На острие меча

© Поситко В.Н., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

Вадим Николаевич Поситко

Моему отцу, читавшему мне на ночь после сказок исторические романы

Глава 1

Пантикапей, июнь 44 года н. э.

Сальм шагнул из темноты в круг света, и стражники у ворот напряглись, выставили перед собой копья. Однако, рассмотрев сопровождавшего его человека, расслабились и даже изобразили на угрюмых лицах некое подобие учтивости. Их было трое, рослых, крепких, свирепых на вид – именно таких отбирали в почетную охрану Акрополя. У одного, что постарше, под плащом покоился длинный сарматский меч. Он сделал шаг навстречу.

– Стратег![1]

Спутник Сальма кивнул ему.

– Критий, этого человека нужно проводить до гавани. Приказ царя! – Он оглянулся на Сальма и добавил: – Да, вот еще: вы никого не видели.

– Понятно. – Критий бросил на незнакомца заинтригованный взгляд, всего на одно короткое мгновение, но его хватило, чтобы у Сальма дернулось левое плечо. Страж усмехнулся: – Мои ребята будут молчать как рыбы.

Караульные убрали засов, потянули створки ворот внутрь. От движения воздуха пламя светильников встрепенулось, точно живое, задрожало. Затем, выровнявшись, вновь устремилось к начинающему сереть небу.

– Да сопутствуют тебе боги, – пожелал Сальму его провожатый. За все время, пока они петляли по переходам дворца и аллеям Акрополя, он не проронил ни слова. И даже теперь на его лице, изуродованном безобразным кривым шрамом, не отразилось ни одной эмоции. Скорее всего, и заговорил он исключительно из уважения к тому, кого доверил ему его повелитель, а при других обстоятельствах и не взглянул бы в сторону невзрачного, тщедушного человечка.

Сальм решил не забивать себе голову такой ерундой, стоило поторопиться. Близился рассвет.

– Благодарю, – ответил он и, плотнее запахнувшись в плащ, бесшумно проскользнул в распахнутые ворота.

Один из стражников последовал за ним.

Оказавшись по другую сторону стены, Сальм осмотрелся. Эти ворота не являлись главными, а использовались исключительно для хозяйственных нужд и таких вот особых случаев, когда присутствие посторонних глаз было нежелательно. Выходили они к южной части города, и чтобы добраться до гавани, где ждала лодка, предстояло сделать приличный крюк. Впрочем, Сальма это обстоятельство ничуть не смутило: спускаться всегда легче, чем идти в гору. А вот накануне пришлось прилично попотеть. Ему, привыкшему к простору степей, было непросто и даже утомительно подняться к Акрополю Пантикапея, выстроенному на вершине далеко не самой пологой горы.

Он оглянулся на застывшего в двух шагах от него стражника.

– Идем, что ли! – бросил тому и бодро зашагал по уходившей вниз по склону улице.

Спускаясь по террасам, они миновали кварталы знати и зажиточных горожан. Здесь царили покой и тишина. И лишь из темных переулков, соединявших улицы, иногда доносилась какая-то возня – то ли домашних животных, то ли крыс. За высокими, выложенными из песчаника заборами маячили крыши больших домов и острые верхушки кипарисов. Последние в рассеянном свете бледнеющей луны напоминали устремленные в небо пики, которыми ощетинился весь город.

Когда роскошные особняки сменили дома поскромнее, с невысокими заборами и жиденькими садами, Сальм повернул налево. Это уже был район ремесленников и мелких торговцев, тянувшийся к подножию горы и берегу пролива. Луна между тем побледнела еще сильнее и стала почти прозрачной, а растерявшее звезды небо принялось розоветь. Пока что по тонкой кромке на востоке. Сальм прибавил шаг. Стражник тоже.

В очередном переулке, куда они свернули, чтобы сократить путь, будто из воздуха, неожиданно возникла тень. Скользнула по приземистому забору и упала на дорогу. Сальм отшатнулся, замер. Стражник за его спиной потянулся к мечу. Тень же продолжала ползти вперед, принимая очертания четвероногого существа. А в следующее мгновение, показавшееся Сальму вечностью, из-за угла появилась крупная тощая собака. Она припадала на переднюю лапу и тоскливо косилась на людей. Сальм сплюнул, а его охранник громко выругался, вспомнив при этом чью-то мать и пару-тройку не совсем миролюбивых богов. Привыкший, видимо, к такой реакции на него пес, поджав хвост и прихрамывая, перебежал перекресток и растворился в сумерках. Стражник вытянул руку в направлении, где тот скрылся.

– Гавань! – сообщил он, уточнив: – Там всегда есть чем поживиться.

– Кому? – не совсем понял его Сальм.

Караульный пожал плечами.

– Бродячим псам, конечно!

– А-а-а! – протянул загадочный гость, пряча в уголках губ улыбку. – Тем лучше. Значит, мы почти пришли.

Прохладный морской воздух принес облегчение, в первую очередь натянутым, как струна, нервам Сальма. Но лишь пройдя к дальнему концу гавани и рассмотрев у вытащенной на берег лодки три мужские фигуры, он успокоился окончательно. Обернулся к следовавшему за ним воину.

– Благодарю. Дальше я сам.

Стражник задержал взгляд на лодке и людях, понимающе кивнул и, не сказав ни слова, удалился. Сальм какое-то время еще смотрел ему вслед, затем поспешил к берегу.

Лодка была большой, имела мачту и даже тент на корме. Пересечь Боспор Киммерийский такой посудине не составляло труда. А в гавани, где всегда многолюдно и полно праздных зевак, легко было затеряться среди других мелких судов. Большего Сальму не требовалось. Надежность и неприметность – вот те критерии, которыми он пользовался при выборе транспортного средства. И такой подход был оправдан, поскольку его визит к боспорскому правителю носил неофициальный характер.

Люди на берегу обступили небольшой, уже догоравший костер и негромко переговаривались. Слов разобрать Сальм не мог, видел только их спины и веселые язычки пламени. Когда он подошел, один из них повернулся, откинул с головы капюшон плаща.

И, прежде чем Сальм успел удивиться, тяжелый кулак обрушился на него с такой силой, что голова едва не слетела с плеч. А в следующее мгновение его поглотила ночь…

Голова болела ужасно, просто раскалывалась на части. Сальм пошевелил руками, затем ногами. И те и другие были крепко связаны. Он с трудом разлепил глаза и попытался оглядеться.

Он лежал на дощатом полу в какой-то тесной каморке, с низким потолком и такими же деревянными стенами. Единственный луч света пробивался через крохотное окошко у самого потолка, что, впрочем, не помешало рассмотреть на полу, совсем рядом, еще три тела – неподвижных, с остекленевшими глазами и неестественно перекошенными ртами. Сальма прошил холодный пот: это были рыбаки, нанятые им накануне в Гермонассе. И теперь все они были мертвы! Он тихонько заскулил, попробовал отодвинуться от тел подальше. Кое-как ему это удалось, и он лихорадочно заработал мозгами. Получалось плохо – мысли в голове путались, его подташнивало. Тем не менее качка и отдающие сыростью стены подсказывали, что он на судне и, скорее всего, уже в море.

Как бы в подтверждение этой догадки, находившаяся вне поля его зрения дверь со скрипом отворилась, и в комнатку тотчас ворвалась порция свежего солоноватого воздуха. Сальм напрягся, сощурил уже успевшие привыкнуть к полутьме глаза. Тяжело ступая по настилу и перекрыв полившийся в дверной проем свет, к нему кто-то приближался. Приближался неторопливо, как подходил бы к попавшей в капкан беспомощной жертве счастливый охотник.

– Очнулся, урод? – сказал нависший над ним человек, и Сальм с ужасом узнал в нем того, от кого получил сбивший его с ног удар. Незнакомец продолжал скалиться. – Нечего прикидываться овечкой. Сейчас с тобой будут говорить. И от твоих ответов зависит, как долго ты проживешь.

Утешение было слабое, но надежда выпутаться из этой ситуации здоровым появилась. И Сальм вымученно, как только могла позволить его ноющая челюсть, кивнул.

– Молодец! – похвалил его решение человек и почти дружески улыбнулся во весь рот. – Тогда это нам не понадобится. – И перебросил из правой руки в левую блеснувшие металлом клещи.

Сальм ощутил, как все его тело начинает сотрясать ледяной озноб. Огромным усилием воли он взял себя в руки. В конце концов, хоть и тайный, но он все-таки посол. И обращаться с ним положено соответствующим образом. Верзила-грек (что тот грек, было лишь предположением, основанным на черных вьющихся волосах и крупном прямом носе), видимо, заметил состояние пленника и решил его приободрить.

– Ты особо не напрягайся, – все с той же приятельской улыбкой проговорил он, – ответишь честно на несколько вопросов – и свободен. Как ветер! – Он хохотнул, довольный своей шуткой. Потом, понизив голос и уже серьезно, буравя Сальма темными глазами, закончил: – Царица не любит, когда ей лгут. Так что даже не пытайся, себе дороже будет.

Отвечать Сальм не стал, только моргнул, давая понять, что он внял советам и готов к беседе, а в голове стремительным потоком, обгоняя друг друга, пронеслись мысли: «Так вот по чьей воле я тут оказался, избитый, связанный и униженный! Царица Гипепирия! Мать царя Митридата! Старая интриганка! Чтоб тебя ужалила медуза! – Постепенно стало приходить и объяснение всему случившемуся с ним: – Царица плетет интриги против собственного сына? Она не одобряет его действий? О боги, пусть вороны выклюют глаза этой дуре! Ей-то какое до всего этого дело?!»

Новый скрип настила и упавшая на лицо тень, сообщили о том, что в помещении появился кто-то еще.

– Он готов говорить? – низкий, глубокий голос звучал властно.

– Не беспокойся, госпожа, – доложил верзила. – Выложит все как на духу.

– Надеюсь, ты не переусердствовал?

– Для откровенной беседы в самый раз. – Грек самодовольно хмыкнул.

– Хорошо. – Голос женщины прозвучал совсем рядом. – Посмотрим, что за птица к нам залетела.

Сальм закатил глаза, пытаясь хоть как-то рассмотреть Гипепирию, а в том, что это она, сомнений уже не осталось. Однако мать правителя Боспора явно не горела желанием, чтобы на нее таращился какой-то ничтожный червяк, избитый и связанный, и предпочла остаться невидимой, за его головой.

– Кто ты? – спросила она коротко и жестко.

– Советник царя сираков, госпожа, – признался Сальм.

– И зачем советнику Зорсина понадобилось встречаться с нашим царем? – последовал второй вопрос.

– Мой повелитель, – Сальм старался тщательно подбирать слова, – всего лишь передал через меня благородному царю Митридату искренние заверения в своей дружбе…

– Тайно? Под покровом ночи?! – перебила его Гипепирия.

– На такой встрече… настоял сам Митридат, – поспешил оправдаться Сальм. – Я лишь посредник, выполнял волю моего господина. Больше ничего.

– Так уж и ничего? – Царица придвинулась ближе, от нее исходил терпкий аромат благовоний. – Как твое имя? – неожиданно поинтересовалась она.

– Сальм. – Он попытался придать своему голосу важности. – Я из древнего и знатного сиракского рода.

– Не сомневаюсь, но сейчас это не имеет значения. – Гипепирия выдержала паузу и продолжила: – Мне кажется, ты, Сальм, все же не до конца со мной откровенен. Или я ошибаюсь?

Ответить он не успел, вмешался ненавистный грек.

– Не ошибаешься, госпожа. Эту дорогую вещицу наш гость прятал в поясе.

Сальм скрипнул зубами:

«Нашел-таки, зверюга! Змеиное жало тебе в печенку!»

Он не мог видеть, но отчетливо представил, как на широкой ладони грека сверкнула голубовато-зеленым цветом обрамленная в золото камея. И как царица проводит своим холеным пальчиком по выступающему на ней изображению дельфина – одному из символов царя Боспора. Единственное, что не могло нарисовать его воображение, так это то, как вспыхнули глаза Гипепирии, как резко, с покрасневшим от гнева лицом она вскинула голову.

– Это перстень моего сына! Как он попал к тебе? – Вопрос и тон, каким он был задан, не обещали ничего хорошего.

Холодная волна прокатилась по телу Сальма. Ему показалось, что сжался не только он сам, но и без того тесная комнатка, на полу которой он лежал – жалкий, беспомощный, не имеющий возможности что-либо предпринять. Его взгляд задержался на жутких клещах, которые верзила-грек опять переложил в правую руку… И Сальма прорвало:

– Царь Митридат, да пошлют ему боги долгую жизнь, передал этот перстень Зорсину как символ их союза против общих врагов. Митридат хочет быть уверенным, что в случае угрозы Боспору сираки выступят на его стороне.

– Против кого? – В голосе Гипепирии сквозило раздражение, как будто она заранее знала ответ.

– Рима… – выдавил он из себя.

Царица молчала. И это ее молчание было сродни пытке. В бессильном отчаянии Сальм проклинал тот день, когда на закрытом совете сам же выступил за военный союз с Митридатом. Наверное, он был убедительнее других, расписывая выгоды от такого партнерства. А если учесть особую изощренность ума, которой он обладал и которую высоко ценил Зорсин, то не было ничего удивительного в том, что тайным послом в Пантикапей отправился именно он. Но обиднее всего было другое: разменять пятый десяток лет, иметь за спиной огромный опыт придворных интриг – и вот так глупо попасться! Гипепирия оказалась хитрее, она переиграла его. Что ж, за все нужно платить. А за собственные ошибки вдвойне.

– Я услышала достаточно. Клеон, проследи, чтобы команда не распускала языки. – Настил под сандалиями царицы легонько скрипнул: она удалялась. – И не медли, избавься от тел.

Последняя фраза прозвучала как приговор, и Сальм с какой-то внутренней легкостью вдруг осознал, что нисколько не удивлен. А на что, собственно, он надеялся? Что эта властная, но осторожная женщина оставит свидетелей? Трое уже никому ничего не расскажут. Остался только он.

«А ведь я угадал, что этот пес – грек», – старался отвлечь себя Сальм, но горькая досада на царя Зорсина, пославшего его в этот проклятый город, и на самого себя, доверившегося собственной удаче, сжигала сердце.

Тем временем его грубо, за ноги, выволокли на палубу. Яркий утренний свет ослепил, но даже сквозь блики в глазах он рассмотрел равнодушное, словно высеченное из камня, лицо Клеона. Грек стоял над ним, широко расставив ноги и скрестив на могучей груди загорелые руки.

– Ты уж прости, сирак. Ничего личного. – Он легко, как ребенка, подхватил его, ступил к надпалубному ограждению. – Передавай привет рыбам. – И бросил в море.

Последнее, что увидел Сальм, прежде чем вода накрыла его, был округлый бок корабля и закрывший собой полнеба ослепительно-белый парус.

Глава 2

Рим, два месяца спустя

– Ты не мог выбрать более приличного места? – спросил Лукан, оглядываясь по сторонам и морща нос.

Они с приятелем сидели в недорогой таверне на окраине Форума. Заведение это явно не было рассчитано на клиентов с тугим кошельком. Пропитанный запахами пота и пережаренного лука воздух вытолкнул бы наружу любого уважающего себя римлянина, а ассортимент блюд не заставил бы задержаться даже самого скромного гурмана, решившего здесь перекусить. Соответственно и публика состояла из тех, кто дорожит каждой монетой и готов довольствоваться бобовой похлебкой и дешевым вином.

– Тут мы вряд ли встретим наших общих знакомых, – пояснил Луцерий.

– Это точно. – Лукан задержал взгляд на каменном прилавке с парующими в его углублениях горшками; исходившие от них ароматы и краснолицый хозяин в грязном фартуке вряд ли могли пробудить в нем аппетит. – К чему такая конспирация? – поинтересовался он.

– Понятно, ты еще не знаешь. – Его приятель подался вперед.

– Что я должен знать?

– Сегодня ночью арестовали Винициана!

– Луция Анния Винициана?!

– А ты знаешь другого Винициана? – Луцерий перешел на шепот. – И не ори так, мы не одни. В городе, к слову, начались повальные аресты.

Из шести столов (не считая того, за которым устроились они) в таверне были заняты только три. За двумя вкушали местную стряпню не сильно шумные компании, еще за одним, ближе к выходу, в одиночестве потягивал кислое вино какой-то чернобородый чужестранец в синем тюрбане. Видимо, у хозяина был не самый удачный день, и он откровенно скучал за прилавком.

– Каким боком здесь я? – продолжал недоумевать Лукан.

– Ты слаб умом или прикидываешься? – Луцерий покачал головой. – Во-первых, не ты лично, а вся твоя семья. А во-вторых, если ты не забыл, твой отец дружен с Виницианом и у них, кажется, есть какие-то общие дела. Поговаривают, что именно он подбил Скрибониана к мятежу. Вот и делай выводы, дружище.

Лукан задумался. Анний Винициан действительно был вхож в их дом. Не самый приятный человек из тех, кого он знал. Напыщенный и высокомерный, этот влиятельный сенатор вполне мог быть причастен (во всяком случае, ходили такие слухи) к убийству Калигулы. Правда, каким-то чудом он тогда избежал наказания. Клавдия еще не успели официально провозгласить императором, а он уже кривил губы. Не открыто, конечно, это чревато при любой власти. А вот в кругу близких людей, каких при его высоком положении было немало, не раз позволял себе резкие выпады в адрес нового цезаря. Понятно, ему не давали покоя личные амбиции, ведь на место Клавдия метил он. И вот теперь новый заговор!

Лукан уже знал о поднятом наместником Далмации мятеже. Камилл Скрибониан имел свои виды на власть и, располагая достаточным влиянием в провинции, двинул находившиеся в его подчинении легионы на Рим. Речами о реставрации республики он затуманил головы солдат, однако через три дня легионеры одумались и отказались ему подчиняться. Закончилось все тем, что они же сами и убили его. Но у Винициана еще оставалось много сторонников среди сенаторов и всадников, а заразу измены, как известно, нужно выжигать на корню. Клавдий как никто другой понимал это – еще свежа была в памяти печальная участь его племянника, и как результат Рим захлестнули кровавые репрессии.

– Так ты считаешь, моей семье угрожает опасность? – решил уточнить Лукан.

– А сам как думаешь? – вопросом на вопрос ответил Луцерий.

– По логике событий, такая вероятность есть.

– По логике событий, всем вам как можно быстрее нужно покинуть Рим.

– В смысле? Бежать?! – Глаза Лукана расширились, в них появилось осознание того, что привычный мир вокруг него начинает рушиться.

– Именно! – Луцерий кивнул. – И подальше. Во всяком случае, пока все здесь не уляжется, в Рим лучше не возвращаться.

– А не сгущаешь ли ты краски, дружище? – попробовал усомниться в словах приятеля Лукан. – Возможно, не все так уж и плохо. Я имею в виду, для моей семьи. А отъезд только вызовет подозрения и бросит тень… в первую очередь на отца.

– Возможно, и так, – пожал плечами Луцерий. – Но я бы рисковать не стал. Знаком с Марком Варинием Клитом?

– Да, он не раз бывал в нашем доме.

– Так вот, закололи в темном переулке. А он с Виницианом был не в самых близких отношениях. То есть тесной дружбы не водил, а десять ударов кинжалом получил.

– Сколько? Десять! – приглушенно переспросил Лукан.

Луцерий пригубил из глиняной чаши вина, покривился, мотнул головой.

– Это я образно. Сколько раз его ударили, не знаю. Но это и не важно. Главное, зарезали уважаемого, знатного гражданина, зарезали в каком-то грязном переулке, как свинью. И никакого тебе расследования!

– О «грязном переулке» ты тоже образно?

– Да какая теперь разница, – отмахнулся приятель. – Важен сам факт!

Лукан отпил из своей чаши. Вино оказалось откровенной кислятиной. Впрочем, стоило отдать должное хозяину заведения, он тут же реабилитировался. Возник рядом и выставил на стол две парующие миски.

– Наше фирменное жаркое, – проговорил заискивающе, вероятно, разглядев в них состоятельных молодых римлян.

– Спасибо, уважаемый, – поблагодарил Луцерий, втягивая носом аромат тушеного мяса. – Твое фирменное пахнет вполне аппетитно.

Хозяин довольно хмыкнул, пожелал приятной трапезы и вернулся за стойку. Лукан покосился в его сторону, заметив:

– Странный тип. Улыбается тебе в лицо, а глаза так и буравят насквозь.

– Да обычный он. – Приятель отправил в рот небольшой кусочек мяса. – Просто не так часто к нему заглядывают такие нарядные клиенты, как мы. Учуял, плут, что можно лишнюю монету заработать, вот и скалится.

Лукан не ответил, сосредоточился на жарком, которое и в самом деле удивило. Нежная, в меру сдобренная приправами телятина буквально таяла во рту. Между тем мысли в голове путались и прыгали, как пугливые зайцы. Насколько все серьезно? Знает ли отец о том, о чем сообщил ему Луцерий? И неужели наилучший выход для них – отца, матери, сестры и его самого – бежать из Рима? А главное – сколько осталось у них времени, если вероятность попасть под горячую руку императора, не вникающего особо, где друг, а где враг, так велика?

– А как насчет твоей семьи, Луцерий? – обратился Лукан к товарищу, с явным удовольствием поглощавшему жаркое. – Думаешь, пронесет?

Луцерий промочил вином горло, хитро сощурил глаза.

– Я не думаю, я знаю. Мой отец на дух не переносил Винициана и даже руки ему не подавал. Об этом, кстати, в Риме разве что бродяги не знают. Старая вражда. Я уж и не знаю, из-за чего.

Действительно, эти два знатных дома постоянно и давно конфликтовали между собой. А поскольку причина конфликта уходила своими корнями еще во времена республики, то сказать о ней что-либо определенное затруднялись даже нынешние представители обоих родов. Существовала, правда, легенда, что предок Виницианов публично оскорбил представителя рода Луцериев, обвинив его в каком-то преступлении, которое так и не было доказано. Но камень раздора был брошен, а сделать первый шаг к примирению никто из гордых патрициев не посчитал нужным.

– Я, пожалуй, вернусь домой, – сказал Лукан, отставляя в сторону чашу.

– Полностью с тобою согласен, – с набитым ртом проговорил Луцерий, прожевал, глотнул и уже серьезно, понизив голос до шепота, добавил: – И поторопись, мой друг. Время не на твоей стороне.

Лукан потянулся было к висевшему на поясе кошелю, но приятель перехватил его руку.

– Я заплачу. Вот только доем сперва это замечательное жаркое. Удачи тебе.

Выходя из таверны в шум и сутолоку Форума, Лукан не мог видеть, как смуглый чернобородый чужестранец, оставив на столе два асса, поднялся с лавки и вразвалочку направился к двери. Задержался на выходе, выискивая его в толпе, и двинулся следом.

На пороге дома Лукана встретил Кастор. Старый слуга выглядел не на шутку встревоженным.

– Господин, твой отец просил пройти к нему в кабинет, – сообщил он, всем своим видом показывая, что ему лучше не медлить.

Лукан и сам собирался поговорить с отцом, так что намеки Кастора были излишни. Когда он пересекал атриум, уже понимая, что беседа будет долгой и серьезной, навстречу ему выбежала не менее встревоженная сестра. Туллия обхватила своими тонкими пальчиками его запястья и вопросительно заглянула в глаза.

– Где ты был, Гай?! – Ее алые губки подрагивали. – Мы тебя обыскались. В городе такое творится! Просто жуть! А тебя нигде нет!

– Я встречался с Луцерием, – ответил Лукан, целуя ее в раскрасневшуюся щеку. – По поводу чего у нас такая суматоха, дорогая сестренка? Нашествие галлов?

– Не смешно, Гай! – Туллия сдвинула тонкие брови, совсем не по-детски нахмурилась. – Сходи к отцу и узнаешь. Он тебя уже заждался.

Ей недавно исполнилось пятнадцать лет, и она всячески старалась подчеркнуть свою взрослость. Хотя для Лукана по-прежнему оставалась милым золотоволосым ребенком, как мотылек, порхающим по их дому.

– Не волнуйся, я ведь здесь. Все будет хорошо, дорогая, – успокоил ее Лукан. – А сейчас мне действительно нужно к отцу.

Туллия отпустила его запястья и наконец улыбнулась.

– Иди уже! – Она легонько подтолкнула его маленькими кулачками.

У кабинета он на мгновение задержался, затем решительно шагнул внутрь.

Сервий Туллий Лукан сидел за массивным рабочим столом, погрузившись в чтение какого-то документа. Когда вошел Гай, он подчеркнуто медленно поднял голову и вперил в него недовольный взгляд. Какое-то время оба молчали. Отец словно заново изучал сына, что-то взвешивал, решал. В свои сорок пять Сервий все еще оставался крепким и поджарым мужчиной, в то время как многие его ровесники уже успели оплыть жирком сытой гражданской жизни. Не предаваясь излишествам сам, он с детства приучал к умеренности во всем и своего единственного наследника. И теперь – это было особенно заметно по напряженным складкам на лбу – внутри него происходила изматывающая, с трудом скрываемая борьба, которая обычно случается, когда любящему родителю необходимо принять в отношении своего чада сложное, но вместе с тем неизбежное решение. В конце концов, решив, по-видимому, что пауза затянулась, он осведомился: