- -
- 100%
- +
– «Жизнь» – сказали бы философы, но в нашем государстве это называется «принудительное лечение», – подсказал Ян.
– Ага, точно, на принудку, – подхватил Никита. – Он какое-то время лечился в дурке, у нас она тут одна на много районов, в Липовке. Не знаю, хуже или лучше ему стало, но потом он вернулся. Жена его, святая женщина, простила, и домой назад вернула. Вот не знаю, что он такого ей сделал.
– Говорили, что порезал. Или придушил до смерти, – вспомнил Макс.
Никита перехватил нить рассказа:
– Снова стал Эфиоп с женой своей жить и с детьми. И на работу он стал даже ходить, в котельной с другом папкиным работал, он оттуда это и знает. Друг этот рассказывал, что Эфиоп ни с кем не разговаривал, не мылся часто, вонял, пил много. И потом он исчез опять, на работу перестал ходить.
– Поначалу подумали, – вклинился Димка, – что он вернётся, как в первый раз. Но неделя прошла, а Эфиопа не видел никто. К жене его ходили спрашивали, но что она знает – плакала только. Так и думали, что пропал Эфиоп. Но потом говорили, что замечали его вот здесь, в районе Братского, Лихого, в лесу этом.
– И охотится он тут на дичь, а живёт в хижине. На которой так и написал: «Это хижина Эфиопа», – закончил Никита рассказ.
Ян слушал историю с явным недоверием, Лёха сидел бледный и молчал. Серёжу всё это заинтересовало безумно.
– И вы сами эту хижину видели, что ли? – спросил он.
– Сам не видел, врать не буду. Но люди просто так не говорят, – отозвался Никита.
– Это правда, Серёжа. Мы с папой, когда здесь по грибы приезжали, доходили до этой хижины. Я её только издалека видел, из брёвен она сложена. Папа меня сразу увёл, – Димка глянул на Серёжу своим честным лицом.
«Он врать не умеет», – подумал Серёжа о лучшем друге.
– Так может это просто хижина? И там никто не живёт, а она стоит неизвестно сколько лет и таких вот как вы пугает? И специально там кто-то слова эти написал, чтобы дурачков разводить, – сомневался Ян.
– Да правда это, и живёт он здесь. Моя мама директор на предприятии, где жена Эфиопа работала, там об этом все знают. И Эфиоп в первый раз, до того, как в психушку лечь, с лицом её что-то сделал. Она после этого сразу уволилась, и сейчас не работает, – Димка не сдавал позиций.
– Мало ли что говорят женщины, приятель. Я вот мифы и легенды обожаю, поэтому на истфак и собираюсь поступать. Но Эфиоп? Хижина? Звучит как местный фольклор. Что за имя такое? Из этих многочисленных источников никто не уточнил, почему этого сумасшедшего зовут Эфиоп? Неужто он из Эфиопии?
Ребята, защищавшие правдивость этой истории, не нашли что ответить. Тогда заговорил Лёха:
– Он называл себя первым человеком на Земле, а все люди произошли из Эфиопии. Но я в это тоже не верю, если кому интересно.
– Вот! – воскликнул Ян. – С умным человеком судьба нас свела. Так что заканчиваем друг другу байки травить и давайте начнём рыбачить.
Если велосипеды говорили о своих владельцах что-то, то удочки говорили всё. Ян достал карбоновую маховую удочку. Она стоила дороже всего имущества Никиты и Макса. Рассредоточились по берегу и дружно делали забросы. Клевало не сразу. Какое-то время Серёжа просто глядел на красный поплавок, а тот слегка колыхался на тёмной воде. Вся природа проснулась. Потеплело, а солнце осветило округу. Блеск воды слепил Серёжу. Лёха собирал по берегу мусор. Пустые упаковки от прикормки, бутылки, бычки.
– Честерфилд, – отметил Лёха, – вот что здесь курят.
Это пьянит так же, как первый поцелуй.
Скорее всего. Серёжа ещё никогда в жизни не целовался, зато радость поклёвки ощущал прямо сейчас.
Попадалась некрупная уклея, иногда вылавливали плотву. Размером рыба не радовала: не больше, чем с ладошку Макса.
Ян ушёл подальше от остальных, развёл в пакете прикормку, поставил огромную глубину и не вылавливал ничего.
– Дело не в том, – говорил он, – сколько рыбы ты словишь. Дело в том, что это за рыба.
С ловли прошёл почти час, и все, кроме Яна наловили с десяток штук мелкой рыбы.
Ян всё сидел ни с чем.
– Настоящий рыбак, – учил он, – долго ждёт своего шанса, но, дождавшись, ни за что его не упустит. Ты вот, Никита, упустил.
– Сорвалась, – скорее прокашлял, чем сказал Никита.
– А можно мне половить? – с надеждой спросил Макс.
– Нет. – отрезал Никита.
Лёха не брал с собой удочки, поэтому он помогал каждому рыбаку: снимал с крючка улов, подавал наживку, подсказывал тонкости этого ремесла. Лёха делал это так умело, точно, ненавязчиво, что через каких-то пару часов от знакомства он превратился в надёжного друга.
Дружок, несмотря на крохотность, никак не мог наесться. Он с радостью принимал мелкую рыбёшку от Димки.
– Макс, держи вот мою, я прогуляться хочу, – Серёжа снял с крючка уклею, зацепившуюся за глаз, и передал всё это Максу. Тот так обрадовался, что забыл сказать «спасибо».
Серёжа вернулся к затухающему огню и подкинул туда дрова.
«И кто сказал, что не бывает в жизни настоящей дружбы? Вот же она!»
Ян сосредоточенно смотрел на свой поплавок. Никита подсекал слишком резко, и половину улова терял. Димка умиротворённо тягал одну за другой. Лёха помогал Максу с удочкой.
Рыбу складывали в ведра, наполнив их водой наполовину. Какая-то рыбёшка уже плавала там кверху брюхом.
А вот Тёма, кажется, заскучал. Он не обращал внимания на свой поплавок, метавшийся из стороны в сторону.
«Ездить на рыбалку нужно за приключениями, а не за рыбой», – решил Серёжа.
Недолго думая, он разделся до трусов, взял разбег в десять шагов и помчался в озеро, истошно крича по пути. Добежал до прохладной воды, прыгнул в неё, обрызгивая всех вокруг, и нырнул с головой. Холодная вода заставляла Серёжу двигаться и кричать. Он побоялся открывать глаза в воде, чёрной от фтора, и резко вынырнул обратно.
В эту самую секунду у Яна наконец-то клюнуло, и он потащил к берегу огромного окуня.
Окунь клюнул резко, как испаряются тошнота и рвота. Удивительно, что удочка не треснула. Дружок помчался за Серёжей, подплыл к нему. Малыш подумал, что Серёжа тонет, и постарался его спасти. Тёма радостно вскрикнул, и тоже стал снимать одежду, желая поскорее искупаться.
«Я правильно угадал его настроение», – довольно отметил Серёжа.
Никита забурчал, что ему мешают ловить, но Серёжа подошёл к нему и начал брызгать водой. Мальчишеской радостью загорелись его глаза, и он, в два шага, не снимая шорт, очутился в воде и начал плескаться в ответ.
Откуда-то прилетела прекрасная пара лебедей. Они плавно спикировали к воде, невдалеке от ребят, и с огромной нежностью, шея в шею, поплыли к краю озера.
И вот уже все побросали свои удочки и принялись купаться. Крупный окунь прыгал, бился телом об берег, а Ян-победитель гордо возвышался над рыбой.
Ребята брызгались, подкидывали друг друга с плеч. А Макс умудрился сделать сальто, когда Никита и Димка скрестили руки под водой и на счёт три катапультировали его в высоту.
– Здесь совсем недалеко тарзанка есть, – заметил Лёха, не заходя в воду. – Она за той сосной спрятана.
– А ты чего купаться не идёшь? – спросил его Тёма.
– Я воде не доверяю.
Ребята поплыли к указанному месту и обнаружили там чудесный аттракцион. На длинной, крепкой верёвке висела металлическая палка, длиной не больше Дружка. Тарзанка крепилась к одинокой сосне, росшей на крохотном мысе. Все, кроме Яна, в воду приземлялись «бомбочкой» или кривым «солдатиком», он же умудрялся за секунду полёта сгруппироваться и «щучкой» войти в воду.
Ребята издавали столько шума и визга, что будь здесь хоть кто-нибудь, он непременно захотел бы выяснить причину такой суматохи. Ко всему прочему примешивался лай Дружка. Щенку понравилось прыгать в воду с разбегу не меньше, чем ребятам.
Водные процедуры решили прекратить, когда Ян обратил внимание на цвет Максовых губ. Пятна черешни с них так и не смылись, но к ним примешался синюшный оттенок из-за холода.
– Цианоз, – заверил Ян, а поскольку значения этого слова никто не знал, все согласились и ушли греться к костру.
Веселье и задор – это чума для любого мальчика, она передаётся по воздуху, и от неё нет никакого лекарства. Тёма доставал из портфеля петарды. Увидев их, Лёха снова взял Дружка на руки, чтобы тот не испугался взрывов.
– Я не возьму оружия, – оповестил он, – пойду лучше покараулю ваши велосипеды.
Никто не сказал против этого ни слова, потому что все таращились на арсенал Тёмы.
– Сколько их тут у тебя? – Димка набирал горсть петард из пакета и сыпал их сквозь пальцы, словно царь из старинной сказки – золото.
– Две сотни, – отрапортовал Тёма. – А вот моя гордость: собранная из ста петард, настоящая бомба.
Эта «бомба» – с виду обыкновенная жёлтая коробочка.
«В такие кладут чеснок, чтобы не заболеть», – Серёжа вспомнил, как носил на шее такой амулет, когда ходил в садик. – «Но тут не чеснок, а порох из сотни петард, и фитиль самодельный. Опасно и очень весело».
Тёма показал друзьям обыкновенную зажигалку. Точно такой же Серёжин папа подкуривал сигареты. Ян достал серебряную, изысканную, и она давала огонь сама по себе, если поднять крышку. У Димки нашлись спички.
Тёма щедро раздал петарды, и ребята подошли к берегу, где совсем недавно ловили рыбу.
Взрываясь под водой, петарды глухо гремели и поднимали со дна пузыри и песок. Пахло порохом.
Это кажется абсурдным, как желание научиться ходить на руках.
– Коровы! – крикнул подбежавший Лёха, и его обуздал такой дикий, такой природный, чистый, всепоглощающий, лающий, слёзный смех, что все остальные тоже расхохотались, сами не зная от чего.
– Скажешь тоже, – попытался сострить Ян, – не такие уж мы и коровы, Алексей, просто на солнышке любим постоять.
– Да нет же! – не унимался Лёха. – Коровы!
Он не смог говорить дальше, отпустил Дружка и повалился прямо на песок возле ребят, заливаясь слезами, весь красный от долгого смеха.
– Да какие коровы? – Никита подошёл к Лёхе, не в силах сдержать улыбку.
Чужой смех заражает, а Лёша смеялся разливисто и звонко. Но чужой смех по неизвестной причине ощущается, как слово, которое крутится на языке. Друзья глупо переглядывались, пытаясь найти источник веселья. Дружок громко лаял.
«В самом деле: коровы, только это скорее страшно, чем смешно», – Серёжа посмотрел на полянку, где догорал костёр, лежали удочки, портфели и прочие вещи ребят.
Секунду назад лагерь пустовал, а теперь туда, как к себе домой, пришли самые настоящие коровы. Все как одна – белые с крупными чёрными пятнами, крутили хвостами, отгоняя насекомых.
– Семь, – успел сосчитать их Макс, – прямо, как нас.
До этого Серёжа видел коров только издалека, когда по пути к бабушке они проезжали мимо хозяйств. Те коровы казались ленивыми, неповоротливыми и безобидными. Эти выглядели совсем иначе. Они не шли, а скорее надвигались на ребят, и неустанно громко мычали. Мальчишкам пришлось отступать к воде, и вот они уже стояли в ней по колено, а Макс – по пояс.
– Мой портфель! – крикнул Димка, – она жует мой портфель!
И действительно, одна корова не просто жевала, а словно рылась в Димкином портфеле.
«Наверное, он оставил там открытое печенье, а она хочет его съесть».
Другая корова, не церемонясь, окунула морду в ведро с рыбой.
Коровы жевали что угодно, кроме травы: они добрались до удочек, мусора, углей. Одна из них даже лизнула перепуганного до смерти Дружка. Собачка защищала территорию своих хозяев, но, получив такой невоспитанный отпор, отбежала снова в воду. Коровы, словно бешеные, разворотили землю, ходили по одежде и толкали друг друга. Вдруг им захотелось пить или купаться, и они перестали безобразничать на суше, ринулись к воде. Всё, что оставалось ребятам, – позорно отступать в тыл, дальше в озеро, оставляя парнокопытным землю. Коровы – это не те животные, которых принято бояться.
«Чушь!»
Эта чёрно-белая туша, непонятно откуда взявшаяся, мычала и неповоротливо топала прямо на Серёжу. Она упёрла в него свои тупые чёрные глаза, и Серёже вовсе не хотелось смеяться.
– Они нас так до самой глубины загонят, – полу-истерично, полувесело сказал Макс, зайдя в воду по горло. – Делать что-то нужно.
Это находчивее, чем купить второй дневник для плохих оценок.
– Петарды! – крикнул Тёма, поджигая одну из них.
Он попал не просто в корову. Он угодил прямо в центр её гигантской спины. Эти три беспощадные секунды длились как три вечности. Безмозглая корова продолжала идти вперёд, пока на её спине шипел фитилёк петарды.
«Этого не может быть», – ошарашенно думал Серёжа, – «но именно это и происходит: корова несёт на себе петарду, которая вот-вот взорвётся».
Это не похоже на взрыв, скорее на приговор всем рогатым.
Серёжа никогда в жизни не видел, как пятится корова. И никогда в жизни не увидит этого ещё раз.
Бедное животное сменило мычание воплем, удивительно похожим на человеческий. Так мог бы кричать алкоголик. С взорвавшейся на спине петардой.
Корова взбесилась, замотала головой, зацепила себе подобную, отходила к берегу, безумно шатаясь из стороны в сторону.
– Всем кидаем петарды! – скомандовал Ян.
И мир разорвался в мелкие клочья.
Одна за одной петарды падали в воду, на землю, на коров. Какие-то взрывались прямо в воздухе, какие-то значительно перелетали цель, и издалека доносились хлопки.
Но в основном петарды летели куда нужно: коровам под копыта.
Те каждый раз заново удивлялись, пугались и пытались уйти прочь от этого миниатюрного ада, раз за разом нового. Ян открыл свою зажигалку, и та не гасла. Он переместился в центр круга.
– К Фаросскому маяку сплывались корабли со всей Греции! – хохоча, кричал Ян. – А к моему огню сходятся толпы, чтобы напомнить тварям неразумным, какое существо поистине наделено духом и даром мыслить.
Вначале Серёжа думал, что спасает свои вещи. Свой лагерь. Своих друзей. Но когда он стал целиться и радоваться каждому удачному броску, то с ужасом и восхищением понял: кидаться в коров петардами – это самое весёлое, самое чудесное, что случалось в его жизни до сих пор.
Коровы отступили так же внезапно, как и напали. Отупевшие от невыносимого шума, осмеянные мальчишками, они, пьяно шатаясь, покинули лагерь.
Петарды
Потрошили рыбу. Кое-где попадалась вздутая от червей, такую выкидывали в костёр и следили за тем, чтобы Дружок её не съел. Разделочной доской служил весь берег. Серёжа очищал рыбу от чешуи, старался отделить мясо от костей и отдавал всё Лёхе. Тот предложил сварить уху, заверил, что знает особый рецепт. Новый друг куда-то ушёл, но вскоре вернулся с видавшим виды закопчённым котелком.
– Откуда ты его взял? Что у тебя ещё по лесу раскидано? – Тёма крутил в руках котелок.
Лёха поглядел чуть дольше, чем люди обычно смотрят в глаза:
– Ага, – сказал он и добавил картошку к кипящей воде.
У Тёмы в закромах его огромного рюкзака нашлись приправы и головка чеснока. Лёха на глазок посолил и поперчил уху, то и дело пробовал своё блюдо во время готовки: всего ли в меру.
Никита вспорол рыбе брюхо, собрал потроха в ладонь и медленно подошёл к своему брату. Макс тем временем мучался с самой мелкой уклейкой, хотя, скорее, это она с ним мучалась. Он уложил её на камень, в руках держал нож. Но не смог отрубить ей даже головы. Он нервно дрожал над рыбой, не в силах поднять над ней орудие. Никита спрятал руки за спину и направился к Максу.
– Убить её не можешь? – тихо спросил он, с участием.
Макс очнулся от давящего ступора, встрепенулся и стыдливо опустил голову. Он не смел смотреть ни на рыбу, ни на брата.
Все остальные исподтишка следили за этой семейной драмой. Кроме братьев, весь лагерь умолк.
Макс так и сидел, никуда особенно не глядя, с ножом в руках.
– Да, – честно, но очень тихо признался он.
Всего лишь в том, что имеет доброе сердце.
– А мы же рыбу эту не ради веселья убиваем, – Никита присел рядом с братом и приобнял его за плечи той рукой, где припрятал рыбьи потроха. – Здесь дело в другом, брат. Ты же вот рыбу ешь? Ту, что батя привозит. А котлеты из сома тебе понравились? Жирные, вкусные, неделю их жрали, не забыл ещё? А мамка их из чего готовит, по-твоему? Когда не бухает, а по дому что-то делает.
– Из мяса, – неуверенно откликнулся Макс.
– А из чего же ещё? И мясо это не на деревьях растёт. Для этого животных нужно убить. Для тебя же и нужно, чтобы ты рос, хотя с этим какие-то проблемы, мелкий.
– Всё равно как-то жалко, – Макс сумел перевести взгляд на рыбу. Её серебристая чешуя блестела на солнце, а тело едва-едва билось в судорогах. Рыбка умирала – хотел того Макс или нет.
– А ловить её тебе не жалко? Понимаю, ты Серёге только удочку запутал и меньше всех наловил, но какая разница?
«Все ребята позапутывали свои удочки, кроме Яна. Никита тоже», – подумал Серёжа. – «Застыдить он его, что ли, пытается?»
– Я надеялся, что мы просто половим и отпустим её, – признался Макс.
– Эту уже отпускать некуда, – жестоко отрезал Никита.
Рыбка перестала дёргаться на камне, потому что издохла.
Лёха помешивал ножом содержимое котелка. Димка гладил Дружка. Тёма делал вид, что роется в пожёванных коровами вещах. Серёжа с Яном, не стесняясь, стояли сбоку от братьев и молча за ними наблюдали.
– Давай! – крикнул Никита. – Мужик ты или баба?
Макс двумя руками, своими короткими ручонками, схватился за нож, будто за саблю.
– Гильотина, – прошептал Ян Серёже на ухо, так, чтобы только он это услышал.
Макс собирался с духом. Обезглавить уже мёртвую рыбу. Отрезать ей голову.
Лишить самого главного. Пускай ей это уже никогда не понадобится. Он замахнулся своим ножом, а руки его дрожали.
Это обиднее, чем видеть, как плачет мама.
– Слабак! – гаркнул Никита на младшего брата.
Макс повернул к нему голову, раскрыв от удивления свои глубокие голубые глаза.
В один из них, с предательски близкого расстояния, Никита швырнул рыбьи потроха, нагретые в его руке.
Он угодил точно в белок.
Поверженный, Макс сдавленно охнул. Он даже не кричал. Звериная жестокость и унизительная подлость – это не то, что способно растрогать мальчишек, вырвавшихся на природу подальше от родителей. Смеялись долго и громко, схватившись за животики. У Тёмы слезились глаза, и что-то вроде двух карих капель каталось по красным, худым щекам. Димка просто показывал пальцем на Макса, а тот даже не успел опомниться.
Ян крикнул:
– Ох уж эта братская любовь!
Остальные, в их числе и Серёжа, заливались хохотом. Макс успел предплечьем очистить глаз от внутренностей рыбы. Что-то вроде голубых капель смешивалось с кишечником и его содержимым, печенью, воздушным пузырём и железами рыбы.
Уклейке сегодня просто не повезло.
Никита не смеялся. Он разгорячился и с ухмылкой довольно щерился на Макса. Его левый глаз распух и слезился. Правый глаз плакал.
– Прямо в глазное яблочко! – Ян легонько тыкал пальцем в свой собственный глаз.
Вся проблема заключалась в том, что Макс не выпускал нож из рук. Он уставился на своего обидчика.
– Ты пожалеешь об этом, – его голос дрожал от злости.
– И что ты мне сделаешь, ножом пырнёшь? – Никита глянул на то, как Макс снова обеими руками взялся уже не за кухонный прибор, а за холодное оружие.
– Беги, – произнёс Макс. – Беги!!!
Никто не ожидал от этого высокого и милого голоса такой ярости.
Вся проблема заключалась в том, что у Макса ломался голос. Его крик сорвался на петуха, и он растянул это "и-и-и".
Здесь уже рассмеялся Никита.
– Ага, уже бегу. Иди помойся, афэлак.
Никита выдернул нож из рук Макса. Тот никак не сопротивлялся.
– Всех прошу к столу! – крикнул Лёха – единственный, кто даже не улыбнулся от всего происходящего.
Уху Лёха приготовил с душой. В меру солёная, в меру содержала в себе рыбьи глаза и глазки картофеля.
Естественно, Макс захотел отсюда уехать. Он рванулся к общему с Никитой велосипеду, но старший брат его тут же осадил. Тогда Макс захотел отсюда уйти пешком. Никита хлебал суп из пластиковой миски – он нашёл её на берегу и потом отмыл в озере.
– Здесь сиди, – приказал он Максу.
Серёжа отрезал себе колбасы.
– Тём, который час?
Тёма обустраивал кострище. Он нанёс с берега камней, подкопал сырую и мягкую землю и почти сразу обнаружил глину. Он обжигал камни с глиной на костре, и таким образом склеивал их между собой. Совсем скоро у него получился вполне удобный мангал.
– А ты по солнцу определить не можешь? – то ли в шутку, то ли всерьёз спросил Ян.
– Могу, конечно. – Серёжа решил, что это его шанс сверкнуть изысканной колкостью. – Ян, это же проще некуда: солнце ещё не село, а значит, ночь не настала.
Кое-как хихикнул только Димка.
«Но он со всего смеётся. Шутка не удалась», – разочарованно подумал Серёжа.
Остальные уткнулись лицами в самодельную посуду.
– Ну ты ляпнул, брат! – Тёма ударил Серёжу по спине.
Так, по-дружески. Но обида клокотала у него в горле и вырывалась наружу криком.
– Шутка не удалась, – задумчиво проговорил Лёха.
Удивительно, как это у него получилось сказать и точно, и обидно.
– А уже почти три часа, – наконец сообщил время Тёма.
Солнце вовсю палило, на небе не было ни единой тучки. Ребятам снова захотелось искупаться, но риск того, что об этом прознают родители по мокрым волосам, оказался слишком велик.
– Кстати! – воскликнул Никита и выкинул свою тарелку с остатками ухи прямиком в костёр. – У нас дело одно незаконченное осталось.
Никита ринулся к тому месту, где совсем недавно обидел брата.
– Ох, она на солнце подгнить успела. Так даже лучше, – прокомментировал он, брезгливо морща лицо. Большим и указательным пальцем он взял так и не обезглавленную рыбу.
Принёс её к лагерю. Макс, сидевший тихо и пялившийся в одну точку где-то за пределами Вселенной, увидав злосчастную рыбу, зарычал.
«Так мог бы рычать Дружок», – ужаснулся Серёжа.
Небольшая тушка, оставленная под палящими лучами, разлагалась. Такая крохотная рыба, а воняла по-настоящему страшно.
– Что мы с ней делать будем, а? – Никита помотал перед собой рыбёшкой, словно игрушкой. – В уху уже не пойдёт?
Смешок. Нервный, как на первом свидании. Скорее всего. Серёжа никогда ещё не ходил на свидания.
«Настоящий рыбак», – вспоминал Серёжа слова Яна, – «долго ждёт своего шанса, но, дождавшись, ни за что его не упустит. Я не смог их сегодня ни разу рассмешить, но смогу напугать, и тогда они будут уважать меня не меньше, чем Яна. А может, и больше».
– А спорим, – начал он словами, после которых никогда не случается ничего хорошего, – я смогу откусить этой рыбе голову и проглотить.
Тишина.
Давление.
Вонь трупного запаха.
– Сергей, дизентерия – леди беспощадная. Живого места на тебе не оставит, – предупредил Ян.
– Хватит умничать, – с гневным задором перебил его Серёжа. – Тебе вот слабо? Слабо рыбе голову откусить, а?
– Это настолько глупо, что я даже обсуждать это не буду.
– Так я и знал, Ян. А вы? Кто-нибудь ещё? Можете такое сделать?
Серёжа выхватил дохлую рыбу у Никиты из рук.
Никто не ответил, потому что никто бы не смог. Серёжа не мог остановиться, он зашёл слишком далеко. Макс с ужасом уставился на друга, и этот взгляд пристыдил Серёжу до самого сердца. Левый глаз Макса сохранял болезненную красноту, он прокусил себе губу до крови.
«Черешня смешалась с кровью, как обида – с добротой», – подумал Серёжа.
Макс ушёл к берегу, лишь бы не видеть варварства.
– А, он всего боится. Ссыкло. – Никита отмахнулся от брата. – Серёга, давай!
Как будто Серёжа горел огнём – в стороны от него расступились мальчишки.
Серёжа и правда горел. Его пожирали взглядами. Димка смотрел с опаской, лёгким отвращением и огромным любопытством. Глаза Никиты кровожадно блестели. Тёма с научным интересом приценивался к рыбе, будто пытался рассчитать, какой силы будет достаточно, чтобы отделить гниющую голову от гниющего тела. Разноцветные глаза Лёхи беспокойно бегали от одного к другому. А Ян выглядел растерянным.
«Я не могу тягаться с ним в разговорах и знаниях», – решил Серёжа, – «но смелости у меня куда больше».
Он вонзил зубы в горячую, гнилую плоть. Голова оторвалась легко и просто.
«Глотать, чтобы не чувствовать вкуса».
Но Серёжа чувствовал его слишком хорошо. Неожиданно сладковатый, удушливый, смердящий, едкий, сырой, с примесью озера, металлической вкус крови.
Отвратительный, мерзкий, тошнотный, давящий, душащий, слизкий вкус.
«Я сейчас блевану», – подумал Серёжа в тот миг, когда гниющая голова оказалась в его желудке.
Но рвота боялась перебить собой другой, новый вкус. Серёжа ощутил его не языком, а всем телом сразу.