Петербург – город маленький. Серия «Трианон-мозаика»

Глава вторая Andante cantabile (не спеша, певуче)

– ……! ……!

С добрым утром! День начинается с воплей Многокарповны. Хоть и привычно, но всё равно неприятно. Тем более что это первый день моего отпуска. Я протянула руку и положила тонкую стопку белых листов на компьютерный стол рядом с диваном.

Пора прикинуть, что сегодня надо сделать и что может подождать. Во-первых, нужно зайти к Марьяне, занести эту главу – уже пару месяцев тяну, обещала прочесть и никак не находила времени. Заплатить наконец за интернет, иначе я совсем выпала из жизни из-за своей запары по работе. Если получится быстро, заеду к Фелиции, она тоже может помочь если не делом, то советом. Что там Многокарповна никак не затихнет?

Многокарповна – это моя соседка по коммуналке. Зовут ее Тамара Поликарповна, но c легкой руки моего приятеля Антона Беломестного я ее иначе не называю. Для тех, кто не живет в Петербурге, коммуналки скорее советская экзотика, но для меня суровая реальность, несмотря на то, что на дворе 2010 год, месяц июнь. Это означает только одно: я перестаю аккомпанировать на своей основной работе и перехожу на временную, потому что моих сбережений никак не может хватить до сентября. Ничего, мне не привыкать. Я с семнадцати лет живу автономно, мои родители давно имеют новые семьи, и я привыкла рассчитывать только на себя.

Однако, как сегодня Многокарповна расходилась! Ну-ка, кто у нас сегодня враги? Набор врагов, на которых имеет обыкновение обрушиваться моя импульсивная соседка, устоявшийся. Это наркоманы, ветераны-блокадники и приезжие всех мастей. Придется пояснить такой состав. Наркоманы – это те подозрительные личности, которые тусуются на черной лестнице нашего дома. Что поделаешь, станция метро «Спортивная» в двух шагах, приходится платить за такое преимущество. Многокарповна до смерти боится, что эти наркоманы непременно к ней ворвутся и убьют.

Номер два в списке кровных врагов – блокадники. Тут сложный сплав чувств, он касается биографии самой Многокарповны. Она происходит из старинной питерской семьи, родители были люди по тем временам обеспеченные, с техническим образованием. Когда в войну эвакуировались со своим предприятием, маленькую дочку взяли с собой. А вот когда сначала взрослым блокадникам, а потом и детям стали причитаться всякие льготы и дополнительные выплаты, моя соседка стала крыть их, не стесняясь в выражениях. Почему-то моя соседка получает крохотную пенсию, хотя, по ее рассказам, работала в военной промышленности, как и родители. Но после распада страны то ли не смогла, то ли из вредности не стала собирать кучу полагающихся бумаг. Пенсию ей назначили минимальную, и концы с концами она сводит с трудом.

Я сложила диван, и тогда стало возможным подойти к окну. Комната у меня очень маленькая, но в этом есть и преимущества – всё под рукой. Вид из окна так себе, но все же у нас не двор-колодец, и даже дерево есть у стены противоположного дома. А что не на улицу моя комната смотрит, так даже и лучше – шума меньше, потому что на наш Малый проспект по ночам дважды выливается поток застоявшихся машин, когда Тучков мост опускается. Почти все мосты разводятся один раз за ночь, а Тучков два, и дважды, стало быть, проносятся с ревом и автомобили и, что еще хуже, мотоциклы. Хорошо, что питерское лето особой жарой не отличается, и окна на ночь открывать не обязательно.

– ……! Опять твой …… звонит!

Голос у Многокарповны как иерихонская труба. Не знаю точно, что это такое, кажется, из библии, но так мой папа говорит. Соседка въехала в нашу квартиру уже после того, как мои родители развелись, но ему приходилось с ней сталкиваться. Придется идти в коридор к проводному телефону. Если это Антон Беломестный, которого я уже вспоминала сегодня, то он точно на мели. Похоже, снова вложил всю имеющуюся наличность в какой-нибудь бизнес-проект и опять с нулевым результатом.

– Привет, Туринова! Ты еще там не растолстела? Ты смотри, а то не женюсь на тебе, я толстых не люблю, ты знаешь!

Я молча выслушала эту тираду, потому что по немалому опыту общения знаю, что пытаться что-либо вставить в его словесные построения совершенно бесполезно. Антон из той породы людей, для которых продать песок в Сахаре – плевое дело. Этим он радикально отличается от меня. Антон фонтанирует идеями, и все они довольно толковые, но ни одна из них еще не принесла ощутимой материальной выгоды. Почему-то он для себя определил, что не создан для постепенного карьерного роста, а должен сразу найти такую золотую жилу, что у него будет все по самым высшим стандартам. У него должна быть своя фирма, причем очень крупная, дома по всему свету, яхты, ну, может еще собственный небоскреб.

– Я тебе на работу звонил, сказали, что ты в отпуске. Так, значит, и отпускные у тебя на целых два месяца имеются? Грех это, грех великий деньги держать без дела!

– Денег нет.

– Да ты ли это, Туринова? У тебя, у госпожи Коробочки, денег нет? Ты меня разочаровываешь! А меня нельзя разочаровывать, а то не женюсь!

– Не женись.

– Одно из двух – ты либо невообразимо изменилась, что невозможно, потому что ты константа, величина постоянная, либо денег в самом деле нет, что непонятно. Так не дашь?

Положил трубку. Настроения мне этот разговор не улучшил, но зато я могу быть довольна собой: учусь-таки отказывать, деньги у меня есть, но только очень мало. Вернувшись в комнату, подошла к зеркалу. Всё-таки ущипнул он меня за больное. Девушка я крупная, и ростом, и комплекцией всегда обгоняла своих сверстниц. А тут еще сумасшедшие последние недели перед отпуском, экзамены переводные, государственные. Хоть и не у меня самой, но на работе приходилось дневать и ночевать. Студенты ведь почти все где-то работают, занятия пропускают, а перед экзаменами появляются с девственно неготовой программой. Приходится входить в их бедственное положение, чтобы не отчислили, и репетировать с нуля. Готовить некогда, и постоянные набеги в кафе «Теремок» за вкусными, но жутко калорийными блинами с жирными начинками не могли остаться без последствий. А дома лишний раз не хотелось заходить в кухню, чтобы не сталкиваться с моей громогласной соседкой, и мои преступления перед организмом увеличивались с помощью пакета чипсов перед сном.

Проверить состояние моей фигуры с помощью одежды сложно – последние месяцы я ходила в просторных свитерах и брюках. Зеркало тоже не показатель, в разном настроении я оцениваю себя по-разному. Как быть?

О, вот что надо! Спасибо подруге Фелиции, затащила меня на рождественскую распродажу. Не знаю, где она добывает информацию, но тогда мы действительно попали на ликвидацию бутика «Версаче». Несколько лет их фирменная Медуза Горгона не то зазывала, не то отпугивала покупателей в изысканном флигеле Аничкова дворца, выходящем на Невский. Похоже, больше отпугивала, потому что Питер – не Москва, люди здесь предпочитают одеваться неброско, что называется, в стиле вареной мыши. Как, впрочем, и я.

Во всех этих распродажах есть один, но очень существенный минус – никогда не бывает подходящих размеров. Я прикупила себе двое джинсов – одни на размер больше, а другие, точно такие же, на размер меньше, чем мне было нужно. Свою покупку я с тех пор не примеряла. Зато теперь будет повод беспристрастно оценить результаты своей жизни. Других-то нет! Результатов! К двадцати пяти годам семьи нет, детей нет, перспектив заработать на отдельную квартиру пока тоже нет.

Доведя себя до нужного состояния, я рывком натянула первые из этой «сладкой парочки» штанов, дернула застежку-молнию и увидела в зеркале маску Пьеро: брови подскочили горестными уголками, а углы рта поехали вниз. Те джинсы, которые были мне великоваты, еле застегнулись. Я стянула с себя сразу ставшие ненавистными портки и приложила их к оставшемуся экземпляру в слабой надежде, что я перепутала и примерила те, что были меньше. Как бы не так! Те, что были меньше, таковыми и остались, а снятые издевательски сохраняли смутные очертания моей тушки. Туши!!

Я мазохистски-неторопливо сложила свои непутевые покупки обратно в пакет и присела на диван. Во всем нужно искать положительные стороны, как учит моя давняя подружка Фелиция, выпускница психологического факультета. И где тут хорошее, если штаны лопаются? Ну, можно принять как рабочий вариант версию, что теперь Антон на мне не женится. Я в этом случае уж точно ничего не потеряю. Если бы кто-нибудь меня спросил, кем мне приходится этот молодой человек, мне пришлось бы крепко задуматься. Просто знакомый – это неправда, у нас с ним есть какое-никакое прошлое. Бой-френд – тоже неверно, он появляется два-три раза в год и исчезает, когда ему вздумается, без всяких объяснений. Я давно уже пережила те времена, когда имела глупость надеяться, что все эти взрослые игры что-нибудь поменяют в моей жизни. Нет уж, хватит…

С чего это я раскисаю? Я себе такой роскоши позволить не могу, никакой Антон вместе с джинсами не может меня сбить с правильного пути. А путь мой лежит на коммунальную кухню, где я намерена истязать свою плоть овсянкой, в наказание за мою распущенность в еде и лень. Вот только под душ зайду.

Когда я, с мокрой головой, обмотанной полотенцем, закутанная в махровый халат, направилась к плите с пакетом овсяных хлопьев и кастрюлькой на длинной ручке, Многокарповна резко развернула свой могучий корпус в мою сторону:

– Ты чего это не на работе?

– У меня отпуск.

Соседка тяжело потопала к выходу из кухни, бурча под нос нечто нелестное в мой адрес. Ворчала она долго, и чем ближе к своей комнате и дальше от кухни, тем громче, как актриса на сцене, чтобы зрители даже на галерке могли все расслышать до мельчайших подробностей. А поскольку коридор в нашей коммуналке больше похож на каньон – такой же высокий и протяженный, то монолог вышел длинный и эмоционально насыщенный. Завершился он выразительным восклицанием:

– Баронесса …., с гор спустилась!

А вот это уже интересно. Дело в том, что в моем паспорте в графе «место рождения» обозначен Ставропольский край. Оттуда родом мой отец, там жили бабушка и дедушка, и мне довелось родиться, когда родители приехали к ним в гости. Мама тогда только недавно ушла в декретный отпуск, скорых родов ничто не предвещало, но я не стала ждать положенных сроков и родилась, не предполагая, что это будет иметь какие-то последствия в виде сегодняшнего спектакля одного актера, точнее, актрисы. Справку о рождении родители получили там, на юге, и в паспорте у меня стоит, по мнению Многокарповны, позорное клеймо. И меня можно причислять к тем, кто «понаехали», стало быть, к врагам (смотри выше).

Помешивая овсянку, я прикидывала, что нужно подкупить из самых простых продуктов, потому что даже кашу завтра сварить не из чего. А еще купить подарок для Илоны, у нее на следующей неделе день рождения. Илонка – моя сестра, точнее, сестричка, она на семнадцать лет младше меня. Мне было лет десять, когда отец ушел от нас с мамой, и я еще долго надеялась, что он вернется. Квартиру с нами тогда делили две старушки, которые приглядывали за мной, когда мамы не было дома. Одна бабулька появлялась редко, куда-то всё время уезжала, а другую соседку я помню очень хорошо. Она представляла собой наиболее ценный образец питерских старушек. Никто лучше нее не знал, когда и где проходят самые интересные выставки, концерты, фестивали, и это без всякого Интернета. У нее имелся едва ли не полный набор абонементов и в капеллу, и в филармонию, и во всяческие лектории, она умела раздобывать контрамарки почти во все театры, причем этим богатством она щедро делилась со своими знакомыми. Нам с мамой перепадало больше всех, и выходные в моем детстве прошли весьма насыщенно. Жизнь в коммуналке вообще предполагает минимальное нахождение в четырех стенах, особенно если эти стены находятся в таком районе, как Петроградка. Зато в Эрмитаже я ориентируюсь не хуже волонтеров, которые помогают выбраться из его глубин изнемогающим от усталости посетителям.

Когда мне исполнилось пятнадцать, моя мама, филолог по образованию, решилась освоить еще одну профессию и стала экскурсоводом для иностранных туристических групп. Однажды к такой группе прибился морячок из Риги, русского происхождения, точнее, из тех русских, что жили в Латвии еще до революции. Они познакомились, чему я до сих пор удивляюсь, потому что я никогда не встречала такого стеснительного и неразговорчивого человека. Он моложе мамы почти на десять лет, и возможно, только этим можно объяснить, что моя мама поддержала это знакомство. Подозреваю, что она просто не воспринимала его как потенциального – как это сказать? Кавалера? Ухажера? Все слова лезут какие-то старомодные, но как раз ими Андриса и можно назвать. Он стал при каждой возможности приезжать в Петербург, со временем мама познакомила его со мной. Помню, меня поразило его смущение, он, похоже, был потрясен моей взрослостью и ростом. Я намного выше моей невысокой мамы, пошла в отца размерами. Потом, когда они вдвоем ушли, я попыталась вспомнить, что мамин знакомый говорил, и не смогла. Ничего не говорил. Кажется, единственное слово, которое он выдавил из себя, было его имя.

Вот из-за Илонки мама с Андрисом поженились и поселились в Латвии. Я уже к тому времени училась в музыкально-педагогическом колледже и чувствовала себя совершенно самостоятельной. Крыша над головой у меня имелась, я понемножку прирабатывала, а запросы у меня тогда были, впрочем, как и сейчас, небольшие. Отец изредка делал мне подарки, но он тоже оказался за границей – в Таллинне, а заработки его, как я могла догадываться, не всегда случались легальными. Так что я отпустила маму в новую семью, хотя, что уж скрывать, мне бывало одиноко…

С чего это я с самого утра только и делаю, что занимаюсь нытьем? Надо поскорее собраться и выполнять то, что запланировала на сегодня. Уныние для меня непозволительная роскошь!

Я вернулась в свою комнату и, как всегда, остановилась у портрета, здороваясь с ним. Со стороны, должно быть, странно смотрится, как я беззвучно шепчу приветствие и поглаживаю пальцами потускневшую раму. Из темноты на меня смотрит узкое лицо, утопающее подбородком в кружевном стоячем воротнике. Красавцем его не назовешь – нос велик непомерно и тяжело нависает над крупными губами, которым позавидовать могут лишь дамочки, превратившие свой рот в подобие утиного клюва. Но едва ли в начале XVII века хоть кому-нибудь пришло в голову подвергнуть себя такой манипуляции. Зато у герцога из рода Медичи глаза смотрят умно и твердо из-под высоко поднятых к вискам бровей. Заодно можно определить, какой сегодня ожидается день – удачный или так себе. Судя по моей жизни, дни «так себе» составляют львиную долю в каждом из прожитых лет, но герцог на портрете иногда словно подбадривает меня. Вот и сейчас он явственно повернул голову, чуть заметно улыбнувшись выпяченными губами. Значит, все будет хорошо…

Чтобы ознаменовать начало отпуска, я отыскала платье, купленное позапрошлым летом, когда мы с Фелицией летали в Грецию к ее родственникам. А на ноги светлые тапочки на шнуровке, колготки принципиально надевать не стала, в конце концов, лето по календарю давно наступило. Что еще? Вынести мусор. Это моя обязанность, потому что Многокарповна так установила явочным порядком. Я вошла в кухню, чтобы захватить с собой пакет для помойки и обмерла…

Моя соседка рылась в своем буфете, одетая в блестящий темно-синий шелковый халат с крупными ирисами, точнее, не халат, а халатик, потому что он ладони на две не доставал до колен. Ее пышный торс ярко контрастировал с невероятно длинными, тонкими ногами, белыми до прозрачности. Заметив мой открытый рот, Многокарповна грозно рявкнула:

– Да когда ты уже уйдешь! – и в это мгновение раздался звонок у входа в квартиру. Поняв, что ничего со мной не поделаешь, моя потрясающая соседка понеслась открывать двери, обдав меня густым запахом знакомых из детства духов. Подождите, а что там у нее на голове? Жидкие, белесые волосики стянуты на макушке в кокетливый фонтанчик в стиле конца восьмидесятых.

Многокарповна, лязгнув замками, отперла дверь. В проеме высветился небольшой, кругленький человечек, как мне показалось издали, темноволосый и с усиками. Они сразу же нырнули в ее комнату, причем я ясно увидела, что коротенький господинчик ловко приобнял мою нарядную соседку. На этом мои потрясения не закончились – он еще и напевал: «О, голубка моя!»

Эта мелодия звучала у меня в голове, пока я шла по черной лестнице. Что это за музыка? Знакомая, я такую наигрывала на бальных танцах, что-то латиноамериканское. Нет, чему я так удивляюсь? Меня не бывало дома с раннего утра до поздней ночи, за это время можно и в свадебное путешествие успеть съездить. К тому же в последнее время Многокарповна стала намного свободнее в средствах. В ее буфете на кухне появились упаковки дорогого кофе, на столе явно на показ время от времени выставлялись баночки с икрой, а водочные бутылки у мусорного ведра сменились на коньячные.

Получается, только у меня нет никакой личной жизни, тогда как у других – смотри выше. Но, как выясняется, нельзя терять надежду. Сколько лет моей старушке? Родилась она перед войной, сейчас у нас десятый год – примерно семьдесят с хвостиком.

С хвостиком! Я невольно рассмеялась, и проезжавший мимо мальчишка на роликовых коньках удивленно на меня оглянулся. Но какова Многокарповна! Судя по фотографиям, в молодости она была очень хороша собой, высокая, стройная натуральная блондинка скандинавского типа. По ее рассказам (пока она не начала серьезно попивать, соседка часто вспоминала свою жизнь), жила она очень обеспеченно, от родителей досталась хорошая квартира в престижном сталинском доме, замуж вышла по тем временам тоже роскошно – за моряка загранплавания. Мужа подолгу не бывало, да и сама она частенько по работе ездила в командировки, успехом у мужчин пользовалась огромным, и однажды решилась на волне какого-то бурного увлечения развестись. Новый ожидаемый брак не состоялся, но к тому времени подросла дочь, Татьяна.

Годам к семнадцати она стала сногсшибательно хороша, редкой, фарфоровой красотой, с изумительными густыми льняными волосами, такая же высокая и фигуристая, как и мать. В нее влюбился до полусмерти (так рассказывала Многокарповна, и я ей верю) какой-то весьма взрослый, очень состоятельный грузин. Про состоятельность в этих рассказах тоже не было преувеличения, поскольку в советские времена он с легкостью купил молоденькой жене кооперативную трехкомнатную квартиру, машину, и завалил дорогими вещами. От щедрот богатого зятя немало перепадало и теще. Между стеклами кухонного буфета до сих пор засунута фотография, где рядом стоят Тамара Поликарповна и Татьяна, на фоне гор и цветущих деревьев, почему-то обе в мохнатых шубах. Соседка рассказывала, что этот снимок сделан ранней весной в Тбилиси, куда они прилетали в гости к родным зятя, в Питере еще лежал снег, а в Грузии цвели деревья. Но с гор дул ледяной ветер, и самые шикарные дамы продолжали носить меха. Все шло прекрасно, только время летело, а детей у Татьяны не было.

Они расстались, причем даже теща не могла обвинить зятя в отсутствии заботы о бывшей жене. Ей остались и квартира, и машина, и все остальное. Поскольку ни профессии, ни образования у Татьяны не имелось, она занялась тем, что у нее хорошо получалось: выходить замуж. Замужеств было несколько, каждое последующее классом ниже предыдущего. При этом по прежним законам каждый бывший муж получал часть квартиры и прихватывал, уже без всяких законов, кое-что из ценностей, пока все это не закончилось. Дочь переехала в квартиру матери, и там все началось по новой. После очередного развода Татьяны Тамара Поликарповна оказалась в нашей квартире, оставив дочери однокомнатную, но и той вскоре не стало. Последние несколько лет дочь чаще всего жила у матери и работала посудомойкой в каком-то ресторане. Обе они заметно опустились, постарели. Эта эпопея происходила в то время, когда моя мама уже переехала в Ригу.

Закончилось все трагично. Я не знаю подробностей, это как раз случилось, когда мы с Филькой были в Греции, стало быть, два года назад. Татьяну нашли мертвой у нас на лестнице, недалеко от квартиры. Проводилось следствие, меня тоже опрашивал молодой инспектор из милиции, но я ничего толкового сообщить не смогла. После смерти дочери Многокарповна сильно сдала, у нее стали появляться какие-то странные фантазии, именно тогда она начала панически бояться наркоманов, хотя раньше разгоняла их своим трубным гласом. Однажды она сильно меня озадачила – не давала проходу, вынь да положь ей ее кошку, уверяла, что в кошку переселилась душа Татьяны, что я эту самую кошку выгнала. Признаться, я тогда всерьез заволновалась, потому что никакой кошки у нас в квартире не было. Я обращалась за советом к Фелиции, как к дипломированному психологу, но она только разводила руками. Лечиться добровольно Многокарповна не станет, а насильно упечь ее в психушку у меня не было никакого желания. Постепенно все утихло, но еще долго я с большим недоверием относилась к моей соседке. То она подробно рассказывала, как обращалась за помощью к бывшему мужу Татьяны, первому из длинного ряда ее мужей, то шепотом делилась большим секретом – дело об убийстве дочери передано в КГБ. Бесполезно возражать, что КГБ давно нет, и убийства, скорее всего, тоже никакого нет. Шла по лестнице, возвращалась с работы, как обычно, в подпитии, вот и случилось несчастье. Для меня вся эта история имела неприятные последствия в виде окончательно испортившегося характера Многокарповны. В нашей мрачной квартире и так было невесело, а стало совсем уж… Нет, постойте, а как же сегодняшнее развлечение? Не все еще потеряно!