Московские прятки

Дом

Это начинается незаметно, как распускаются почки каштана. Сначала Серёжу укачало, потом он ощутил тошноту, и вот уже кислая рвота готова подойти к его рту. Готова, но рвота тоже боится запачкать салон машины, поэтому она никуда не суётся, а неприятной волной плывёт по пищеводу и обратно в желудок.

Рвать Серёже совершенно нечем. Не считая бутерброда с докторской колбасой. Не считая сухариков. Не считая воспоминаний о школе.

На заправке отец курил и матерился, разговаривая по телефону. Серёжа вышел из машины, слегка пошатываясь. Отец расплачивался за бензин, когда Серёжа попросил купить его сухарики со вкусом бекона.

Серёжа не испытывал голода, но он привык лакомиться сухариками в машине и поделать с этим ничего не мог.

Ехали уже несколько часов. Дорога ухудшалась с каждым километром: чем дальше от города, тем повороты становились круче, а ямы – глубже.

Серёжа смотрел за окно, ел сухарики, облизывал пальцы: лето наконец-то началось.

Никакого радио в машине не играло, хватало давящей тишины, пока мама Серёжи не заговорила:

– У бабушки книг полно. Хотя кроме газет она ничего не читает. От дедушки твоего целый шкаф достался. Ты, сынок, найди, что тебе нужно, список на лето у вас большой, и читай потихоньку.

– Ага, мам.

– И смотри, с бабушкой не спорь. Слушайся её и ешь всё, что она готовит. И самое главное: обязательно, обязательно с ней на огород ходи.

– Ага, пап.

Мама тревожно ёрзала на кресле, а папа сосредоточено следил за дорогой. И даже музыку не включил, чтобы не отвлекаться.

– Аисты, – безучастно произнёс он, указывая на лобовое стекло.

Белые с чёрным птицы пронеслись над широким полем, и тогда Серёжа подумал, переживая особенно сильный приступ тошноты:

«Сегодня заживу по-настоящему. Всё остальное – мелочи».

Въехали в городок. Показался дорожный знак с таким родным словом: «Константиновичи». Серёжа понял, что начинается жизнь.

Начинается рвота. Кислая и вязкая, она готова подойти к Серёжиному рту, но рвоте приходится соперничать с широкой улыбкой.

Солнце осветило мягким и тёплым светом родные глазу картинки. И каждый вид – родной и особенный для Серёжи. Проехали парк Победы, где в детстве он гулял с родителями; Дом Культуры, куда папа однажды привел Серёжу, и показал там блокнотик, где записывал свои первые стихи.

Это сейчас отец Серёжи – известный поэт, и его творчество печатают в журналах и даже книгах. А много лет назад он исписывал простой блокнотик с отрывными листами своим стройным почерком. Серёжа вспоминал, что большинство стихов воспевали любовь и озеро.

А вот и оно – блестит вдалеке и манит Серёжу, зовёт купаться в своих глубоких водах. Это озеро здесь называют городским, хотя Константиновичи – даже не город. Так, городок.

Папа расслабился, отпустил одну руку и тихим голосом прочитал отрывок из своего стихотворения:

«Я родился под шумом берёз,

И у глади осенней озёрной,

Я ходил, я дышал и я рос,

И любовь прорастала, как зёрна.

По ночам я смотрел на луну

Из окна своей маленькой спальни,

И мечтал, что оттуда взгляну

На свой дом – такой милый и дальний.

Может, сотни похожих есть мест,

Для других – столь родных, самых-самых.

Ну а мне – что заменит тот лес,

Лес, в котором гуляли мы с мамой?

В высоту, в глубину или вширь

Я уйду – и навечно узнаю:

Моя родина – мой целый мир,

Обрамлённый нетронутым краем».

Мама посмотрела на своего мужа влюблёнными глазами, папа улыбнулся, а Серёжа сглотнул рвоту – потому что деваться ей больше некуда.

Стволы каштанов покрасили в белый, а почки их расцвели незаметно.

Ветхие деревенские домишки в Константиновичах ютятся по соседству с серыми трёхэтажками.

К одной из таких они и подъехали. Совсем маленький двор, где между двух домов-коробочек не нашлось места для парковки. Отец припарковал белый «Митцубиси» на обочине, рядом с белыми «Жигулями».

Это происходит резко, как окунь глотает червя.

Тошнота и рвота испаряются, и Серёжа чувствует, что они исчезли навсегда.

Отец выходит из машины, открывает дверь маме, подаёт ей руку. Вся его напряжённость от езды испарилась, и в этот момент отец стал для Серёжи папой.

Мама, такая красивая в своём летнем платье, поправляет белую шляпку.

Папа открывает багажник, и Серёжа мигом берёт клетчатый чемодан со своими вещами.

Они подходят к подъезду, а на скамейке сидит бабушка, мама и свекровь – и всё это умещается в одном человеке.

Бабушка нарядилась торжественно: пригладила короткие фиолетовые волосы, отутюжила синий халат с лебедями, начистила летние туфли. Только сейчас она их сняла, чтобы поболтать голыми ступнями. На ступнях торчали круглые, воспалённые косточки. Серёжа не может оторвать взгляд от этих косточек.

– Ну-у-у-у, приехали, слава Богу, – бабушка умело впрыгивает в обувь и подходит к внуку, сыну и невестке, целует их, обнимает и спрашивает:

– А добро ли доехали?

– Ага, мам.

Серёжа кое-что заметил. Из окон, как из преисподней, на семью смотрели бабушкины подруги, бабушкины враги: такие же бабушки для своих внуков и внучек. За тонкими белыми шторками, за пышными цветами на подоконниках Серёжа видел их очертания: в основном носы с бородавками и повязанные вокруг седых голов платки в горошек.

Немножко постояли во дворе. Бабушка потрепала Серёжу по голове и с каким-то задором и строгостью спросила:

– А ци хочешь ты ести?

– Да, бабуль, и есть хочу, и книжки читать, и на огород ходить, и тебя слушаться!

Мама улыбнулась, папа посмеялся, а бабушка согласно кивнула.

– Ну и пойдем да хаты!

«Хата» – на самом деле квартира – располагалась на первом этаже. Удобно устраивать побеги, выпрыгнув с балкона. Легко тащить туда чемодан.

В прихожей стояло три пары тапочек, и все они одного размера. Серёжа снял свои сандалии с голых ступней без выпирающих косточек, переобулся и побежал в спальню, где будет жить всё лето.

Уже много лет подряд родители отправляли Серёжу на каникулы к бабушке, и ничего плохого в этом Серёжа не видел. Ему доставались три месяца беспечного веселья, а родителям – три месяца спокойствия и работы.

«Каждому своё».

– Каждому своё, мама, – это папа оправдывался за подарки для бабушки. – Хорошая же сковородка, с антипригарным покрытием. Ты же на этих чудовищных чугунных готовишь. И ви́ски тоже хороший, с подругами выпьешь. Не вредничай, мамуль, всё тебе.

– А-а-а-й, понакупляют, понапривезут дорогое всё, и бабушке сплавляют. Ну у меня ж нормальные сковородки, сорок годочков на них жару, и ничего!

Это означало: большое спасибо, сынок. Это бабушка говорила: мне очень приятно, родной.

Серёжа чувствовал себя чудесно. Он занял прохладную комнату с двуспальной кроватью. Когда-то на ней спали бабушка и дедушка Фёдор. Серёжа его не знал, а лицо видел только на чёрно-белом портрете. Этот портрет до сих пор аккуратно стоял на полке без единой пылинки, ведь бабушка о нём заботилась. Сама она, как и прежде, будет ночевать в зале.

В углу комнаты, накрытый бахромчатой тканью, будто стеснительная девушка, робко прятался компьютер: пузатый монитор, квадратный системный блок, клавиатура без клавиши «я» (такой можно убить, стукнув по голове) и мышка, больше похожая на крысу.

Это кружит голову сильнее, чем «солнышко» на качелях.

Дома, в городе, родители пишут свои статьи на хорошем компьютере, а старый себе забрала бабушка. Папа хотел выкинуть эту ошибку техники, но, когда бабушка узнала об этом, пригрозила убить своего сына клавиатурой. Бабушке компьютер, естественно, не пригодился никогда в жизни. Однако выкидывать что угодно – грех для неё.

Серёжа разложил в шкаф свои вещи: трусы и носки положил в нижнюю полку, шорты и майки – в верхнюю. Единственные спортивные штаны и две тёплые кофты запихал куда попало, потому что доставать их и не думал. Ему и в голову не приходила мысль, что летом случится хотя бы один дождливый и холодный день.

Это сводит с ума безвозвратно, как первая драка.

Кухня бабушки – крохотное, но светлое место с неудобными жёлтыми табуретками, газовой плитой, небольшим диваном и белыми обоями на стенах и потолке, украшенными незатейливыми узорами.

Вся эта обстановка вовсе не мешает, а содействует тому, какие шедевры бабушка здесь готовит на чудовищных чугунных сковородках.

Папа с мамой расположились на диване, с правой стороны стола, Серёжа сидел на табуретке прямо за столом, а слева, у плиты, стояла бабушка. Она объявила, что обедать не хочет, и поэтому за стол ей садиться нечего.

– Первое! – кричит бабушка, и других слов не нужно.

Первое – это суп, а именно холодник. Холодник успокаивает, обволакивает, остужает Серёжу. Приготовленный из свежих, сегодняшних овощей, на вкус он ощущался как лето, как июнь, как начало каникул. К холоднику бабушка подала чёрный и такой свежий хлеб, что наесться Серёжа смог бы только им.

Ложку супа, кусок хлеба, две ложки супа, кусок хлеба, и так, пока Серёжа не увидел нарисованного на дне тарелке зайчика.

– И надолго ты ко мне, внуча?

– На всё лето, бабушка.

Серёжа отодвинул тарелку, бабушка внимательно её изучила, и, не найдя там несъеденной еды, поставила её в раковину. Серёжа глянул на родителей: те ели с удовольствием.

– Другое!

Другое, то есть второе, застало Серёжу врасплох. Скрученные в конвертик блинчики с мясом, творогом, ягодами, и целая стопка тоненьких блинов без начинки: тёплых, ароматных, родных. К этому всему бабушка достала мёд, клубничное варенье, налила вишнёвый, прохладный компот.

Когда Серёжа уплетал один за другим блины, он тактически допустил ошибку: не оставил в желудке никакого места, и совершенно зря.

Бабушка, как фокусник, сняла ткань с посуды на столе, и там лежала некрупная молодая вареная картошечка, и густой пар поднимался над ней. Прямо при Серёже бабушка посыпала её укропом, добавила маслица, и выложила блюдо на тарелку. Серёжа боялся, что не осилит эту картошку, пока не понял, что из последней сковородки бабушка достаёт котлеты. Они пахли так, как не пахли никакие другие котлеты в мире. Куда там этим уродцам из школьной столовой!

Серёжа ощутил тяжесть всем телом. Он глянул на папу, а тот ест, как ни в чём не бывало! Ест, ест, и никак не может наесться. А вот мама сдалась.

– Как всегда очень вкусно, но я лопну, если съем что-нибудь ещё. Сделаю себе лучше кофе.

– Сиди уже! – с досадой, с укором, с обидой ответила бабушка, после чего забрала тарелку мамы с едва тронутыми котлетами и почти всей картошкой, и поставила чайник на плиту.

Серёжа замедлил темп приёма пищи и провёл два наблюдения за бабушкой. Во-первых, она кормила всех одинаковыми порциями, что являлось неверным подходом с какой угодно стороны. Ведь не может стройная женщина, начинающий толстеть мужчина и двенадцатилетний сын этой пары съесть одинаково. Серёжа смутно чувствовал, что всё это имеет какое-то отношение к тому, что сейчас на его ногах обуты ровно такие же тапочки, как у мамы и папы. Во-вторых, бабушка не стала есть вместе со всеми, но когда мама отказалась от горячего, бабушка тут же начала доедать то, что осталось на маминой тарелке.

Взрослые пили кофе, а Серёже налили чай. Скрюченная спина Серёжи напоминала ему о том, что табуретки здесь неудобные, но он решил не двигаться лишний раз и позу не менять.

Серёжа безобразно объелся.

Тяжёлый, распираемый едой, дышал он с большим трудом. Не двигаться и переваривать – всё, что ему оставалось.

Это добивает надёжнее, чем мамины слёзы.

– Сладкое! – кричит бабушка, и на столе появляется царь-пирог.

Пышный, горячий, воздушный, ягодный пирог. Бабушка отрезает всем равные куски. Папа тянет руки, мама, оказавшись умнее и опытнее сына, тоже принимает десерт. Как великий стратег, она сдала позиции обеда, чтобы добраться целой до сладкого.

Серёже нельзя есть, иначе он взорвётся. Серёже нельзя отказываться, иначе взорвётся бабушка.

– Что тут у вас нового, какие дела? – папа хитро глянул на сына, а тот уже сам походил на пирог.

– Ай, ничего, какие у нас дела! Вот Людка померла, которая со мной в аптеке работала. Инсульт был у ней, как у Федьки, светлая ему память! Сашка запил снова, ну, начальник ему выговор и дал, а этот начальник и сам пьёт! Аркадьевна из дома выходить перестала, одну ногу ж ей из-за диабета забрали, ну, сестра её приехала, смотрит за ней. Девки пошли никакие, все размалёванные, в юбочках коротких, курят, ай, не могу глядеть! А, так послушай, Любка, ну, что сумасшедшая, ходила тут месяц назад, гадала всем, ну и мне нагадала, что беда у меня будет великая. Я так её послушала, а потом в церковь сходила, свечку там поставила, и в ночь ту на левом боку спала, так потом Любку эту опять в дурдом положили, во как! Она, может, и ведьма, а, может, и нет, но сумасшедшая – как пить дать! Недобрый у ней глаз. Ну, яблок сёлета не будет, а вот бульба добрая должна быть. Ну, такие дела!

Видимо, папа Серёжи в этом вопросе пошёл ва-банк и не прогадал. С каждым новым словом бабушка говорила всё громче и больше нараспев, а после, в конце речи, подошла к окну, отодвинула шторку и долго-долго смотрела вдаль. В это время родители забрали у Серёжи его кусок пирога, быстро поделили его пополам и незаметно спасли своего сына от кары бабушкиной.

Когда бабушка вышла из оцепенения, она увидела, что её родственники всё съели.

– Иди, Серёжа, ложись в зале да поспи с дороги.

Серёжа действительно начал засыпать за столом и обрадовался возможности вздремнуть.

Зал значительно отличался от всего остального дома. Раньше он служил кабинетом дедушки Фёдора, и бабушка пыталась сохранить обстановку комнаты неизменной. В глаза бросались две пары настенных часов. Одни, большие, позолоченные, с кукушкой, остановились на времени 17:30, и кукушка давным-давно уже не показывалась. Бабушку тянуло к мистике, поэтому она остановила время на той минуте, когда не стало её мужа. Но поскольку часы – вещь совершенно необходимая и практичная, рядом с этими символическими висели самые обыкновенные, зелёные часы.

Серёжа подумал, что когда-то придётся остановить и эти часы тоже, и мысль оказалась до того неприятной, что он отвернулся от всех часов в этой комнате.

Зал выглядел абсолютно коричневым. Длинный диван, подушки на нём и плед, обои, шкаф во всю стену – и всё в одном цвете.

Полки ломились под тяжестью книг. Пахло ветхими страницами. Серёжа подошёл, взял первую попавшуюся книгу, и ей оказались «Три мушкетёра». Непередаваемый аромат, приятная наощупь текстура раззадорили любопытство Серёжи, и он очень захотел её прочесть целиком и прямо сейчас. Но глаза слипались сами по себе, и Серёжа уснул с этой книжкой в руках, еле дойдя до дивана.

Разбудило Серёжу дребезжащее, всепроникающее тиканье одних из часов.

Из кухни доходили голоса:

– И даже если бы редактор там не зверем оказался, я бы всё равно оттуда ушла. Не могу я уже про семьи эти несчастные писать. Последний материал я подготовила про парня, он олимпиаду по математике в этом году выиграл. Возрастом с Серёжу, а только растёт он в детской деревне. Его младенцем на мусорке нашли, и так спокойно он об этом рассказывал. Сколько я по этим интернатам и колониям ездила, а не привыкла, тяжело мне даётся про этих детей несчастных думать. Думать и к себе домой это приносить потом.

– Так ты всегда много думала! – поддакнула бабушка.

– Таня, я тебе ещё на четвёртом курсе говорил, что тебе нужно что-нибудь полегче. Про животных там, или про музыку писать.

– А теперь я уже не могу. И редактор этот: всё ему не нравится, какие-то правки непонятные, придирки на ровном месте. А, главное, Алёнку, однокурсницу бывшую, и так, и этак хвалит. В кабинет к себе часто зовёт, «по тексту пройтись», и не выходят оттуда потом час целый. Короче, работать там невозможно, поэтому я и ушла.

– А сколько мне ещё раз повторять, что тебе в «Уличную поэзию» нужно устраиваться? Там редактор получше. Тоже с ним можешь в кабинете запираться, он мужчина симпатичный. Твой муж, кстати.

– Нет, Саша, – чуть веселее ответила мама, в шутку хлопнув отца по плечу, – не пойду я к тебе работать. Ты представляешь, что люди скажут, если корреспондент будет женой главного редактора? Не надо так. Сейчас может в школу вернусь, летом кто уволится, кто в декрет уйдёт. Что-нибудь да найду.

– Ну, гляди Танька. Крыху отдохнуть это и ничего, но человеку работать трэба. Я б что без огорода своего? С ума сошла бы! А так мне и зарядка, и дела есть, хоть не скучаю.

Фоном бабушка включила телевизор.

«Шакалы – падальщики, которые питаются тушами крупных рогатых животных», – звучал приятный голос диктора».

Серёжа зашёл на кухню, и разговор оборвался, также внезапно, как расцвели почки у каштана во дворе. Тот красовался в первый вечер лета за окном.

Взрослые уставились на Серёжу.

– Я попить пришёл.

– А воды вы бабушке привезли, чтобы пить? – делая ударение на каждом слове, спросила бабушка.

– Мам, а где фильтр? Мы тебе в прошлом году его привозили, помнишь? – папа стал оглядываться в поисках своего же подарка.

– А на что мне фильтр ваш? Водой этой травиться? Не! На-те вам, вот.

Она достала из-за дивана несколько пятилитровых бутылок из-под антифриза для папиной машины.

«Так вот зачем мы их привозили!» – догадался Серёжа.

– На капличку езжайте, там самая добрая вода. А я в воскресенье схожу в церковь, чтоб её освятили.

– Как всегда, – устало сказал папа, – сейчас съезжу.

Серёжа не знал, куда ему деться, а пить хотелось:

– Я с тобой.

– Естественно, ты со мной.

Отец и сын накинули рабочие куртки одинакового размера: бабушка достала их из шкафа в прихожей. Серёжа засучил рукава, и так он почувствовал себя на пару лет старше.

На скамейке у подъезда сидели три бабки.

– Тимофеевна, Петровна, Ивановна, вечер добрый, – папа Серёжи с задором поклонился старушкам, каждой персонально.

Те чуть не задохнулись от смеха и удовольствия, и в разных тональностях запели, закудахтали, заговорили, а Серёжа не мог оторвать взгляд от огромной, коричневой бородавки с торчащим из неё пучком волос. Бородавка уместилась на кончике носа, кажется, Петровны.

– Здрасте, – буркнул Серёжа, с усилием уставившись в пустоту перед собой.

Сели в машину, и Серёжа занял пассажирское место спереди. Уже почти год он мог здесь ездить, и страшно этому радовался. Пристегнулся.

Папа отвесил Серёже несильный, но неожиданный и обидный подзатыльник, и в этот момент папа стал для Серёжи отцом.

– «Здрасте»?! Ты думаешь, что вот так надо с бабушкиными соседками разговаривать?

– Пап! Я же ничего плохого не сделал, что я им должен…

– Серёжа, Серёжа, сынок! – отец закурил, вырулил со двора и продолжил: – ты уже взрослый и должен сам всё понимать. Ты знаешь, что у твоей бабушки вся жизнь – это огород и сплетни? До огорода ещё не дошли, но когда придёт время, то выполняй всё, как она просит, и не отлынивай. А с соседками учись разговаривать вежливо. Даже если они кажутся старыми противными бабками, даже если тебе хочется пить или ты очень недоволен жизнью по любой другой причине.

– Пап, а тебе не кажется, что мы очень много так для бабушки делаем? – не сразу сказал Серёжа, тщательно выбирая слова. – Я её люблю, конечно, но у неё даже воды дома нет, да и не может же человек всегда улыбаться и делать вид, что он рад видеть кого-то, когда не рад.

– Много делаем? Серёжа, бабушка уже пятое лето берёт тебя к себе, кормит, одевает, лечит, когда надо! Или, по-твоему, она спит и видит, как бы внучок поскорее приехал? Ты думаешь, в её возрасте легко столько трудиться? Это требует от неё времени, сил и нервов, и мы обязаны её уважать.

Серёжа вспомнил, как два года назад почти месяц он лежал с пневмонией, и как бабушка лечила его, и орошала лоб крещёной водой.

Ехали по городку. Папа открыл окна. Воздух приятно пах, и обдувал Серёжу теплом.

– Я знаю, Серёжа, что ты думаешь. Что бабушка иногда ведёт себя странно, что она не ценит нашей помощи. Но поверь мне, этому человеку памятник поставить – и того мало будет. Она в одиночку вырастила меня своими руками, и сумела отучить в городе. Она и тебя сейчас растит, и обыкновенная вежливость да на огород ходить – это ерунда. Ты же не будешь тут готовить еду, хотя тебе уже давно пора научиться. Даже посуду мыть не придётся, я бабушку знаю, она к этому никого не подпустит. Поэтому, давай-ка без этих «здрасте».

Капличка – это природный источник воды. Он вытекал из металлической трубы, куда вели каменные ступеньки. Впереди расположился небольшой холм.

– Это запах сероводорода, это значит, что вода здесь чистая, – папа достал бутылки из машины и подошёл к капличке.

Тогда-то Серёжа и ощутил вонь тухлых яиц, и сильно засомневался, что это живая вода, но отцу не сказал ничего.

Вода вытекала из трубы, и дальше снова струилась под землёй, чтобы в конце концов впасть в озеро, смешаться с его водами и стать с ним одним целым.

Городское озеро стелилось голубой гладью, и скрывалось за изломами горизонта, причём у каплички находился самый край этого огромного, могучего озера. По берегу громоздились плакучие ивы.

Дорога шумела машинами, а вода заполняла бутылки, некогда содержавшие антифриз.

– Что, запах не нравится? – отец улыбался, сидя на корточках, и придерживал бутылку, чтобы та не упала под быстрым напором воды.

– Неужели нельзя пить воду из фильтра? Как мы делаем дома.

– Хм, – отец повернул голову к озеру, и указал Серёже пальцем, – видишь, мужик рыбу ловит с лодки?

Серёже пришлось вглядеться вдаль. Не сразу он заметил, как на мелких волнах покачивалась зелёная, простая лодка. В ней сидел мужчина и рыбачил.

– Вижу, вижу, а что?

– Ты вот как думаешь, он рыбу ловит, потому что ему есть нечего?

И пускай рыбак находился неблизко, Серёжа постарался рассмотреть его повнимательнее. Одетый в камуфляжный костюм, он сливался с окружением. Кепка скрывала его голову, а отблески лучей играли на солнцезащитных очках. Из зубов торчала сигарета.

– Не знаю, пап, вряд ли.

– Нет, Серёжа, человек этот не от голода на озеро вышел, хотя рыбу он с собой заберёт, а жена её пожарит. Он рыбачит, потому что ему это нравится, понимаешь?

– Не совсем, – сказал Серёжа, совершенно не понимая, к чему клонит отец.

– Ну как же? Бабушке сто лет не нужна эта вода вонючая, и дома у неё фильтр есть. Но ей нравится ходить на капличку, а ещё больше – посылать сюда кого-то. Это её хобби, к тому же одно из главных – пить вот такую воду. А мы с тобой, как любящие сын и внук, с радостью сыграем в бабушкину игру.

Серёжа кивнул, и в эту же секунду удочка рыбака согнулась чуть ли не напополам. Рыбак взялся за удочку двумя руками, сигарета выпала изо рта. Он крутил, крутил, крутил катушку, пока не взялся за подсак, и вот в его лодке прыгала огромная рыба.

– Лещ, килограмма три будет, – с лёгким восхищением отметил отец Серёжи, закручивая пробку на последней бутылке.

Серёжа подошёл к трубе, составил ладошки вместе, набрал туда воды и выпил её. Холодная, свежая, и, к потрясению Серёжи, вкусная вода.

– Кажется, теперь я понял бабушку.

– Вот видишь, как хорошо, – отец потрепал Серёжу по голове.

Затем он достал из кармана свой черный, кожаный кошелёк, вынул оттуда деньги и отдал Серёже вполне немаленькую сумму.

– Бабушка кормить тебя будет до отвала, но на какие-то сладости, кроме как ягоды и овсяного печенья – даже не рассчитывай. А так сам себе купишь мороженое, только смотри, чтобы зубы все целы остались.

Серёжа понял это следующим образом: от вредной еды портятся зубы, а если бабушка увидит Серёжу с чипсами или чем угодно вкусным, то треснет его по зубам. Он сунул деньги так – просто себе в карман, ведь кошельком он не обзавёлся.

– Смотри, не потеряй, сынок.

Бархатное солнце падало прямо в озеро, в бликах освещая его переливы.

– Мы заедем ещё разок в июле, и потом, если ничего не случится, в августе, чтобы тебя забрать.

Отец, а, может, и папа, посмотрел Серёже прямо в глаза.

– Не думай, что мы тебя здесь бросаем. Нам с мамой нужно много работать, чтобы мы жили спокойно и больше никогда не переезжали. Хорошо?

– Конечно, отец.

Серёжа не чувствовал себя ни пленником, ни брошенным ребёнком. Единственное, что рождалось в Серёжином сердце, оказалось чувством беспечной, беззаботной юности. Она жаждала выпрыгнуть наружу, как жаждал лещ вновь оказаться в Городском озере.