Меньше единицы, больше девяти

Глава 7

Многие годы Николая изводила страсть мало того что низкая, ещё и постыдная. Первые выходки ему самому представлялись хулиганством. Ещё подростком, думая о содеянном, он посмеивался, как примерный ученик, держащий фигу за спиной в разговоре с учительницей.

Но вскоре он с ужасом осознал, что не может обходиться без того, что по наивности принимал за дурачества, пусть и не вполне невинные. Совершая очередную вылазку, он давал себе слово, что это в последний раз. Проходило время, и тёмная часть его естества вновь гнала на охоту.

Поначалу он воспринял это как катастрофу. Ладно бы страсть была масштабной, эпической, скажем, как у Пушкина, у Некрасова, как про него сказал Маяковский, «он и в карты, он и в стих», ладно бы тяга к стакану, хотя пропивать мозги Николаю не хотелось – словом, было бы что такое, про что говорили бы «у великих людей великие пороки».

Но тут паскудство, о котором не пошумишь в курилке, даже другу не расскажешь. Тут такое – предашь гласности, в приличное общество не пустят, а в неприличном покалечат.

Покончить с этим можно было, лишь покончив с собой. Но у Николая были большие планы на жизнь.

Необходимость скрываться навела на мысль, что и у великих людей могли быть тайны, которые они не поверяли ни конфидентам, ни бумаге. Кто теперь знает, чем в действительности занимался человек, который часами в одиночестве бродил по лесу, а потом писал рассказы об охоте.

Николай жадно искал следы нераскрытых тайн в биографиях. Но докопался лишь до испражнявшихся в лицо фюреру, а затем стрелявшихся женщин.

Что ж, до самоубийства, по крайней мере, он никого не доводил.

С некоторых пор он и на обычных людей смотрел со специфическим любопытством, гадая, какие тайные пороки они скрывают.

Примерно тогда же – период совпал с переездом в двушку, доставшуюся от покойной бабушки – в его жизни появилась она. Наблюдая в окно за прохожими, он приметил соседку по подъезду. Девушку сопровождал молодой человек. Крепкие плечи, размеренные движения, быстрая походка – парень казался решительным, знающим, что ему нужно.

Они подошли от Вадковского переулка и скромно простились у подъезда. Девушка не пригласила кавалера в гости, даже в щёчку не чмокнула на прощание. Да и он вёл себя сдержанно.

В первый раз Николай не придал увиденному значения. Мало ли кто и по какой причине провожает девушку до подъезда. Но в последующие дни он обнаружил, что плечистый мужчина – по виду из таких, у которых всё схвачено – регулярно доходит с соседкой до подъезда, где они прощаются, не позволяя себе абсолютно ничего, даже самых скромных прикосновений.

Внутренне он посмеялся, домысливая, что скрывалось за их отношениями. Он и прежде по утрам нередко сталкивался с ней по пути к троллейбусной остановке. Но теперь он владел тайным знанием о ней. Девушка прочно завладела его мыслями. Прежде для его страсти объект значения не имел. Теперь приобрёл ясные очертания. Соседка по подъезду стала наваждением. Сидевшее в нём чудовище увидело жертву и не могло остановиться, не насытившись.

Он мучился ночами. Засыпал, решившись подкараулить её в подъезде в ближайшее время. Но ужас перед неминуемой катастрофой отрезвлял и останавливал его.

Что ж, безумие умеет мимикрировать и ждать. Если понадобится, долго ждать. Он начал осаду.

Соперника у него не было. Молодой человек, регулярно провожавший девушку, оказался сокурсником, пропавшим из поля зрения вскоре после окончания института.

Сойтись с соседкой было дело пустячным. Однажды утром в лифте он поздоровался, вытащил из спортивной сумки журнал и предложил ей.

– Тут моя статья, – пояснил Николай. – Мне будет приятно, если вы почитаете.

– Ого! Вы писатель! С удовольствием! – обрадовалась девушка.

– Журналист, – поправил её Николай.

А дальше произошло то, чего он не предполагал в самых смелых фантазиях.

– А давайте вы мне сами почитаете. Вслух, – предложила девушка.

– Давайте, – согласился он.

– Сегодня вечером, – продолжила она. – Вы в какой квартире живёте?

– Я этажом выше, прямо над вами, – ответил он.

– Я зайду к вам после работы, – сказала она на выходе из подъезда.

– Как вас зовут? – спросил он по пути к троллейбусной остановке.

– Вероника Королёва. А вас?

– Николай. Николай Перегорша, там написано, – он показал на её сумку, в которую она убрала журнал.

Вечером они пили чай. Он вдохновенно рассказывал о тупике, в который зашло человечество, о том, что прогресс, движение – это иллюзия, обусловленная тем, что одни, прорвавшиеся вперёд, уткнувшиеся в стену, устают и откатываются назад, их сменяют другие, более энергичные, верящие, что впереди новые горизонты, но упираются в ту же стену, которую прежде не видели за спинами более успешных собратьев, говорил о том, что на смену обыденному человеку должен прийти новый человек, но как только таковой появляется, обыватель давит его, давит тупой, сытой массой.

– Об этом ты пишешь? – спросила она.

– Да нет, что ты! Цензура же…

Слушая его, она прилегла, потому что сидеть на диване было неудобно, а свободный стул был только один, ещё три служили подспорьем для стопок журналов и книг. Он дрожал от возбуждения, от близости объекта, от возможности в любую секунду получить желаемое. Она приняла его дрожь за вдохновение гения.

В первый вечер он сдержался. То ли смаковал предстоящее, то ли тогда уже подспудно задумал найти способ сохранить отношения. Всё произошло во второй раз. Он вышел из ванной комнаты в халате на голое тело, влетел в комнату и застыл перед ней с распахнутыми полами. Её синие глаза округлились от ужаса, светлые брови выгнулись, она взвизгнула. Он метнулся назад, выкрикнув: «Прости! Прости бога ради!» – в ванной, как всегда, в одиночестве скорчился в оргазме, на несколько мгновений провалившись в помутнение, в муть, в которой плыли и плыли глаза, синие от страха.

А через минуту он вышел. В том же халате, но уже подпоясанный. Вероника сидела на диване, листала журнал.

– Прости бога ради, – вымолвил он. – Привык, что дома нет никого. Задумался…

Она наморщила носик, не глядя на него, махнула рукой и сказала:

– А вот здесь ещё твоя статья. Почитаешь вслух?

Удовлетворённое чудовище притихло, более этот объект его не интересовал. Зато Николай, довольный тем, как всё удачно сложилось, подумал о том, что девушка вполне пригодна для обычных человеческих отношений.

Он читал вслух, а она вновь прилегла на диване и слушала, прикрыв глаза. Потом они говорили о разном. Наконец он прилёг рядом с ней и положил ладонь на её бедро.

Она вцепилась в его руку и оттолкнула её. Он мог пересилить, но по её напряжению понял, что это всерьёз. Вероника поднялась с дивана и сказала:

– Ладно. Я пойду.

– А давай сходим завтра куда-нибудь, – предложил Николай. – В кино. А то у меня однокашник в журнале «Театр» работает. Он может и на спектакль какой-нибудь провести…

– Давай, – согласилась Вероника.

Она ушла. А Николай вдруг понял, что чересчур зациклился на великих пороках. Выдающиеся люди чаще остаются непонятыми, неразгаданными, нежели вывернутыми напоказ. Кто знает, куда приходится опуститься, чтобы выше взлететь. В том же «Юбилейном» сказал Маяковский: «Большое понимаешь через ерунду». Теперь он не только смирился с чудовищем, но понял и то, что есть в этом что-то очень символичное, очень русское, самая суть русского бунта: нагнать страху, кровь пустить, но так и остаться бессмысленным.

С того дня свободное время они проводили вместе. Когда расставались, он целовал её напряжённые губы. Бродили по улице, он обнимал её за талию. Оставались наедине, он время от времени шёл на приступ. Начиналась молчаливая борьба. Вероника морщила носик, словно было в его попытках что-то постыдное, что должно пресекаться, пусть мужчины и думают, что не могут без этого.

Во время этой возни она не произносила ни слова. А когда он сдавался, вела себя так, будто ничего не было.

Однажды они встретили её бывшего ухажёра. Николай впервые увидел его вблизи и пытался понять, зачем тот пришёл. Тот явно поджидал Веронику, но узнав, что теперь она не одна, придумал отговорку и поспешно распрощался.

Тогда Николай решил, что сегодня же добьётся своего, чего бы это ни стоило. Если потребуется, изнасилует её. Не побежит же она в милицию. Он уверен был, не побежит.

Вероника по обыкновению прилегла на диване. Он прочитал пару абзацев из новой статьи. А затем положил бумаги на стол, лёг рядом с ней и решительно запустил руку под юбку.

Она вцепилась в его запястье, наморщила носик, напряглась. Он готовился применить силу. Но вдруг угадал другое решение. Он нарушил тишину и, глядя в синие глаза, сказал:

– Зачем ты это делаешь…

Вероника сдалась. Она повернулась на спину и скрещёнными руками закрыла глаза и лоб. Он расстегнул и снял с неё юбку, затем стянул колготки и трусики – каждый раз она послушно приподнимала попу.

Он спустил брюки, потоптался на них, чтобы высвободить ноги, туда же, на пол, отправил трусы и, отметив наспех, что ноги-то у неё красивые, красивые ноги, взгромоздился между ними и вошёл в неё с неожиданной лёгкостью.

Было ей двадцать три. Но Николай удивился, сообразив, что он не первый. Как-то, много позднее того дня, представился случай, и он деликатно спросил об этом. Она махнула рукой, наморщила носик и обронила:

– Так, было в девятом классе…

А тогда она опустила руки на его плечи и на каждое его движение отзывалась лёгким, стыдливым выдохом: «Апф… апф… апф…»

А когда всё закончилось, она вдруг сказала:

– Коля, я, наверное, люблю тебя…

Глава 8

После утренней тренировки Акулов проехал по прямой линии от метро «Ленинские горы» до станции «Дзержинская». Здесь он вышел к Кировской улице и направился в магазин «Фарфор». Он приметил кофейную пару. Стоила она прилично – пять рублей. Но зато прилагалась красивая упаковка. Дмитрий рассчитался на кассе и забрал коробочку. Теперь его путь лежал на улицу Неглинную, где в доме номер двенадцать находился Госбанк СССР.

Проход внутрь ему обеспечил Толик Белкин. Он учился в параллельной группе и по распределению попал на работу в главный банк страны. Он же провёл Дмитрия в отдел межфилиальных оборотов и по-свойски сказал начальнице: «Ирин, помоги человеку». Пожав руку Акулову, он добавил: «Заглядывай. А я пойду, дела».

Акулов думал, что увидит женщину в возрасте, а то и старушенцию. Но Ирине по виду было лет двадцать. На ней была синяя кофта и длинная чёрная юбка. Белокурые волосы были попросту расчёсаны в стороны. Акулов отметил, что девушка была красивой, но, видимо, не обладала вкусом. Он вручил ей коробочку.

– Знаю, что работы у вас невпроворот, – сказал он. – Но уж очень помощь нужна.

– Что тут у вас? – спросила девушка.

– Это чтобы вам хоть чуточку слаще было.

Дмитрий открыл коробочку и выставил на стол кофейную пару.

– Это что, кукольный сервиз? – удивилась Ирина. – Я в куклы не играю, а детей пока нет.

– Это для кофе, – ответил смущённый Дмитрий.

– Для какого кофе? Тут и глотка не будет. Только лизнуть…

Акулов понял, что с подарком промахнулся. Он не нашёлся с ответом, а с языка сорвалось:

– Настоящий кофе так и пьют…

Он умолк и мысленно ругал себя, опасаясь, что девушка откажет в помощи и выставит его вон.

– Ты чё, гурман, что ли? – Ирина перешла на «ты».

– Да, просто хотел приятное сделать…

– Так принёс бы нормальную чашку! Да ладно. Чего нужно-то?

Акулов достал платёжное поручение Нардюжева и листок, на который выписал реквизиты кредитового авизо, в составе которого деньги ушли из отделения банка.

– Вот платёж отправили. А к получателю никак деньги не поступают. А ему очень-очень нужно…

– Мешки видишь? – спросила Ирина.

Вдоль стен, по всему периметру большого зала, который занимал её отдел, стояли огромные мешки.

– Вижу, – ответил Акулов.

Он приметил эти мешки, когда переступил порог. Удивился, но в голову не пришло, что они имеют прямое отношение к его проблеме.

– Все они битком забиты кредитовыми авизо, – разъяснила Ирина. – Сам знаешь, сейчас у банков реквизиты массово меняются, вот и пошла путаница в расчётах. Вот сидим. Двадцать человек у меня в отделе, а всё равно не успеваем…

– Да уж, – протянул Дмитрий.

Он ещё раз обвёл взглядом помещение, сотрудников отдела – почти все они были примерно одного возраста с начальницей.

– Так что, если ваша авизовка попала на дно последнего мешка, остаётся только посочувствовать, – сказала Ирина.

– Слушай, – предложил Дмитрий. – А можно я её сам поищу, а? Буду копаться, пока не найду. А вечером пойдём ужинать! Обещаю стакан кофе!

– Вообще-то посторонним не положено…

Дмитрий сложил молитвенно ладони.

– Ладно уж, – согласилась Ирина. – Только вечером сегодня я не смогу…

– Ну, в другой раз! – воскликнул Акулов.

Он и обрадовался, и огорчился одновременно. С одной стороны, он хотел к шести часам вечера вернуться на вторую тренировку. А после футбола ещё и повидаться с Хвостовым. С другой стороны, он думал о том, что, если сподвигнуть Ирину на новую причёску и к некоторым советам в части прикида, то получится сногсшибательная девушка.

Квартира располагалась на третьем этаже старой пятиэтажки в Трубниковском переулке. Ещё в прихожей Александр и Инга почувствовали, что попали в другой мир, в мир, за пределами этих стен давно вышедший из употребления. Даже в воздухе ещё витали запахи с тех времён, когда дом отапливался углём и дровами.

Но затхлости не было. Просто казалось, что, проветривая квартиру, хозяева открывали окна на ту улицу, что запечатлел художник Поленов. Репродукция его картины «Московский дворик» располагалась на стене в комнате.

– Вот так выглядела наша улица сто лет назад, – сказала Нателла Евстафиевна.

Александр и Инга верили, что хозяйка квартиры помнит те времена. Наверняка, когда-то она бегала здесь босиком по траве и гадала на лепестках ромашки, как девочка с картины Поленова.

По возрасту вполне подходила, ей было за семьдесят. Она была высокой, сухощавой, держалась прямо, её плечи покрывала шаль.

Её компаньонка была на четверть века моложе. Впрочем, Александру и Инге они казались примерно одного возраста. Наталья Сергеевна была дамой округлой, весёлой, но живость характера не мешала ей держаться так, что её собеседнику всё время хотелось посторониться и почтительно помолчать.

Они обнимали друг дружку за талии. Младшая величала компаньонку Нателлой, а та называла подругу Натулей.

Александра с Ингой усадили на диван за круглый стол. Здесь же находились двое мужчин лет сорока. Александру было бы проще обращаться к обоим по имени-отчеству. Но первый, с выцветшими усами, подав руку, представился просто Лариком. Второй назвался Виктором Викторовичем, но Нателла Евстафиевна решительно поправила его:

– Витя! Просто Витя.

– Витя, – согласился мужчина.

Хвостов испытывал неловкость. Дамы называли его Александром Борисовичем. Хорошо ещё, что великовозрастные Ларик и Витя позволили себе вольность и обращались к нему «Саша».

В отдельном кресле сидел ещё один мужчина. Ему было лет тридцать. В разговоре он не участвовал.

Когда все познакомились, Хвостов оглянулся на мужчину в кресле. Но никто не стал его представлять, сам он держался с безучастным видом, и в дальнейшем вся компания вела себя так, будто этого субъекта и вовсе в комнате не было.

Только Нателла Евстафиевна время от времени, проходя мимо, оглаживала его плечи, а в какой-то момент накрыла его колени пледом и сунула ему в руки какую-то книгу, в которую он послушно уткнулся на весь вечер.

Хозяйка сама хлопотала на кухне, подала на подносе сразу несколько турок и разливала пахучий кофе в крошечные чашечки. Иногда она останавливалась у выхода на балкон, закуривала сигарету и выдыхала дым в сторону открытой форточки.

– Некоторые остались не у дел, – рассуждала она. – Самые ушлые катаются туда-сюда за границу, привозят мешками всякую всячину, торгуют на рынке. Но это же мелко. Они потому и остались без работы, что ничего не умеют. Мы с Натулей открыли фирму. Это же так бездарно, ездить туда-сюда, как мешочникам… Да они и есть мешочники. А мы будем покупать оптом, большие партии. Ларик сказал, что вы поможете открыть счёт в банке…

– Счёт в банке откроем, конечно, – кивнул Александр.

Ларик, смотревший на него настороженно, после этих слов расслабился.

– Но счёт в банке – это важно, конечно, – продолжил Хвостов. – Но в таком деле самое сложное – это купить валюту. Народ-то и мотается в индивидуальном порядке, потому что валюту купить официально никто не может. Они покупают доллары по восемь – по десять рублей с рук. Нелегально, конечно. Едут с наличкой…

– Ещё вчера за такое расстреливали, – с тревогой напомнил Ларик.

– Восемьдесят восьмую статью2 никто не отменял, – подхватил Витя.

– Теперь на это закрывают глаза, – сказала Наталья Сергеевна. – Сажать и расстреливать, уж поверьте, больше не будут…

– Куй железо, пока Горбачёв, – выдал Витя.

– Так в том-то и дело, что купить доллары сейчас очень сложно, практически невозможно, валюты не хватает, – сказал Александр.

Нателла Евстафиевна выпустила дым в сторону форточки и назидательным тоном произнесла:

– Для нас невозможного нет. Мы договоримся и купим.

– Горбачёв на своём месте, а наш друг теперь председатель Моссовета, – подхватила Наталья Сергеевна. – Нателла и я, мы профессора3. Перед нами теперь открыты все двери.

– Кстати, а как мой самовар, понравился? – неожиданно спросил Ларик.

– Да! – порадовала его Инга. – У начальницы был день рождения. Ух, она довольна была…

– Ларик, ты со своим самоваром, – проворчала Нателла Евстафиевна и повернулась к девушке.

– А где вы работаете?

– В Институте мировой экономики, – сообщила Инга.

– Это который на Профсоюзной? – уточнила Нателла Евстафиевна.

– Новое здание на Профсоюзной, а некоторые отделы остались в старом здании на ВДНХ, по соседству с гостиницей «Колос».

– А что у вас за отдел?

– Отдел анализа информации, – сказала Инга.

– Больше похоже на разведку, – вскинула брови Нателла Евстафиевна.

– Да ну, какая разведка, – улыбнулась Инга. – Целыми днями изучаем иностранные газеты, вырезаем из них заметки и раскладываем в папки по темам…

– Хо-хо, – усмехнулась Нателла Евстафиевна. – Именно этим разведчики и занимаются.