- -
- 100%
- +
Колдунья вспомнила свой уютный домик, в котором пахло разве что можжевельником и чабрецом, и поежилась. Но приличия соблюдать следовало. Она отхлебнула из грубо слепленной, украшенной символами, которых не опознал бы никто из истинных колдунов, кружки хмельной напиток и улыбнулась:
– Так зачем же ты меня позвала?
Сидевшая напротив сморщенная старуха нахмурила брови:
– Не я позвала, – проскрипела она голосом, который, небось, наводил ужас на деревенских девок и баб, – Ковен позвал.
Алая почувствовала, что промолчать после таких важных слов было бы невежливым.
– О! – сказала она, для убедительности приподняв брови.
Старуха затряслась и вытянула вперед правую руку, заканчивавшуюся давно не стриженными грязными ногтями.
– Ты нарушаешь законы! – завыла она. – Ты не чтишь великого рогатого господина! Ты не подчиняешься темной силе! Ты не поклоняешься черному козлу и не лелеешь черных котов!
– Нет никакой темной силы. И рогатого господина нет. Понавыдумывали тоже. И лисы мне нравятся гораздо больше котов, – пожала плечами Алая, которой надоело быть вежливой.
– Ты не такая как все! – взвизгнула старуха, – Ковен постановил: казнить! Сжечь на багровом огне, чтоб он очистил нерадивую ведьму!
Алая покачала головой, и хотела было сказать, что никакая она не ведьма, но почувствовала шевеление в углах пещеры и насторожилась.
– Хватайте ее! – заорала старуха, и отовсюду посыпались старые и молодые, но одинаково лохматые и когтистые женщины.
Всхлипы, вскрики, куча-мала, недоуменный вой – и кодла расступилась. Лица и руки многих были украшены свежими царапинами, причина чего сразу очевидной: посреди пещеры, как раз там, где минуту назад сидела Алая, цвел роскошный куст пышных тысячелепестковых роз, благоухавших, точно райский сад, и вооруженных крепкими острыми шипами.
Старуха воздела к небу (которого в пещере, конечно не было, но ведь оно было где-то там, снаружи) руки и вскричала:
– Клянусь полной луной, мы отыщем тебя, отступница! Мы будем преследовать тебя, пока будет жива хоть одна из нас! Мы растерзаем тебя на клочки! – и весь ковен, приплясывая и дергаясь, принялся изрыгать проклятья.
Алая смотрела на это из своего уютного далека и грустила. "Не хотела я этого, не хотела, – думала она. – Но делать нечего: в покое они меня не оставят. Придется учредить инквизицию".
18. Горе-изобретение
– Вот зачем я все откладываю на последнюю минуту? – горестно воскликнула Алая, созерцая очередное кривое и косое творение своих рук. – Была бы я благоразумной колдуньей, начала бы экспериментировать уже года два назад, последние три месяца совершенствовала бы придумку, и, конечно, выступила бы с блеском. Опозорюсь, ох, опозорюсь! – И, широким жестом сметя с лица земли неудачное изобретение, села на лавку и уставилась в потолок.
Ничего на ум не шло. Ну, вот просто ничегошеньки! А ведь уже послезавтра (о боги! уже послезавтра!) знаменитый развпятидесятилетний сбор колдунов и колдуний, на который каждый должен представить оригинальную магическую штучку. В прошлый раз она нельзя сказать, чтобы потрясла присутствующих своим мастерством, но представленный ею котел – скороварка прельстил публику маленьким дополнительным бонусом – очищением паров варева от неприятных запахов, красящих пигментов и прочих не самых приятных отходов зельеварения. Сто пятьдесят лет назад она даже почти победила – ее смоляное чучелко, приваживающее к себе всех недругов и магически прилеплявшее их к себе, произвело фурор. А в этот раз… В этот раз придется, видно, позорится.
Алая почесала нос, пригладила волосы, потерла лоб – ничего путного на ум не шло. Просидев еще минут пять, она снова вскочила на ноги и подбежала к простому чугунному котлу – свою скороварку она почему-то не использовала (впрочем, она знала почему: без пусть иногда и противных запахов и колористических эффектов трудно было следить за степенью готовности зелья).
Схватила с полки первое, что попалось – кажется, соду, и шваркнула в котел. Потом подумала и добавила полбанки медвежьего жира. "И еще розового масла туда – что-нибудь, да получится!" – мстительно подумала Алая, читая нараспев одно из самых сложных трансформирующих заклинаний. И заклятье сработало!
В центре комнаты искрилось и переливалось самое настоящее чудо. Пленительные картины сменяли одна другую, скользя по его округлым бокам. Прозрачное и тонкое, оно в то же время казалось вечным. Один взгляд на него веселил сердце и наполнял душу радужными надеждами. Наверняка, это было что-то удивительное, что-то очень сильное магически и потрясающее! Скорее всего, это волшебное зеркало, сквозь которое можно проникать в суть вещей и пронзать взором пространство и время! Колдунья удовлетворенно вздохнула. От ее легкого вздоха чудо заколебалось, легкая рябь пронеслась по его поверхности, оно вздрогнуло всем своим обширным телом и лопнуло…
Алая изобрела мыльный пузырь.
19. И нечего ответить…
"Эх, – думала Алая, – дать бы тебе спертым воздухом под дых, чтоб согнулась в три погибели, да дюжину дюжин лезвий в рот, чтоб блевала ими полчаса и в лохмотья изрезала губы! Полведра вишневых косточек тебе в желудок, и чтоб все проросли, да не враз, а по отдельности, и живот покрылся зеленой порослью еще до того, как ты сойдешь в могилу! Головную боль тебе в мозжечок и в виски, чтоб одновременно и распирала голову и сдавливала виски, и чесалась в затылке и кровь чтоб носом хотела пойти, да все никак не прорывалась! Или вот еще…" – продолжала перебирать про себя она самые утонченные казни, какие могла придумать.
А девушка, занявшая поперек колдуньи последнее свободное место в вагоне метро, легкомысленно потряхивала головой, с которой свешивался проводок наушников и увлеченно печатала кому-то сообщение в мобильнике. Она и не знала, какой опасности избежала. Впрочем, была ли эта опасность? алая в мыслях своих, конечно, – весьма кровожадная особа. Но в реальной жизни, в ее простых житейских перипетиях, встречалась все чаще она с такой ситуацией, когда вроде ее обидели, а вроде и нечего ответить…
Ну, в самом деле, не спускать же на нее по таким пустякам остроухих кошек Хель?
20. Лесной парень
– Красавицы всегда влюбляются в чудовищ, – важно сказала Алая. На самом деле девка, сидевшая перед ней, на красавицу не тянула: тощие коленки и локти, торчащие ключицы, светло-рыжие волосы, розовая от майского жаркого солнца кожа покрыта веснушками… Глаза вот хороши – медово-карие, опушенные золотыми ресницами, не наглые, как то часто бывает у рыжух, но ясные и добрые. "Точно, как у несмышленой телки," – подумала колдунья. Да девка и вправду была телкой: ее угораздило влюбиться в лесного парня.
Правда, отец ее, крепкий серьезный шорник этого не понимал. Он привел дочь к Алой, чтобы узнать, не понесла ли та от своего тщательно скрывающегося дружка. Рыжуха была чиста, как лилия долин, о чем колдунья торжественно объявила пару минут назад. И, когда последовала обиженная реплика шорника:
– Что ж он тогда прячется от нас? -
важно сказала:
– А потому что чудовище. Красавицы всегда влюбляются в чудовищ.
И дура-девка немедленно заплакала в три ручья. "Так тебе и надо! – безмолвно ругала ее Алая, – А то ты не понимала, отчего парень из лесу выходить отказывается, да все в теньке у ручейка с тобой встречается! Все знают – так поступают только лесные дети".
Колдунья встала, открыла сундук, вытащила расшитый крестами и петухами рушник, протянула шорнику:
– Три дня пусть моет лицо на утренней и вечерней заре водой, упавшей с неба, и вытирает лицо этим полотенцем. И в лес больше – ни ногой! А то знаю я этих, лесных парней, приманят девку песнями, заворожат ласковыми словами, околдуют нежными поцелуями. А потом лето придет и ищи его свищи. А девка мается, девка на своего деревенского, да хоть и городского, уже и смотреть не может. Еще бы – тот ведь был такой понимающий, такой родной! А я возись тут! Тьфу!
Шорник понимающе кивнул и принялся отсчитывать из кошеля вознаграждение.
Алая сгребла монеты и ссыпала в глубокий карман фартука:
– Как угомонится, еще столько же принесешь.
Шорник опять кивнул, и потянул дочь за рукав к двери.
Тем же вечером колдунья пробралась к лягушечьей заводи и принялась перевязывать бордовыми и черными ленточками ветви молодого клена, стоявшего почти у самой воды.
– Не угомонишься – пожгу. Не угомонишься – пожгу, – приговаривала она, а разноцветные веточки, точно языки пламени, реяли на ветру.
– Ишь баловник! – пригрозила она напоследок дереву, да и пошла восвояси по лесу хозяйским широким шагом, думая про себя, до чего влюбчивый он, этот древесный молодняк, по весне, когда буйные соки начинают вольно гулять по юным расцветающим телам.
21. Большая чистка
Далеко вокруг славилась Алая за свое умение находить потерянные вещи. Пропадет ли красный нарядный передник у купеческой жены, уронит ли непоседливая девушка дорогое дареное колечко с пальца, потеряет ли малыш любимую игрушку – за любой пропажей можно было прийти к колдунье и получить ее в целости и сохранности. Но только в пятницу.
Даже сам великий маг и целитель Марк Синебровый спрашивал Алую, почему так. Та, как обычно, ответила уклончиво:
– Потому что в четверг у меня банный день.
Маг, конечно, ничего не понял, а между тем в этом-то и заключалась разгадка. В четверг к Алой приходил из лесу отшельник Варфоломей, погреть в баньке свои старые косточки, и колдунья сама, собственноручно, мыла и распутывала его длинные курчавые волосы и бороду, которые за неделю снова спутывались в нечто, весьма напоминавшее (нет, даже не воронье) журавлиное гнездо.
И вот тщательно промывая настоем мыльного корня, разбирая частым гребнем, умащая маслом дикого ореха, и попутно обсуждая непростые дела леса, что находила Алая во всклокоченных волосах Варфоломея? Сперва, на поверхности, обнаруживалась золотая цепочка с подвеской-амулетом, потом берестяной шаркунок – детская забава, серебряная вилочка для груш (за ней наверняка пришлют из какого-нибудь богатого замка), два векселя, один из которых подписан маркграфом, а второй неким Иоганом-копьеносцем (оба вместо подписи скреплены изображением птицы). Затем – голубая вязанная пинетка, кружевной изящный воротник, пара заморских диковин – раковина, превращенная в кубок и стеклянные бусы (редкая роскошь! Тут, пожалуй, пришлют из самого дворца Правителя), изящно свернутое в виде сердца любовное послание (может, никто и искать не будет). Ого! Сапожничья толстая игла с куском дратвы! Маленький глиняный пузырек с еще не засохшими остатками недешевых румян, черепаховый гребешок, пара пуговиц – костяная и деревянная, пряжка от перевязи (ничего особенного, обычная бронза, даже не посеребрённая) и старый черенок от столового ножа.
Фу, вроде все!
А Варфоломей сидит довольный, улыбается лукаво и советует:
– Ты еще поищи, не все нашла, – и точно, на затылке остался колтун размером с голубиное яйцо. Колдунья вздыхает, вновь берется за расческу и через пару минут извлекает что-то нежное, шелковое – невесть откуда зародившийся в волосах отшельника бутон алой тысячелепестковой розы, благоухающий слаще всех ароматов Аравии.
– Ну и мастерица ты! И угодить, и позабавить умеешь. Откуда ты только все эти штуки достаешь? Под передником, вроде, не прячешь, – гость, довольный, уходит.
Алая тут, конечно, не причем – все дело в том, что отшельник Варфоломей – настоящий святой, и как положено настоящему святому, сам он об этом не догадывается.
22. Пустая болтовня
Вот чего никогда не хотелось Алой – так это просто поболтать. Что тут болтать, когда и так с каждым клиентом разговоры зряшные разговариваешь? Проблему его выясняешь, чуть не крючьями вытягиваешь, а он жмется, стесняется и надеется, что ты сама как-нибудь догадаешься, в чем дело. Потом объясняешь ему, как выпутаться, куда пойти, что сделать… Долго объясняешь, потому что понятия в клиенте никакого нет. Потом расчет. Редко кто без торговли запрашиваемую сумму из кошеля вынет да колдунье с поклоном поднесет – опять разговоры. В общем, так наболтаешься за день, что к вечеру уже ни видеть, ни слышать никого не хочешь.
А тут сидит эта молодая ведьмочка из-за горы и говорит, посмеиваясь:
– Да я так просто заскочила, поболтать.
Ага, как же! Только Алая, вздохнув, усадила гостью за стол и принесла из подпола кувшин бражки да здоровый кусок окорока, только она принялась нарезать хлеб щедрыми ломтями, как ведьмочка все с тем же приятным смешком спросила:
– Говорят, к тебе иногда Марк Синебровый заглядывает?
– Ну.
– Говорят, он не просто заглядывает, а интерес имеет…
– Ну?
– Говорят, ты ему из дерьма золото варишь.
Оппа! Алая вздрогнула и укоризненно поглядела на ведьмочку.
– Вроде взрослая уже, а в сказки веришь. Ну, еще из ртути золото сварить, может, и можно. Но не из дряни ж всякой!
– А все-таки?
– Да не варю!
– Побожись!
– Клянусь Великим, восседающим на грозовом троне, и Звездоглазой, повелевающей ветрами и водами!
Ведьмочка заметно погрустнела, умяла – видно от огорчения – почти весь хлеб и окорок, ополовинила кувшин и скоренько собралась восвояси. Ну, хоть не болтала больше.
– Золото варить из дерьма! – хохотнула ей вслед Алая, а сама подумала: "Во-первых, не варить, а квасить. Во-вторых, не из любого дерьма, а только из медвежьего. А в-третьих, разве это золото получается? Почти наполовину медь, мягкое, форму не держит… Одно слово, дерьмо, а не золото!"
23. Чьи шаги слышны в тумане?
Местные крестьяне были затейники, каких поискать. То они заявлялись к Алой всей оравой и требовали вылечить от бесплодия невестку шорника, из-за которой половина коров в стаде второй год ходят яловые. То поджигали камыш у запруды на старой мельнице, чтобы выкурить лысого дядьку, с которым (как всем хорошо известно – уверяли они колдунью) мельник наводит порчу на местных девок и падучую на младенцев. То раскупали за немаленькие деньги маленькие свистульки у заезжих цыган, поверив распущенным ими слухам, что если в самую глухую полночь выйти на поле и свистнуть три раза в каждую сторону света, то пшеница уродится сторицей.
По правде сказать, Алая никогда не знала, чего ждать о крестьянина или крестьянки, когда они приходили к ней с просьбой, неловко ворочая руками за пазухой, пока извлекали оттуда серебряные и золотые монеты (медных она не признавала). И вот эта баба хочет тоже чудного. Она хочет, представьте себе, видеть в тумане.
– И на что тебе это надо? – сурово спросила Алая (с крестьянами надо разговаривать сурово, даже грубовато – вежливости они не понимают и считают барскими штучками. А за барство могут и пожечь… Нет уж, пусть лучше боятся, больше уважать будут).
– Дык ведь… Он ведь там ходить....
– Кто?
– Дык ведь… Не знаю я хто – не видно ж ничего! Вот ежели бы я видела…
– Думаешь, он бы тебе понравился?
– Хто?
– Да тот, чьи шаги слышны в тумане?
– Дык ведь все ж таки лучше видеть! А то бродить там хто-то , бродить… И не видно ни черта!
Алая вздохнула, поставила на огонь котелок с водой, достала соль, муку и принялась что-то варить. Баба молча наблюдала за ней. Минут через десять бабе стало ясно, что колдунья варит клейстер. Между тем Алая залезла в рундук и достала два лоскута синего и желтого цвета. Хорошими ножницами (баба от зависти всхлипнула) колдунья вырезала из синего лоскута пятилепестковый цветок, а из желтого – кругляшок. Кругляшок приклеила к цветочку, достала дешевую деревянную булавку и подошла к бабе.
– Э, ты чтой-то? – отшатнулась крестьянка.
– Стой спокойно, – велела Алая и прикрепила на ворот свежесделанный цветок.
– Ну, вот тебе третий глаз – он поможет разглядеть, кто там бродит в тумане. Ну, а если глядеть расхочется – просто отшпиль цветок.
Баба недоверчиво повела носом, но все ж таки полезла за пазуху – доставать монеты.
Колдунья остановила ее.
– Не надо. Я за дурь всякую денег не беру.
Баба обрадовалась, и, обрадованная, побежала домой.
Путь пролегал низиной, в которой как раз струился голубоватый плотный туман. Но теперь-то чего бояться! Она смело вступила в молочное марево. Видать, колдунья подшутила над ее необразованностью – ничуть лучше видеть баба не стала. Как терялось все раньше из виду в двух шагах, так и теперь теряется. И шаги. Вот эти самые шаги, которые все время преследуют ее в тумане… Снова эти шаги! сзади, все ближе, ближе, вот уже почти за самой спиной… Баба обернулась: тот, чьи шаги слышны в тумане, стоял в двух ярдах от нее и ухмылялся. Охнув, она потянулась рукой к вороту, но сил отшпилить колдовской цветок у нее уже не было.
24. Тайна дурачка Зибеля
Дурачок Зибель ничего не делал. То есть вообще ничего. Он бил баклуши, валял Ваньку, пускал пузыри и ерошил волосы. Тащил с улицы всякую ни на что не годную пакость, вроде дождевых червей, себе в дом. Он даже не побирался, хотя жители города были сердобольными и охотно подали бы грош -другой убогому. Семья дурачка Зибеля была богатой. Сперва его содержал отец, затем, после смерти отца, младший брат. Брат этот, хотя и родился ровно через год после дурачка, нисколько не был на него похож. Уродился он умным, обстоятельным и так ловко пускал деньги в рост, что за десять лет умудрился удвоить состояние, оставленное ему отцом. Но старшего не забывал, купил ему крепкую избенку на окраине, каждый день посылал служанку с корзиной снеди и наказом убраться, как следует. Снедь служанка честно отдавала дурачку Зибелю, а вот уборкой никогда не занималась. Тот ее просто не пускал на порог, мычал, плевался, выставлял впереди себя растопыренные пятерни с грязными длинными ногтями и скалил зубы. Ну, еще с таким связываться! А вдруг заразишься от него дурью? – думала честная служанка и от уборки благоразумно отказывалась.
В общем, к Зибелю все привыкли и ничего особенного от него уже не ждали. Как вдруг однажды утром он появился на пороге своей избенки с огромной бадьей в руках. В бадью были навалены куриные кости, лоскутки, шелуха от семечек, смотанная в клубок паутина, щепки, камешки и прочая дрянь.
– Гляди-ка, – сказала дородная жена шорника своей перезрелой дочери. – Никак Зибель уборкой занялся?
А дурачок, словно подтверждая ее слова, вытащил на свет два половика, развесил на изгороди и принялся споро выбивать.
– Молодец, Зибель! Глядишь, человеком станешь! – похвалила парня проходившая мимо с тележкой пустых корчаг молочница.
А Зибель, между тем, достал откуда-то другую бадью с жидким мелом, кисть, и начал белить избушку.
С утра Алой не здоровилось. Ее одолела какая-то болезненная чихотка. В носу свербело, на глаза наворачивались слезы, а переносицу жгло, словно туда насыпали перцу. Привычные средства не помогали. Даже имбирная настойка на меду диких пчел не прочистила дыхание. Вот из-за этой-то чихотки Алая едва не пропустила самое важное.
А когда заметила, в чем дело, тут же надела башмаки, накинула плащ и кинулась бегом в город.
Мир рушился. Основы его, поколебленные невиданным святотатством, содрогались. Вот-вот все должно было перевернуться с ног на голову и нужно было поспешить, пока установленный порядок не полетит в тартарары.
Влетев в город, Алая остановилась перед свежеокрашенной избушкой. На пороге ее сидел бывший дурачок Зибель и деловито раскуривал трубку, предложенную ему шорником. Мало того, он с этим шорником разговаривал! Разговаривал о новой подати и воинской обязанности! Солидно затягивался, пускал кольца и вел беседу, как путный!
Это было ужасно. Ужаснее всего же было, что все соседи дурачка радовались такому его преображению. Еще бы, они ведь не знали то, что знала Алая. Они не знали, что в каждом поколении должен родится кто-то, кто бьет баклуши, валяет Ваньку, пускает пузыри и ерошит волосы. Они понятия не имели, что именно от этого человека зависит их благополучие. Что мир стоит на месте, пока незаметный дурачок занимается чепухой и взорвется катаклизмами, если он вдруг войдет в разум и примется за серьезные дела.
Что же делать? Алая подошла к Зибелю и положила ему руку на плечо. Надо было что-то сказать, но дыхание колдуньи еще не восстановилось от долгого бега. Она только с шумом втянула в себя воздух и смачно чихнула прямо в лицо бывшему дурачку. Последствия были неожиданными. Во-первых, нос Алой полностью прочистился. В миг исчезли и свербение, и жар в переносице, и слезы в глазах. Во-вторых, Зибель глупо улыбнулся и перестал курить. Пальцем свободной руки он с наслаждением поковырялся в носу, вытащил длинную козюлю, полюбовался на нее, и засунул в рот. Трубка выпала из его другой руки, рассыпав ворох искр. Зибель, вновь ставший дурачком, хихикнул и пустил ртом пузырь. Затем посмотрел рассеяно на прислоненный в углу квач, схватился всей пятерней за измазанную мелом кисть, опять хихикнул и погладил изгвазданной рукой волосы.
Алая облегченно вздохнула. Мир был спасен. Она повернулась к глазевшим на дурачка соседям, пожала плечами и сказала:
– Дурачок как дурачок. Стоило шум поднимать!
А потом уже, не торопясь и стараясь сохранять достоинство, пошла прочь из города.
25. О явлении кабана-хранителя
За свою долгую жизнь Алая совершила много глупостей и ошибок. Но одной глупости она себе никогда не позволяла. За свою долгую жизнь Алая совершила немало чудес. Но подделкой чудес она не занималась никогда. А бургомистр столицы предлагал ей заняться именно этим. Алая вздохнула, посмотрела на знатного гостя долгим взглядом и еще раз повторила:
– Это совершенно невозможно. Никто этому не поверит!
– Как же невозможно? А Великая Дева? – вкрадчиво спросил бургомистр.
Великая Дева… Что Великая Дева? Давно была эта великая Дева, да и была ли вообще… Но сказать такое значило совершить святотатство. Поэтому Алая вздохнула и принялась объяснять:
– Так ведь, позвольте вам напомнить, что Великая Дева родила не человека.
– Ну, я не знаю. Ведь ты же – колдунья, каких мало! Ты же сможешь найти объяснение всему этому делу?
Дело было простое, самое обычное было дело, отягощенное неумной ложью причастных лиц. У бургомистра имелась сестра тридцать двух лет, старая дева, поклявшаяся хранить девство, покуда правда и справедливость не восторжествуют от моря до моря. То есть навечно. Она посещала приюты, одаряла нищих, кормила бульонами болезных и шила рубашки солдатам. В общем, благотворительствовала, чем и полагалось заниматься старой деве, происходившей из одной из самых знатных семей королевства.
Но вот месяца три назад – и кто только проболтался! – поползли слухи, что дева-то брюхата. Народ возроптал. Народ потребовал предъявить девицу. Делать было нечего. Девица была явлена народу и ее очевидное недевичье положение было явлено тоже. Но брат ее, бургомистр, тут же заявил при всем народе, что случилось чудо, и сестра его понесла, не лишившись девства и не вступая в постыдную связь с мужчиной. Подкупленная повитуха стояла рядом и с весьма честным видом подтвердила все сказанное.
И вот теперь девица должна была разрешиться от бремени. А как известно – как всем прекрасно известно! – такой ребенок должен был быть необыкновенным светочем и спасителем отечества. Во всяком случае именно таким был Великий Змей, сын Великой Девы. И разумеется, зачатый необыкновенным образом ребенок не мог быть человеком.
Противно и гадко было соглашаться на предложение бургомистра и помогать ему, но Алая не любила ссориться с властями.
И вот она пришла, вся увешанная талисманами и мешочками с благовониями, на роды. Стояла, важно кивая головой и улыбаясь. А потом, так же важно улыбаясь, вынесла к народу влажного, весело поблескивающего маленькими глазками и довольно повизгивавшего… поросенка.
С этого, собственно, и началась история возвышения Алой. Родившийся кабанчик был сразу признан хранителем королевства, ему потребовался учитель и толмач, и роль эту естественно заняла колдунья. Кабан вырос и, действительно, спас страну несколько раз из весьма неприятных ситуаций, и даже предотвратил одну или две войны. После чего почил и был захоронен в величественном мавзолее.
Именно это, кстати – долгую почетную жизнь и славную смерть – наобещала Алая дикой свинье, когда уговаривала ее уступить сынка.
А младенец, который родился – спросите вы меня – что с ним сталось? Он тоже прожил долгую и в общем счастливую жизнь. Правда в полной безвестности.
26. Неистовый Марцел
Когда Алая была молода, когда она еще не осела уютным домком в подходящем и милом сердцу лесу, приняв на себя обязанности хранительницы здешних мест, она занималась черти чем. На осторожные расспросы должностных лиц о ее происхождении и предыдущих занятиях, она обычно неопределенно пожимала плечами и весело отвечала: