Незападная история науки: Открытия, о которых мы не знали

I. Естественная история в Новом Свете

Два с лишним месяца в открытом океане на борту «Санта-Марии» – и Христофор Колумб наконец-то увидел землю. Отправившись в экспедицию, чтобы найти западный путь в Индию для испанской короны, вместо этого он открыл совершенно новый континент. 12 октября 1492 г. Колумб высадился на острове, названном им Сан-Сальвадор (сегодня это часть Багамского архипелага). Так началась долгая история европейской колонизации Америки. Как и большинство его последователей, путешественников в Новый Свет, Колумб был поражен разнообразием растительного и животного мира тех мест: «…как день от ночи отличались эти деревья от растущих в нашей стороне; иными были плоды, травы, камни и все прочее», – написал он в своем дневнике. Он также мгновенно осознал коммерческий потенциал Америки: «…здесь имеется немало трав и деревьев, высоко ценимых в Испании, ибо из них изготовляются краски и лекарства». Остров оказался заселен, что встревожило путешественников. В полной уверенности, что он достиг берегов Ост-Индии, Колумб назвал встретивших их на острове местных жителей indios, или «индейцами». В течение следующих нескольких месяцев Колумб, воодушевленный природным изобилием новой земли, продолжил исследовать Вест-Индию. Впоследствии он предпринял еще три экспедиции, в ходе которых добрался до Центральной и Южной Америки{22}.

Колонизация Америки стала одним из важнейших событий мировой истории. Помимо всего прочего, это событие оказало глубокое влияние на развитие современной науки, поскольку заставило усомниться в устоявшихся представлениях о природе научных знаний и о том, как они должны приобретаться. До XVI в. считалось, что чуть ли не все научные знания содержатся в древних текстах. Это было особенно характерно для Европы, хотя, как будет разобрано в следующей главе, точно так же думали на большей части территории Азии и Африки. Сегодня это кажется удивительным, но средневековые мыслители даже не задумывались о наблюдениях и экспериментах. Вместо этого студенты средневековых университетов в Европе проводили время за чтением, зубрежкой и обсуждением трудов древнегреческих и древнеримских авторов. Этот подход был известен как схоластика. Обязательный набор текстов включал «Физику» Аристотеля, написанную в IV в. до н. э., и «Естественную историю» Плиния Старшего (I в. н. э.). Такой же подход был принят и в медицине. Изучая медицину в европейских университетах, студенты почти не имели дела с настоящими человеческими телами. Не было ни вскрытий, ни препарирования отдельных органов. Вместо этого средневековые студенты-медики читали и заучивали труды Галена, древнеримского врача греческого происхождения{23}.

Что же заставило европейских ученых начала XVI – начала XVIII в. оторваться от древних текстов и самим взяться за исследование естественного мира? Ответ во многом связан с колонизацией Нового Света и, соответственно, с освоением знаний ацтеков и инков. Этот факт не учитывается традиционной историей науки. Первые европейские исследователи Америки вскоре обнаружили, что встреченные ими растения, животные и народы не описаны ни в одном древнем сочинении. Аристотель никогда не видел помидоров, не говоря уже о величественных дворцах ацтеков и храмах инков. Именно это прозрение в итоге и привело к фундаментальному пересмотру европейского понимания науки{24}.

Итальянский исследователь Америго Веспуччи, в честь которого и была названа Америка, одним из первых осознал значение этого географического открытия для естественной истории. После возвращения из экспедиции в Новый Свет в 1499 г. Веспуччи написал другу во Флоренцию письмо, в котором с восхищением рассказал об увиденных им разного рода невероятных животных, включая «змею» (скорее всего, это была игуана), которую местные жители жарили на огне и ели. Он также упомянул о «различных птицах, столь многочисленных, стольких видов и имеющих столь разноцветное оперение, что просто чудо обладать ими». Но, что наиболее важно, Веспуччи непосредственно сопоставил природный мир Нового Света с тем, что было описано в древних текстах. Свое письмо он закончил острой критикой автора «Естественной истории» Плиния Старшего – на тот момент общепризнанного авторитета в этой области. Как заметил Веспуччи, «Плиний не коснулся и тысячной доли видов попугаев и других птиц, а также животных», которые были обнаружены в Америке{25}.

Этот выпад Веспуччи против Плиния был только началом. В последующие годы тысячи путешественников возвращались из Нового Света с рассказами о том, что было неизвестно древним. Автором одного из наиболее значимых отчетов был испанский священник Хосе де Акоста. Он родился в 1540 г. в состоятельной купеческой семье, и его не устраивала комфортная, но весьма приземленная жизнь. В 12 лет он убежал из дома и вступил в Общество Иисуса – католический духовный орден, сыгравший важную роль в развитии науки на ее раннем этапе. Основатель ордена Игнатий Лойола призывал своих последователей «искать Бога во всем», будь то чтение Библии или изучение мира природы. Иезуиты придавали большое значение изучению наук, рассматривая это как способ в полной мере оценить Божью мудрость, а также как средство продемонстрировать силу христианской веры потенциальным неофитам. Иезуиты послали Акосту учиться в университет Алькалы, где тот изучал классические труды Аристотеля и Плиния, а по окончании учебы в 1571 г. отправили миссионером в Новый Свет. Следующие 15 лет он провел в Америке, путешествуя по Андам и обращая коренное население в христианство. Вернувшись в Испанию, Акоста описал в труде под названием «Естественная и нравственная история Индий» (1590){26} все, что видел, от вулканов в Перу до попугаев в Мексике.

А увидел он в Америке много нового и необычного. Но, возможно, самый важный опыт он получил во время первого плавания через Атлантический океан. Молодого иезуита изрядно волновало предстоящее путешествие, не в последнюю очередь из-за того, что́ древние писали об экваторе. Согласно Аристотелю, мир делился на три климатические зоны. Северный и Южный полюса были «холодными зонами», где стоял вечный нестерпимый холод. Вдоль экватора располагалась «жаркая зона» – область испепеляющей сухой жары. Между этими двумя крайностями примерно на тех же широтах, что и Европа, находилась «умеренная зона». При этом Аристотель утверждал, что для жизни, особенно человеческой, пригодна только «умеренная зона». Во всех остальных местах было либо слишком жарко, либо слишком холодно{27}.

Поэтому Акоста приготовился терпеть адскую жару по мере приближения к экватору. Но ничего подобного не случилось: «…реальность была совершенно иной. В то самое время, когда мы пересекали экватор, порой было так холодно, что я выходил погреться на солнце», – писал он. Последствия этого для древней философии были очевидны. Акоста продолжал:

Должен признаться, что я не мог не потешаться над метеорологическими теориями Аристотеля и его философией, видя, как в том самом месте, где, согласно его словам, все должно гореть и испепеляться, мы с моими товарищами мерзли.

Путешествуя по Южной и Центральной Америке, Акоста убедился, что вокруг экватора не всегда так жарко и, разумеется, не так сухо, как считал Аристотель. Нет, испанский миссионер обнаружил значительное климатическое разнообразие: «в Кито и на равнинах Перу» стояли «довольно умеренные погоды», тогда как в Потоси было «очень холодно». Но самое поразительное, что этот регион изобиловал жизнью: речь не только о растениях и животных, но и о людях. Как заключил Акоста, «жаркая зона обитаема и очень густо заселена, хотя древние говорили, что это невозможно»{28}.

Это, конечно, был серьезный удар по классическим авторитетам. Если Аристотель заблуждался насчет климатических зон, в чем еще он мог ошибиться? Обеспокоенный этой мыслью, Акоста едва ли не всю жизнь провел в попытках согласовать и примирить то, что узнал из древних текстов, с увиденным собственными глазами в Новом Свете. Особенно труднообъяснимым было разнообразие ранее неизвестных животных. От ленивцев в Перу до колибри в Мексике – «тысяча видов птиц, лесных животных и прочей живности, которые прежде не были известны ни по названию, ни по форме, и о которых нет упоминаний ни у латинян, ни у греков, ни у других народов нашего мира». Так писал Акоста. Ясно, что «Естественная история» Плиния была неполной{29}.

Умом Акоста понимал значение своих открытий, но, будучи верным христианином, не был готов полностью отказаться от классического учения. В конце концов, главным классическим текстом была сама Библия. Что будет, если начать ставить под сомнение авторитет древних? Поэтому, как и многие первые путешественники в Америку, Акоста решил смешать старое с новым. В некоторых случаях он указывал, что, хотя Аристотель и ошибался, другие древние источники были правы. Что касается жаркой зоны, то, по словам Акосты, древнегреческий географ Птолемей придерживался другой точки зрения и «писал о существовании обширных обитаемых районов ниже тропиков». Акоста также отмечал, что некоторые древние тексты даже предполагали существование новых миров по ту сторону известных океанов: Платон описал мифический остров Атлантиду, а в Библии упоминалась далекая страна под названием Офир, откуда мореходы доставляли царю Соломону серебро. Действительно, в классических текстах содержалось множество намеков на существование неизвестных стран, которые было легко интерпретировать как указание на американские континенты. Таким образом, поначалу знакомство с Новым Светом не привело к полному отказу от учения древних. Вместо этого европейские ученые просто пересматривали классические тексты в свете нового опыта{30}.

Бернардино де Саагун прожил на американском континенте большую часть жизни. Он родился в Испании в 1499 г., окончил университет в Саламанке и вступил во францисканский орден. Как и Хосе де Акоста, он получил типичное для своего времени образование – готовясь к рукоположению, изучал классические труды Аристотеля и Плиния. В 1529 г. Саагун пересек Атлантику и прибыл в Новую Испанию в составе одной из первых миссионерских групп. Всю оставшуюся жизнь он провел в Америке и умер в Мехико в возрасте почти 90 лет. Саагун принял участие в работе над одним из наиболее исчерпывающих описаний Мексики XVI в., получившим название «Всеобщая история вещей Новой Испании». В этом монументальном труде, опубликованном в 1578 г. и более известном как «Флорентийский кодекс», были подробно описаны не только растительный и животный мир Нового Света, но и история, религия и медицина ацтеков. Труд состоял из 12 книг и содержал более 2000 раскрашенных вручную иллюстраций{31}.

Саагун создал «Флорентийский кодекс» не в одиночку. Это было результатом совместной испано-индейской работы. Вскоре после прибытия в Новую Испанию Саагун занял должность преподавателя латыни в Королевской коллегии Санта-Крус в Тлателолько в предместьях Мехико. Это учебное заведение было основано в 1534 г. для подготовки сыновей ацтекской знати к духовной карьере. Более 70 пансионеров получали здесь традиционное схоластическое образование – примерно такое же, какое в свое время получил Саагун в Испании. Юноши учили латынь и читали Аристотеля, Платона и Плиния. Наряду с этим ацтекские студенты Королевского коллегиума также учились писать на своем родном языке науатль при помощи латинского алфавита. Это было важнейшим нововведением – раньше ацтеки не имели алфавитной письменности. Вместо этого они пользовались пиктографическим письмом, в котором изображения представляли собой слова или целые фразы. Испанцы зачастую относились к ацтекским пиктографическим документам как к примитивным, даже идолопоклонническим. Как утверждал один из миссионеров, ацтеки были «народом без письма, без грамотности, без письменных летописей и без всякой просвещенности». Как мы теперь знаем, это было далеко от истины. Но такая точка зрения была выгодна испанцам, поскольку развязывала им руки в попытках превратить ацтеков в европеизированных христиан. В более широком плане это позволяло европейцам оправдать завоевание Америки как богоугодную кампанию по христианизации Нового Света{32}.

В отличие от многих современников, Саагун осознавал ценность ацтекской культуры. Он выучил науатль и в 1547 г. начал работу над «Флорентийским кодексом». Он понимал: чтобы составить описание естественной истории Нового Света, могущее претендовать на полноту и точность, необходимо обратиться за помощью к коренным жителям этих земель. Поэтому Саагун собрал группу из учеников Королевского коллегиума – известны имена четырех из них: Антонио Валериано, Алонсо Вехерано, Мартин Хакобита и Педро де Сан Буэнавентура (к сожалению, до нас не дошли их настоящие имена на науатле) – и вместе с ними стал ездить с экспедициями по Новой Испании, собирая накопленные ацтеками знания. Прибывая в индейскую деревню, Саагун договаривался о встрече с группой старейшин, которые рассказывали ему древние истории ацтеков, описывали какое-то неизвестное растение или животное. Иногда старейшины даже доставали уцелевшие ацтекские кодексы – нарисованные от руки книги со страницами, покрытыми сложными наборами глифов. «Дабы подтвердить рассказанное ими, они выносили эти рисованные книги, потому что таково было их письмо в древние времена», – объяснял Саагун. Поскольку он сам не мог перевести пиктографические кодексы на письменный науатль, это делали его ацтекские студенты. Вернувшись в Королевскую коллегию, Саагун и его помощники перевели эти записи с науатля на испанский. Группе индейских художников было поручено нарисовать иллюстрации к тексту. В 1578 г. этот внушительный манускрипт, плод двух с половиной десятилетий усердного труда, наконец-то был завершен и отправлен королю Филиппу II в Испанию{33}.

Как и Акоста, Саагун пытался свести старое с новым. За образец для «Флорентийского кодекса» он взял «Естественную историю» Плиния, тем более что ученики Королевского коллегиума были хорошо знакомы с этим классическим трудом. Как и Плиний, Саагун разделил свой «кодекс» на отдельные книги, посвященные географии, медицине, антропологии, флоре, фауне, сельскому хозяйству и религии. Основная книга была посвящена естественной истории и называлась «Вещи земные». Под ее обложкой – сведения о совершенно новом, неизвестном древним авторам мире растений и животных. Неудивительно, что эта книга была иллюстрирована богаче остальных: 39 рисунков млекопитающих, 120 рисунков птиц и более 600 рисунков растений. Иллюстрации поражали своей наглядностью – они не только содержали очень точные изображения природного мира, но и отображали поведение животных, способы использования растений; приводились и связанные с этим верования ацтеков{34}.

Рис. 1. Иллюстрация к описанию колибри из «Флорентийского кодекса» (1578). Обратите внимание на колибри, висящих на дереве в состоянии «оцепенения»

Во «Флорентийском кодексе» описаны сотни растений Нового Света, классифицированных в соответствии с ацтекской таксономической системой. Ацтеки делили растения на четыре основные группы: съедобные, декоративные, хозяйственные и лекарственные. Классификация находила отражение и в названиях: например, названия лекарственных растений, как правило, содержали суффикс -патли, а декоративных – суффиксом -шочитль. Эта система была воспроизведена и во «Флорентийском кодексе». Сначала были описаны все целебные растения с указанием их названий на науатле и лечебных свойств (например, истак-патли – трава, которая может использоваться для лечения лихорадки). Затем следовало перечисление цветущих растений, таких как какалошочитль. В XVI в. это тропическое дерево было завезено в Европу итальянским дворянином и стало известно как франжипани (в его честь), или плюмерия{35}.

Важное место во «Флорентийском кодексе» занимали и животные. В нем есть изображение гремучей змеи, поймавшей кролика, и муравьев, строящих муравейник. Колибри фигурируют на нескольких иллюстрациях. На одной изображена колибри, пьющая нектар из цветка, на другой – целая группа колибри, мигрирующих на зиму на юг. Такое внимание к этой птице отражает важнейшее ацтекское верование. Бог-колибри по имени Уицилопочтли был покровителем Теночтитлана. Ему был посвящен Великий храм, и считалось, что все воины, погибшие в бою, превращались в колибри. Вот почему ацтеки столь пристально изучали колибри. Они были зачарованы их способностью впадать в состояние оцепенения (торпор), похожее на зимнюю спячку у животных. Ни один европеец никогда прежде не сталкивался ни с чем подобным, а Саагун узнал об этом от своих ацтекских собеседников: некоторые из них в свое время работали в вольере Монтесумы:

Зимой эта птичка впадает в спячку. Она втыкает свой клюв в дерево и так сжимается, словно бы ссыхается, линяет… Когда солнце вновь становится теплым, дерево наполняется соками, покрывается молодой листвой, и она [колибри] отращивает новые перья. А когда начинаются грозы, она пробуждается, приходит в движение, оживает{36}.

Поведение колибри как нельзя лучше соответствовало представлениям ацтеков о мире, управляемом непрерывным циклом жизни и смерти. Воины, как и колибри, могли возрождаться к жизни. Смерть никогда не была концом всего{37}.

II. Медицина ацтеков

Для Бернардино де Саагуна «Флорентийский кодекс» был прежде всего религиозным произведением. Составляя исчерпывающий отчет о знаниях и опыте ацтеков, он стремился показать «степень совершенства этого мексиканского народа». Тем самым он надеялся убедить европейских христиан, что ацтеки – «цивилизованная» раса, способная воспринять слово Божье. Но многих других европейцев Новый Свет гораздо больше интересовал с коммерческой точки зрения. В 1580 г. Фердинандо Медичи, великий герцог Тосканский и глава могущественного дома Медичи, приобрел манускрипт Саагуна и выставил его в знаменитой галерее Уффици во Флоренции (что и дало этому труду название, под которым он известен сегодня). Помимо «Флорентийского кодекса», в галерее находилась богатейшая коллекция произведений искусства и диковинных вещей со всего мира, собранная семейством Медичи. Были здесь и индейский головной убор из зеленых перьев, и бирюзовая маска ацтеков. К тому времени у Медичи сформировался серьезный коммерческий интерес к Новому Свету. Он начал завозить кошениль (насекомых, которые использовались для производства кармина) из Мексики и Перу, а в его дворцовых садах выращивались завезенные из Америки помидоры и кукуруза. Словом, для Фердинандо Медичи «Флорентийский кодекс» был своего рода коммерческим каталогом – перечнем наиболее ценных природных ресурсов, которые мог предложить Новый Свет{38}.

Как ни странно, в первую очередь коммерческое отношение к Новому Свету преобразовало изучение естественной истории. Купцов и врачей мало интересовали древние тексты – их больше увлекали сбор образцов и экспериментирование. Растения Америки представляли собой потенциально привлекательный источник дохода, и преподнесение этих открытий как новинок сулило явную коммерческую выгоду. Табак, авокадо и перец чили предлагались как необыкновенные новые лекарства; целебные свойства приписывались даже картофелю: самые ранние записи о продаже картофеля в Европе найдены в счетных книгах одной испанской больницы и датированы XVI в. В то же время университеты по всей Европе начали обустраивать собственные ботанические сады. Это были специализированные участки для выращивания и изучения лекарственных растений, и они мало чем отличались от ботанических садов ацтеков, увиденных испанцами в Мексике. Первый европейский ботанический сад был создан в 1545 г. в Падуанском университете, затем его примеру последовали Пиза и Флоренция. К середине XVII в. ботанические сады, где выращивались растения из Нового Света, имелись при каждом крупном европейском университете. Некоторые состоятельные врачи разводили собственные частные ботанические сады и продавали, расхваливая, новые лекарства, изготовленные из американских растений{39}.