реабилитационные курсы… Я всё время пытался что-то делать, даже соглашался на всякую нетрадиционную ересь, в которую свято верила моя жена, таскавшая меня по бабкам и экстрасенсам… Но всё это, увы, с очень шатким и всегда временным успехом.
Я менял работы так часто, что трудовая моя через несколько лет стала напоминать экскурсионный путеводитель по краю. А потом… Потом я вдруг смертельно устал… И мне стало совершенно всё равно, что будет со мной, что ждёт мою семью. Признаться, я об этом и не думал совсем… Мне нужно было, чтобы утром, когда я только открываю глаза, у меня было не меньше двухсот грамм крепкого алкоголя. Эта первая доза необходима для того, чтобы я не умер от отвращения к самому себе и этому миру сразу. И чтобы были силы, хотя бы сползти со своей продавленной, вонючей тахты.
Я не раз пытался искать брата, но безуспешно. Последние следы его обнаруживались где-то в Иркутской области, там же, собственно, и терялись окончательно. После этого, во мне словно что-то оборвалось и умерло окончательно. Иногда, встречая рассвет в своей заброшенной и одинокой хибаре, я пытался восстановить в памяти те обрывочные воспоминания из детства.
Зима… Я с мамой и братом куда-то иду по глубокому снегу. Мне года три или четыре, наверное… На мне огромная, рыжая шапка, которую я почему-то очень хорошо помню. Может быть потому, что она мне сильно не нравилась. Она была большая и колючая. Эту шапку, вместе с другими вещами нам отдал кто-то из сердобольных соседей. Кроме того, нас часто с братом подкармливали, потому что жили мы настолько бедно, что без такой вот помощи, нам иной раз было бы совсем худо.
Ещё я помню, что мама опускается возле меня на колени, растирает мои холодные ладошки руками, смеётся и поправляет на голове лохматую шапку, которая мне велика. Память не сохранила мамино лицо, но зато я отлично помню то великолепное ощущение какого-то тепла и безопасности, когда мама вот так присаживалась на одном уровне со мной, заглядывала в глаза, что-то при этом говоря, ласково проводила по волосам своей мягкой ладонью и заново натягивала шапку на мою взъерошенную голову.
И тот день, пять с половиной лет назад, я тоже отлично помню. С тяжёлой от похмелья головой, я сидел рано утром в дешёвой забегаловке на автостанции и ждал автобус в райцентр, где согласно объявлению, которое я сорвал на днях со столба, набирались разнорабочие в какую-то строительную бригаду.
Работа мне была нужна просто позарез. В долг уже никто не давал, и в своём городке, где меня прекрасно знали, устроиться никуда не получалось.
Дело осложнялось ещё и тем, что заунывная, тянущая, душевная боль, оплакиваемая ожившей внутри невидимой птицей-вещуньей, никуда не делась. Она вернулась и с новой силой завела свою поминальную песнь. И даже огромными, всё возрастающими дозами алкоголя это заглушалось далеко не всегда…
В тот пасмурный, ноябрьский день, я допивал вторую кружку пива, смотрел в замызганное окно и вспоминал слова старой цыганки, с которой сидел рядом, пока ехал сюда в маршрутке. Она пару раз хмуро посмотрела на меня, а перед тем, как выйти, сказала:
– Повезло тебе, что у тебя такой сильный ангел-хранитель, иначе давно тебя б уже не было на этом свете… Затем вздохнула, покачала головой в цветастом платке, сказала несколько слов на своём языке и, не оглядываясь, вышла.
Тогда вспомнив это, я криво усмехнулся. Ну, конечно, ангел-хранитель у меня просто королевский… Ничего не скажешь… Вон, как одаривает, самому много, ищу с кем бы поделиться…
Стало противно и тошно так, что захотелось сплюнуть. Испугавшись, что сейчас снова услышу внутри себя замогильный вой и почувствую, как стонет и плачет сердце, я быстро допил своё пиво и вышел на улицу. Мне показалось, что я вижу на другой стороне привокзальной площади нужный номер автобуса и быстро направился туда.
Вдруг какая-то молодая женщина, бледная, уставшая, с какими-то узлами бросилась мне наперерез:
– Молодой человек! – заговорила она высоким голосом, преграждая мне путь, – Скажите, пожалуйста, вы не видели тут маленького мальчика в рыжей, лохматой шапке? Сынок это мой, отвернулась на секундочку, а он и потерялся…
Я оторопело смотрел на неё. Невысокая, худощавая, тёмные волосы торопливо уложены сзади в тяжёлый узел. Большие, выразительные глаза, тонкие черты лица… Но одета как-то… старомодно, что ли. Серая, длинная кофта грубой вязки, допотопный плащ, тяжёлые, словно мужские сапоги…
В ту же секунду мимо меня промчался на бешеной скорости КамАЗ. Я отшатнулся, с ужасом глядя ему вслед, а когда повернулся, никакой женщины не было в помине… Исчезла, растворилась в воздухе, словно и не было её никогда.
Ко мне подходили какие-то люди, спрашивали, не пострадал ли я… Ведь меня чудом только не зацепило, говорили мне… Как хорошо, что я задержался на тротуаре, а не стал сразу переходить дорогу, как собирался.
– Женщина, – сухой язык плохо слушался, – кто-нибудь видел женщину с двумя тюками, в кирзовых сапогах и старомодном плаще? – переводя взгляд с одного лица на другое, спрашивал я, – она искала мальчика в рыжей, лохматой шапке, – добавил я и вдруг осёкся…
Конечно же никто её не видел… Да и видеть не мог…
Но вот только я убеждён, что это была моя мама… Мой ангел-хранитель… Добрый и очень сильный, как сказала мне та цыганка. И искала мама меня. Того самого мальчика в рыжей шапке. Которого она снова чуть не потеряла, потому что он и сам почти потерял себя…
…С того самого дня, я не выпил ни капли спиртного. Я знаю, что ничего не происходит случайно. И для чего-то я был оставлен на этой земле. Значит, миссия моя на ней ещё не окончена.
Два года назад мне удалось вернуть мою семью. Сейчас мы с женой ждём ребёнка. Уже известно, что это будет девочка. Я почти уверен, что она будет похожа на мою маму. Ведь теперь я очень хорошо помню её лицо…
Кот Семён и другие подробности
Семён был большой, толстый и вальяжный. С тяжёлым взглядом неподвижных глаз. Возможно, благодаря именно этим внешним обстоятельствам казалось, что он всегда сосредоточен на каком-то невероятно важном деле до такой степени, что его как-то даже неудобно отвлекать своими пустяковыми проблемами. При этом совершенно неважно было, чем он занимался. Даже если он сидел в кресле и неподвижно смотрел в одну точку, почёсывая живот. И так было всегда. Даже в детском саду маленький, толстенький Сёма с таким невозмутимо-величавым видом ждал добавки манной каши, сложив ручки на животе, что очень напоминал сановитого чиновника, выслушивающего очередное прошение от надоедливых граждан.
Но более всего Семён был похож на огромного кота, сумевшего достичь размеров крупного мужчины. Шарообразная голова с густыми, невероятно мягкими волосами. Зелёные и круглые, словно постоянно удивлённые глаза. Совершенно не мужской нос, а именно – короткий, розоватый и вздёрнутый. Толстые, дряблые щёки и пухлый, безвольный подбородок, обязательно зараставшие к вечеру рыжеватой, мягкой, наподобие пуха, порослью, которую язык ни у кого не повернулся бы назвать щетиной.
И, наконец, сам облик, всё его поведение, рано или поздно наводили на мысль, что перед вами кот в человеческом обличье или напротив человек, который зачем-то взялся изображать кота, да так увлёкся, что и забыл уже кто он на самом деле.
Кошачья природа его проявлялась во всём: от маслянично-сонного выражения глаз, до размеренной, неторопливой походки. От медленной, словно нарочно призванной усыплять речь, до плавных и как бы маятникообразных движений его головы и конечностей.
Вообще, сам образ жизни, склад мыслей и всё его лениво праздное, монотонное существование говорило о том, что перед вами никто иной, как кот. Если бы конечно коты имели обыкновение ходить по дому в трениках и стоптанных тапках, да при этом передвигались бы исключительно на задних лапах. В этом случае, несомненно, сходство было бы ещё более выдающимся.
Явная предрасположенность Семёна к семейству кошачьих, была особенно заметна, когда он укладывался на диван. А делал он это постоянно, если находился дома. Жена, будучи не в духе, утверждала, что он живёт на диване. Семён Семёнович, как правило, лежал на боку, вытянув безвольно полную, белую руку с зажатым в ней пультом и свешивая на сторону свой большой, густо поросший рыжими волосами, точно шерстью, живот.
Сколько бы он не спал, ему этого было мало. Спать он хотел всегда. Вне зависимости от времени суток. И хотя такое положение дел наблюдалось у него в течение всей жизни, во второй её половине, данная тенденция стала заметно усиливаться. То есть, после того, как Семёну перевалило за сорок, периоды бодрствования как-то незаметно, но последовательно стали сокращаться.