Год Майских Жуков
- -
- 100%
- +
Семья Лисов занимала две комнаты в коммуналке, которую они делили с бездетной семьей Голубцов. Комната побольше и посветлее досталась бабушке и Марику. Кровать Марика отделялась раздвижной ширмой.
Там же в комнате стоял гостевой стол в центре и маленький стол для учебных занятий. Когда Марик занимался, бабушка ходила на цыпочках. Ночью, однако, бабушкина деликатность подавлялась её же многострадальным храпом. Марик любил бабушку и не хотел её будить. Он долго ворочался и не мог заснуть. Одно время он пробовал свистеть, иногда свист помогал, но случалось, бабушка просыпалась, шамкала беззубым ртом, тяжело вздыхала и засыпала опять.
Однажды произошел казус. Марик так свистел, вообразив себя Тарзаном в джунглях, что разбудил бабушку, которая вдруг спросила испуганным голосом: "Что, опять молоко подгорело"? Её сон незаметно перешагнул в явь. Бабушка, кряхтя, поднялась с постели и на цыпочках, боясь разбудить внука, прищурившего один глаз, пошла на кухню проверить, не подгорело ли молоко. После этого случая Марик свистеть перестал, а просто затыкал уши ватой.
Мама с папой жили в другой комнате. Комнаты между собой сообщались, при этом у каждой был отдельный вход, что имело свои плюсы, но и минусы. Родители всегда были начеку, так как Марик мог заскочить в их комнату, не постучавшись. Понятие личной жизни у них могло возникнуть только глубоко за полночь, когда все крепко спали.
Поэтому оно возникало всё реже и реже.
В комнате родителей кроме спальной кровати находились платяной и книжный шкафы, журнальный столик и плюшевое кресло. В углу стоял телевизор. Книжный шкаф запирался, потому что там были книги, которые Марику не разрешалось читать. Но Марик знал, что папа прячет ключ на верхней крышке платяного шкафа и, когда ситуация позволяла, он доставал книгу, которая, по его мнению, могла содержать пикантные моменты, сдувал пыль с верхнего обреза и прятал у себя под подушкой.
На полках стояло много книг по математике и прикладным наукам, их Марик игнорировал все, кроме одной. Это было дореволюционное издание "Мыслей" Паскаля. Книгу отличал высокого качества ледериновый переплёт, но внутри она обветшала и обросла такой дремучей мудростью, что Марик лишь однажды посмел её открыть. Страницы антикварного издания уже перешагнули благородную стадию сепии и заметно побурели по краям. В некоторых местах появились пигментные пятна, как у стариков. Взять её тайком Марик не решился, пару раз попытался спросить папу, как эта книга оказалась в домашней библиотеке, но папа хмурился и уходил от прямого ответа.
Зато вся остальная литература из книжного шкафа легко находила временное пристанище у Марика под подушкой. Иногда он попадался. Как-то бабушка нашла у него Мопассана. Уголок страницы был загнут на любовной сцене из "Милого друга". Она отозвала Марика в сторону и рассказала, как, будучи гимназисткой, стащила Мопассана из библиотеки, хотя потом также тайком вернула. Глаза бабушки при этом воспоминании подёрнулись шипучей изумрудной волной детской тайны.
Однажды в нижнем ящике платяного шкафа Марик нашёл два презерватива. Находка его слегка озадачила. Использованные презервативы иногда появлялись в тёмном закутке подъезда или в дождевой луже, где они всплывали наподобие медуз. Несколько раз Рогатько приносил квадратные упаковки запретного плода в школу, так что Марик был знаком с их назначением. Но одно дело проверить сей плод на ощупь в школьном туалете, а другое – обнаружить его в собственном доме.
На грязно-белой обёртке розовыми буквами было напечатано имя изготовителя: "Армавирский завод резиновых изделий". Марик поморщился. Он знал, что кроме обычной жизни с её чаепитиями, рабочими буднями, игрой в футбол, походами в кино и театр, существует ещё и половая жизнь, и размножение человечества было бы без неё невозможно; и всё же он не мог себе представить, что папа, рано полысевший, с небольшим, но явно торчащим животиком, в его пижаме и стоптанных домашних тапочках занимается этим азартным делом с мамой, осанку которой искривила и сгорбила швейная машинка, ручная штопка испортила зрение, и седина постоянно пробивается в её волосах, хотя она всё время их подкрашивает.
* * *В тот вечер Марик долго не мог заснуть. Он так глубоко погрузился в мысли, что даже бабушкин храп перестал воспринимать. Он строил планы. Значит, так: задача номер один – сходить в аптеку, купить бутылку оливкового масла. Если понадобится рецепт, попросить бабушку, чтоб его выписала бабушкина подруга Рахиль, докторша из местной поликлиники. В случае непредвиденных осложнений попросить ту же бабушку позвонить своему глухому ухажёру Тосику, у которого связи во всех магазинах и, вероятно, в аптеках тоже. Бабушка ради своего внука в лепёшку расшибётся…
Быстро разобравшись с заморским маслом, Марик начал пристреливаться к более притягательным целям. Но тут нашла коса на камень.
Есть мысли, освободиться от которых почти невозможно, потому что они как бы скользят по поверхности ленты мёбиуса. На внешней орбите они обещают надежду, на внутренней её отнимают. Загадочное поведение дворника Михи, его замысловатые, но жутко интересные речи, странные кулинарные рецепты, его марки… Поиск предлога для нового визита в дворницкую оккупировал оба полушария будущего писателя, создав противостояние метафоры и расчёта.
Ох, до чего же хотелось опять заглянуть к старику, полистать альбом с марками, услышать его негромкий голос и попробовать обещанную яичницу по-мароккански. Но как это сделать, не привлекая внимания родителей и соседей? Вопрос упирался рогом в тупиковое "нельзя". В доме, где совы и жаворонки чуть ли не круглосуточно несли вахту подслушивания, подглядывания и размножения слухов, спрятать концы в воду было практически невозможно. Что же касается родителей, то для них само слово "дворник" таило в себе некую опасность. Марик однажды слышал, как бабушка, рассказывая какой-то случай из довоенных лет, с нажимом сказала: "Дворник взял и донёс", на что папа брезгливо заметил: "Так они же все у органов на зарплате".
У Марика разболелась голова от напряжённого мыслительного процесса. Он уже почти отчаялся, но за полчаса до полуночи появился огонёк надежды.
Озарения к нам чаще всего приходят по ночам. И только по одной причине. В темноте эту вспышку легче увидеть. Сначала где-то на заднем плане появилась заставка к сериалу "17 мгновений весны". Марик сосредоточился, включил внутреннее зрение, и перед глазами возникло слово "легенда". Легенды в сериале придумывали все: полковник Исаев, он же штандартенфюрер Штирлиц, профессор Плейшнер, рейхсляйтер Борман и даже беременная радистка Кэт. Марик тут же подключился к этой игре, и уже минут через десять легенда начала проявляться в мутном растворе интриги, которую Марик сам же срежиссировал и озвучил.
Себе он выбрал роль посредника, этакого трикстера, умеющего сгладить противоречия или запутать действующих лиц так, чтобы у них не появлялось желания вникать в тонкости сюжета. Но две фальшивые ноты всё же высовывались, как лягушки из болота, создавая на поверхности ненужную рябь. Одна искажала благородный образ дворника, другая вводила в заблуждение маму. Марика сперва немножко терзали слаботочные угрызения совести, но он понимал – без жертв не обойтись. И уже погружаясь в сон, он тихо сказал Михе, соблюдая режим повышенной секретности: "Всё остаётся, как было, надо просто сыграть дурачка". И Миха, дурачась, ему подмигнул.
8. Создание легенды
Утром, вскочив с кровати, Марик приступил к осуществлению своего коварного плана. Ему надо было изобразить на лице бессонную ночь. Он тихонько стащил бабушкину роговую расчёску и, стоя перед зеркалом, нанёс себе несколько вмятин на лоб и на щёки. После чего стал маячить перед мамой, которая тут же заволновалась и спросила, не заболел ли её мальчик. Марик ответил, что всю ночь не спал. Мама разволновалась ещё больше, стала прикладывать ладонь ко лбу ребёнка. Марик выворачивался, капризничал, и когда мама на пару секунд отвернулась, он выдавил капельку слюны на указательный палец и сделал два быстрых мазка под глазами.
– Что случилось, ты плачешь? – спросила мама тревожным голосом.
Марик опять помотал головой и произнёс чуть ли не шёпотом:
– Мне надо тебе что-то рассказать.
Мама приложила руку к сердцу.
– Ты подрался? С кем? Умоляю тебя, только не молчи. Получил двойку по алгебре? Нет? Слава богу. Так что же случилось?
– Расскажу после школы, – ответил Марик и, схватив ранец, выскочил на лестницу.
В школе он неожиданно почувствовал к себе лёгкое отвращение, муторное чувство вины не давало покоя. Было жалко маму. Он мысленно раз десять попросил у неё прощения, мысленно был прощён и обласкан. После чего успокоился и даже немного повеселел, прокручивая в уме элементы розыгрыша. Дело оставалось за малым – решительно и ударно исполнить последние, пассионарные аккорды легенды.
Дома мама усадила Марика в папино плюшевое кресло, ещё раз приложила ладонь ко лбу и попросила рассказать ей всё без утайки.
Марик, опустив глаза долу, завёл свою шарманку. Оттуда заиграла трижды обкатанная легенда: он гонял мяч с пацанами, Витька, здоровый балбес, ударил сухим листом, Марик подставил колено и случайно разбил стекло в дворницкой. Назревал скандал, дворник угрожал, что пожалуется в домовой комитет и требовал деньги за причинённый ущерб. Марик, доказывая свою невиновность, пообещал не только уплатить за стекло, но и отправить в управление похвальное письмо о хорошей работе дворника по наведению порядка в доме.
Старик был тронут до слёз, смягчился, пожалел его и пригласил к себе.
Видя, как Марик переживает, он показал ему альбом с марками.
– Мамочка! – педалируя исполненный трагизма аккорд, взмолился Марик. – Это такие марки. Редчайшие! Я всю жизнь мечтал, и тут такая возможность.
– Марочка, у нас нет денег, – разглаживая ладонью жёсткие сыновьи кудри, печально молвила мама. – А откуда у дворника такие дорогие марки. Он их не украл?
Марик клялся, что дворнику альбом достался случайно, он его нашёл в подвале среди старой мебельной рухляди и теперь не знает, что с этим делать.
– Мама, Миха… этот Михаил, он в марках разбирается, как коза в огороде.
– Какая коза? – слегка озабоченно спросила мама.
Марик понял, что от волнения перепутал образы. Пришлось срочно менять родовую ориентацию.
– Да не коза, а козёл! Он, как козёл на плетень, уставился на эти марки, понимаешь? А там редкая серия с острова Борнео, и он меня спрашивает: "А шо це, а и где той остров?"
Мама укоризненно покачала головой:
– Сынок, если человек собирает марки, он должен в них разбираться.
Так мне кажется.
– Мама, ты меня не поняла. Он очень умный, просто марки ему достались как бы по наследству. Это не его хобби. Я его смогу уговорить продать мне по классной цене весь альбом, только надо сначала купить кляссер ему в подарок.
– Да, но при чём здесь марки? – удивилась мама. Она была портнихой, и слово "кляссер" у неё странным образом вызвало ассоциацию с плиссе-гофре.
Марик сделал ещё несколько трагических пассов, стараясь не упоминать назначение кляссера, который дворнику был нужен, как козе гармонь (вот откуда коза вылезла!), но мама уже запуталась достаточно, чтобы не задавать наводящие вопросы. Постепенно, преодолев первую робость, Марик так хорошо вошёл в роль, что сумел создать искусственную дрожь в гортани, и тем самым убедил маму окончательно. Мысль, мелькавшая в школе о покаянии за этот розыгрыш, как-то незаметно улетучилась из его головы.
Мама, однако, боялась принять решение самостоятельно и сказала, что поговорит с папой.
– Тогда это конец моей мечты, – его голос дрогнул, мучительная нота оборвалась, будто пианист отпустил педаль, но драматичное finale вызвало у мамы прилив сострадания.
– Сы́ ночка, я его сумею уговорить, ты же меня знаешь. Не переживай.
Но всё-таки если марки принадлежали кому-то, я немножко боюсь, может быть, какой-нибудь еврей их прятал, а немцы его убили…
– Тем более, – сказал Марик с почти искренней скорбью. – Эти марки должны быть в надёжных руках… у меня, понимаешь? Я им знаю цену…
Вечером, хорошо подкрепив папу котлетками с пюре, мама бросила взгляд на Марика, сделала успокоительный жест и пошла в спальню советоваться с главой семьи. Папа после обеда любил отдыхать в плюшевом кресле, где, прихлёбывая чай, он с кислым лицом смотрел программу "Время". Марик подкрался к двери и стал подслушивать.
Мама, медленно понижая питч, красивым контральто что-то папе внушала. Папа несколько раз кашлянул, звякнуло блюдце, принимая в своё лоно чашку с чаем. Потом донеслись неразборчивые звуки и громко прозвучало: "Я не понимаю… уже были спичечные этикетки…"
Мамин голос заурчал опять, вдруг заскрипела пружина в кресле, зашуршали то ли бумаги, то ли папины тапочки, и Марику удалось разобрать: "Фаина, мне не жалко денег, но хорошо бы подтянуться по алгебре или заняться чем-нибудь…", но чем заняться, Марик не расслышал. Понурив голову, он отошёл от двери и поплёлся на кухню.
Там он сел на табурет и с тоской глядел, как соседка Рита, рыхлая и веснушчатая, в халате цвета гнилых водорослей шинкует капусту.
– Марик, когда твой дядя к нам придёт? – спросила она, не поворачивая головы.
– Мне не докладывают, – ответил Марик.
– Ой, – сказала Рита. – А шо ты такой колючий? От папки нагоняй получил?
Марик тяжело вздохнул и вышел из кухни. К нему навстречу спешила мама.
– Папа разрешил, но к дворнику я пойду с тобой. Я тоже хочу посмотреть марки. Давай это сделаем сразу после праздников.
– До праздников ещё целая неделя.
– Марик, не капризничай.
– А когда за кляссером пойдем?
– В понедельник.
– Ещё три дня… – с тоской протянул Марик.
– Ничего, потерпишь. Папа сказал, что первым делом надо готовиться к экзаменам. А если тебе так уж не терпится, ты можешь к нему зайти в субботу или воскресенье, но ненадолго. Договорились?
На следующий день сразу после школы Марик заглянул в аптеку на Коперника. "Оливкового сейчас нет", – на лету сообщила продавщица, подбегая к кассовому аппарату. "А когда будет"? – Марик старался придать своему голосу властность и строгость одновременно. "Загляни через месяц", – посоветовала девушка. "Через месяц будет поздно, не подскажите, где его можно достать?" Этот вопрос он повторил раза три, пока не услышал такое же эфирное, тут же испарившееся – "узнай в других аптеках".
Марик совершил примерно двухкилометровую пробежку ещё по нескольким фармацевтическим точкам. Ответы удивительным образом везде совпадали. Разве что в одном месте его обнадёжили и посоветовали зайти через пару недель. Марик поплёлся домой.
Бабушка выслушала его с большим изумлением.
– А зачем тебе это масло, Марочка? Оно же для натирки.
– Какой натирки?
– Мне кажется, это массажное масло, – сказала бабушка.
Марик нервно стал теребить пуговицу на рубашке.
– Бабуля, позвони Тосику, попроси… мне очень надо, мы ставим опыты.
– Позвонить Тосику! Ха! Его с трудом отправили в отпуск, он им всем надоел, этот глухой тетеря. Тосик сейчас ловит рыбку на Привозе, так что я могу звонить до опупения.
На следующий день Марик рассказал Женьке о своих неудачных поисках. "Ладно, Марчелло, – успокоил его Женька. – Выхода нет, купим подсолнечное. Хотя рекомендуют оливковое. А то, может, ради хохмы, вызови Тосика срочной телеграммой и подпишись кЧзьей нЧстрой". Марик удручённо покачал головой: "У Тосика от страха будет инфаркт, а он нам для форшмака ещё нужен".
Возвращаясь из школы, Марик решил заглянуть к Михе, он минут пять вглядывался в приземистое окошко, надеясь увидеть грустные глаза дворника, после чего тихонько постучал медным кольцом в дверь, но в ответ раздался короткий лающий звук, а потом тихий скулёж. Алехо томился и скучал, и почуяв Марика, просился с ним на свежий воздух. Михи на месте не было.
На следующий день повторилась та же картина, правда, в этот раз пёс не скулил, но к двери была приторочена короткая записка: Буду о сьомiй годинi.
Вечером Марик сидел на балконе с книжкой и прислушивался. Без трёх минут семь он услышал шаги во дворе. Марик перегнулся через решётку и увидел Миху, за ним на поводке ковылял Алехо. Миха был в чёрной кожанке и в фуражке-каскетке с эмблемкой на околыше. Эмблемка отливала золотистыми гранями, но что она изображала, Марику не удалось разглядеть.
9. Яичница по-мароккански
В 8 утра, едва открыв глаза, Марик распахнул окно и выглянул на улицу. После ночного дождя утро было кристально чистым и обещало отменный день. Внизу, манипулируя метлой и совком, Миха совершал свой дворницкий ритуал.
Берёзовая метла ожесточённо царапала мостовую, собирая в кучку редкие палые листья, бумажную мелюзгу и размокшие окурки. Голову Михи венчал всё тот же картуз с непонятной эмблемкой, а брезентовый фартук не оставлял сомнений в профессии человека с метлой. Не хватало третьей составляющей – кирзовых сапог, да ещё бляхи, чтоб вот так в полной экипировке оказаться на страницах книг Чехова или Булгакова, или превратиться в Тихона из "Двенадцати стульев". И всё же Марик понимал, как обманчива эта униформа. Миха её надевал с явным намерением отгородиться от внешнего мира, не показать своё истинное лицо – лицо человека с печатью ума на челе. А может быть, Миха с какой-то целью, пока завуалированной, играет роль дворника, подумал Марик. Возможно, он подрабатывает в театре и умение перевоплощаться ему необходимо как воздух. Потому что… ну какой он дворник? Сгорая от нетерпения, Марик с трудом дождался, когда Миха со своей метлой окажется как можно ближе, и негромко его окликнул.
Старик поднял голову. Увидев мальчика, он снял картуз, пригладил свои коротко стриженые волосы и также негромко, но строго спросил:
– Цэ не из вашей фатеры окурки бросають? – При этом его глаз выдал выразительный заговорщицкий тик.
– Мы окурки не выбрасываем, – сказал Марик. – Мы их маринуем и держим в банке. – И он послал Михе ответную морзянку, нервно дёрнув правой щекой.
– А-а, так це значить с третьего этажа, – в голосе дворника появились суровые нотки. – Вот она улика. Дамска цигарка с золотым ободком.
Феминой зовуть. Наверно, контрабанда из какой-то там фэ-эр-гэ. Може це дамочка из 10-ой?
Только он это произнес, как Марик услышал над своей головой злое "а шоб тебя…", и окно на третьем этаже со скрипом захлопнулось.
Миха ещё раз весело ему подмигнул и сказал:
– Если сумеете ко мне сегодня заглянуть на полчасика, угощу вас обещанной марокканской яишней.
– Серьёзно? А можно вечером? – Спросил Марик, почему-то вспомнив хитро прищуренный глаз дворника и его доверительное "наугад ляпнул".
– Когда будет угодно, хоть сейчас, хоть вечерком. Я весь день дома.
Ингредиенты у меня наготове. Заодно альбом с марками полистаете.
– Я обязательно зайду вечером. Родители уходят в гости…
Миха улыбнулся. В это время послышался детский плач, хлопнула дверь, приоткрылась фрамуга окна, хватая глоток свежего воздуха…
Дом просыпался.
Дворник внимательно посмотрел по сторонам, сложил ладони рупором и, чуть понизив голос, изрёк: "Так я вас жду. Всё будет, как обещано: яишня по-мароккански с опахалом".
– С чем? – переспросил заинтригованный Марик, но дворник уже пошёл загребать метлой. Его кораблик, покачиваясь, плыл по мостовой, сложенной из перекошенных и просевших булыжников, мощённых ещё во времена Австро-Венгрии, и возле арки, как у причала, его поджидал, потягиваясь и зевая во всю пасть, верный Алехо.
* * *Вечером Марик был на боевом взводе, слишком часто бегал на кухню попить водички, держа под мышкой учебник по алгебре. Как только дверь за родителями захлопнулась, он крикнул бабушке, что идёт к ребятам во двор и, выждав для страховки ещё секунд двадцать, помчался вниз.
Дверь в дворницкую была чуть приоткрыта. Марик постучался и, не дожидаясь ответа, прошмыгнул внутрь.
Миха орудовал у плиты. На чугунной сковороде что-то скворчало и брызгало. Алехо сидел рядом, высунув язык и глотая слюнки.
– Ещё минут пять, и будет готово, – сказал Миха, а вы пока осмотритесь. Привыкайте к обстановке… или к интерьеру, хотя какой тут интерьер, так… внутреннее неубранство.
Марику такое начало сразу понравилось, и он приступил к своему любимому занятию – начал осматриваться. Изучение вещей, которыми люди пользуются, бывает куда интереснее самих владельцев. Марик это уже начал понимать. И нередко пытался разгадывать характер человека по неодушевленным предметам из его арсенала.
Выражение "достойная бедность" вполне подходило под описание дворницкой. Весь небогатый мебельный антураж с причиндалами лепился плотно вдоль стен, почти не оставляя простенков. Самым внушительным сооружением был грубосколоченный шкаф для инвентаря. Он стоял сразу у двери и почти доставал до потолка. Там хранились мётлы, лопаты, совки и всякий подсобный инструмент. К одной из стен примыкала железная кровать, какие стоят в казармах и общежитиях, с трубчатыми стойками коричневого цвета. В одну из этих полых трубок дворник сунул букетик сухих цветов, а из другой, что была у изголовья, торчал кончик бамбуковой удочки без лески; её обвивал электрический провод, с прикрученной к нему лампочкой и странного вида абажурчиком, сделанным из детского ведёрка для песочницы. Кровать была аккуратно застелена и покрыта стёганым сатиновым покрывалом. На покрывале Марик заметил прожжённую сигаретой дырочку, хотя Миха вроде бы не курил. Рядом с дырочкой лежала фуражка, которую Марик приметил раньше. Он пригляделся к анодированной эмблемке. Два крыла, разделённые чем-то похожим на колесо. Что бы это могло означать, Марику в голову не приходило.
Часть другой стены занимал старый, в шрамах и царапинах комод с тремя выдвижными ящиками. К двум верхним были прикручены деревянные, грубо обработанные ручки, но к самому нижнему ящику крепилась его родная, бронзовая скоба с шаровидными наклёпками. Похоже, комод, как и сам хозяин, знавал лучшие времена. Между кроватью и комодом уютно устроилась буржуйка с газовым приводом. Сразу за комодом начинался кухонный ряд. Урчал, потряхивая внутренностями, небольшой холодильник, а за ним стояла, щерясь духовкой без дверцы, четырехконфорочная плита с облупившейся по краям эмалью. По правую сторону от плиты находился умывальник. У третьей стены нашел пристанище сундук, с побуревшими от времени обручами. Почти вплотную к сундуку стоял двухсекционный буфет, через его рифлёные стёкла едва просвечивались разные домашние принадлежности – несколько чашек, пенал, с торчащими из него столовыми приборами, невысокая стопка тарелок…
Сразу за буфетом следовала небольшая пристройка, закрытая чёрной полиэтиленовой занавеской. О назначении пристройки Марик догадался ещё во время первого визита. Теперь же, проверяя свои предположения, он слегка отодвинул занавеску. Там в тесном единстве соседствовали противоположности – унитаз и душевая лейка, притороченная проволокой к совершенно неуместному в такой дыре латунному канделябру, ввинченному в стенку. Стульчак сверху прикрывала овальная бадья, похоже, та самая, которую Миха ставил перед входом на время дождей.
По правую сторону от буфета на гво здике висел странный, позеленевший от сырости, медный ключ с фигурной головкой и двойным язычком на конце, а слева от боковой стенки Марик приметил старый фотоснимок, вставленный в паспарту. Марик с интересом стал его рассматривать.
Фотография была из другого времени и пространства. Женщина и мужчина сидят рядом. Женщина на краю садовой скамейки, а мужчина на невысоком камне. Фотограф намеренно посадил женщину так, чтобы она на полголовы оказалась выше мужчины. Она в светлой блузе с буфами, застёгнутыми чуть ниже локтей, и в длинной чёрной юбке, руки сложены на коленях. Высокая укладка волос ей очень идёт.
Небольшая чёлка лежит косой прядью на лбу. Мужчина заметно выше ростом, поэтому фотограф посадил его на плоский камень, утопленный в землю, и мужчина сидит, вытянув и скрестив ноги. На нём темный костюм в полоску и жилетка. Мужчина придерживает правой рукой витой шнурок её ридикюля. Несколько забавный вид ему придают чуть распушённые по краям, торчащие кверху усики. Женская шляпа с цветами и его канотье лежат прямо на траве у их ног. Фотография с годами приобрела нерезко выраженный оттенок сепии, и в этом её очарование. Стараясь рассмотреть детали, Марик подошел поближе и увидел мелкую надпись по-польски в самом низу, сделанную карандашом. "Mama i tata. Rok 1908".
В это время Миха окликнул его:
– У меня всё готово, так что прошу к столу.
Скромных размеров квадратный стол занимал середину комнаты, где под потолком был закреплён дешёвый плафон, усеянный силуэтами мух и ночных бабочек.