Осенние каникулы
- -
- 100%
- +
Я соображал и думал больной головой. Я не мог поверить и сначала был уверен, что Аня какая-то шизоидная вариация, что я сошёл с ума. Я начал опять бить себя, давать пощёчины, но Аня не пропадала, вначале с ужасом на меня смотрела, а потом крепко взяла меня за руку, прервав серию самоистязания.
– Хватит, ты и на вокзале себя бил! Ты себя зачем бьёшь, Серёжа?
– Я с ума потому что сошёл, и может быть, ты просто Марла Сингер, и я один тут с собой говорю.
Аня сама дала мне пощёчину, и я мало-помалу начал верить в то, что она на самом деле существует.
– Ну а что здесь такого? Разве люди не могут случайно встретиться, когда живут в одном городе? Да и тем более, ты почти целый день на вокзале был, знаешь, сколько людей мимо тебя прошли, и знакомые, наверное, тоже, – по мере разговора Аня горячилась, как я узнал потом, она на какое-то время сама разуверилась в том, что она на самом деле существует, и пыталась убедить в этом и себя тоже, – я домой успела заехать, вещи взять и ключ от квартиры, приехала, а ты до сих пор там. Поезд до Констов сегодня только один, а никуда в другое место ты бы не поехал, наверное. Ну, чего молчишь?
Когда она сказала «Консты», ровно один миллион мурашек пробежал по моему бренному телу. Так их называют только те, кто в них когда-то жил.
– Ну, вместе, стало быть, едем? – я задал ей этот вопрос, но проглотил слова и сказала не стало быть, а «сталабть». Аня рассмеялась.
– Стало быть, вместе! Ах, Серёжа, вспоминаю тебя, только ты такие слова мог говорить.
Кхм. Кхм. Это я так думал, в смысле, именно эти слова звучали внутри меня. В моём бедном сознании начинали формироваться всякие мысли, но это происходило куда медленнее, чем должно было.
– И ты из-за меня поехала за двести километров от дома, когда у тебя учёба? – я начал задавать адекватные вопросы, и даже слегка этому порадовался, значит, я до сих пор не потратил разум.
– Ну, как из-за тебя. Я вообще-то в этом месяце итак собиралась туда ехать. Да и мне кажется, что за тобой надо было присмотреть, очень ты выглядел…
– Не очень? – подсказал я.
– Совсем не очень. То ли злой, то ли грустный, как помешанный ходил, на тебя люди смотрели, ты не видел никого. Страшно было за тебя, и до сих пор страшно.
Я уставился на Аню.
– Я пил вчера. – вдруг признался я Ане.
– Да что ты говоришь? А я думала, целый день книжки читал.
– Нет, не читал. Давно уже ничего не читаю, пока только пишу.
– Ты пишешь? А, впрочем, я совсем не удивлена. Ты всегда должен был что-то писать. Я даже помню, помню, как ты в детстве мне стихи писал!
– Точно, писал же. Только забыл совсем.
– Как? Ты забыл? Я помню, наизусть помню вот эту строчку: «Февраль пробежался рубцом по зиме. Несколько шумно и несколько странно. Мечтаю увидеть, пускай и во тьме Девушку. Милую девушку Анну» – её милые, бледные щёки залились румянцем, и будь я писатель 19-го века, тут же бы сказал – чахотка, но я писатель 21 века, и поэтому ничего про это не скажу.
– Ты наизусть это помнишь?
– Ну, конечно, наизусть! Мне стихов после этого больше не писали. «Февраль прошёлся рубцом по зиме» – красиво. Ты от папы, наверное, своего такому научился. Это, кстати, ты написал в последнее лето…
– Да, теперь совсем вспомнил. Мне же папа тогда и помог. Вот эти вот «несколько» – это же полностью его слово, как будто в наследство мне отдал.
– Ужасно, что так вышло. Мне очень жаль. Но я так рада, что ты нашёл в себе силы после всего этого наконец-то туда поехать. Ты же там ещё не был после этого? Ну, я бы, наверное, это как-нибудь узнала.
– Не был, Аня, и вот сейчас еду, и не понимаю, потому что хочу туда, или потому, что решил, что в поездке можно приключения найти и дневник интересней станет. Господи, как же это плохо, какой я плохой человек! Я ужасный человек, Аня!
Я говорил с надрывом, Аня же спокойно, но внушительно мне отвечала:
– Никакой ты не плохой человек, Серёжа, просто с тобой случилось много плохого, а это не одно и то же. А то, что ты дневник пишешь, очень правильно, он тебе поможет со всем справиться, так будет легче всё пережить, если ты свои мысли напишешь. Ну, дашь ты мне свой дневник почитать?
– Дописать сначала надо, ведь так не выйдет ничего… а, впрочем, ладно, надо же в конце концов кому-то это посмотреть, я уже не понимаю, хорошо выходит или плохо. Давай-ка тебе какую-нибудь сцену прочитаю.
И я прочитал ей про то, как мы с Сашей будили Влада. Аня посмеялась.
– Хорошо, Серёжа, бодро очень получается, только, если всё так весело в дневнике, чего ты сейчас такой грустный?
– Я не знаю, Аня. Я думал, что буду писать, ввязываться во всякие приключение, что мне будет очень интересно, а по итогу, если опустить детали, я просто пью, начиная с пятницы.
– Ну вот и хватит, тебе, значит пить, и правильно, что к бабушке съездишь. Ты в городе чуть-чуть устал, надо же иногда в других местах бывать, от привычного отдыхать.
Я, конечно, многое ещё хотел ей сказать, но по итогу совершенно бессовестно расплакался. Аня больше не пыталась меня успокоить, просто обняла меня, пока я плакал. Пару раз я пытался ударить себя по лицу, но Аня крепко, на удивление крепко, держала мои руки.
– Прости, Аня, прости пожалуйста, что перестал тебе после всего писать, что не приезжал туда больше, а надо было, надо было с тобой быть, – я наконец-то успокоился.
– Да как же ты себя винишь? У тебя такое огромное горе случилось, это я должна была тебя искать, помогать, но у меня Серёжа, три года уже как бабушки не стало, дедушка после этого повеситься пытался, сейчас у тёти живёт. Надо было много-много учиться, чтобы в университет уйти, а когда поступила, совсем ничем кроме учёбы не занималась. Но я же звонила тебе на дни рождения, только ты пьяный всегда очень был, не помнишь, наверное.
– Не помню. Прости пожалуйста.
– Хватит извиняться! Ничего страшно, сейчас, вот вместе едем, и это очень-очень здорово. Ну, что ты Серёжа, улыбнись хотя бы. Много ли девушек за тобой в поезд запрыгнут, в конце концов?
– Никто, я думаю. Ты, Аня, просто золото.
– Ну вот, что-то говоришь хотя бы. Ну, давай теперь разговаривать, вся ночь впереди, давай, рассказывай, как у тебя жизнь.
Я начал говорить сначала сбивчиво, делая ненормально долгие паузы, но потом даже увлёкся рассказом, да и Аня очень внимательно слушала.
– А зря ты, Серёжа, в университет идти не хочешь. В мой, хотя бы. Ты там с людьми познакомишься замечательными, да и найдёшь себя точно. Петь ты отлично умеешь, это я хорошо помню, и сейчас вот, книгу пишешь. Поступил бы, Серёжа.
– Да разве я успею вот это вот это всё выучить, чтобы поступить? Я работать буду, мама же мне не поможет. Вот через полгода восемнадцать исполнится, квартиру буду снимать. А так – книгу напишу, и богатым стану.
– Это хорошо, – серьёзно сказала Аня, – что ты так в себя веришь. Но лучше бы ты, конечно, поступил. Образование никогда не сделает человеку хуже. Хотя, ладно, сам решай, тебе виднее, Серёжа.
– А что ты в Констах делаешь, когда приезжаешь? Одна там гуляешь?
– Да, Серёжа, одна. На могилу к бабушке хожу, на озеро…
– Озеро! А помнишь, как мы туда на Ивана Купала бегали, на чучела смотрели?
– Помню, конечно, мы тогда, кажется, поцеловались в первый раз.
– Точно! Ты уже тогда меня курить научила, и я очень хотел от чучела горящего сигарету подкурить – и подкурил. Эх, как жаль всё-таки, что мы так давно не виделись. Я, может, и на вокзалах тогда не засыпал бы один.
– Вдвоём бы засыпали тогда.
Сейчас Аня спит на своей кровати, пока я валяюсь на полу, где она мне постелила, и совсем не могу уснуть. Я измерял для интереса свой пульс, чтобы не просто образно сказать вам, что у меня сильно бьётся сердце, когда я на неё смотрю, а доказать фактический. Пульс, когда я смотрю, думаю, разговариваю с Аней – 93, когда мой пульс в норме – 72-78.
Теперь я понимаю, почему Аня настолько сводит меня с ума, а она именно это и делает, потому что я не могу сейчас уснуть, я ворочаюсь на полу в её квартире, я думаю о ней, кажется, у меня дрожит голос, когда я с ней говорю. Для меня она не совсем-то и человек. Дело в том, что я знаком с ней с самого детства, где-то лет в шесть мы понарошку поженились, я подарил ей кольцо из одуванчиков. Она на два года меня старше, всегда была (и, конечно, до сих пор), умнее меня, понимала больше, но никогда надо мной не смеялась.
Аня не человек – это чистый цветок, до которого не достала никакая грязь, а если достала – то была быстро смыта, а если и не была – то шла ей к лицу.
Аня не человек – это выведенный в реальный мир образ всех (решительно всех!) прекрасных женских персонажей мировой литературы, первобытного мифа и любых, совершенно любых сказаний.
Аня не человек – это совершенная красота, абсолютная, завершённая, способная свести с ума красота.
Аня не человек – это идея. Идея, которую оживила меня и дала ту самую пощёчину, которую я пытался дать себе сам. Всю дорогу мы говорили не то, чтобы о неважных вещах, мы говорили обо всём на свете и не могли наговориться, как будто до этого годами копили слова и темы, чтобы потом их разом произнести.
– А если бы одно слово до конца жизни могла говорить, какое бы выбрала?
– Что? – Аня опять смеялась. А я не мог поверить, что до сих пор не вспоминал о ней, забыл и даже не думал, потому что, когда девушка смеётся вот так – ничего, в целом, больше и не нужно, – одно слово? Я бы тогда совсем не выбирала. Вот ты лучше скажи, что страшнее – если мы во всей Вселенной одни, или если кто-то ещё есть во Вселенной, но мы этого не знаем?
– Наверное, я бы выбрал слово «папа». Папа, папа. Всегда бы это говорил, чтобы никогда его не забыть, мне почему-то кажется, что если не говорить слов, то всё забудешь. Одни. Было бы страшнее остаться одним.
– И я думаю, одним… ну, почему забывать? Ты бы слышал слова.
– А можно разве с интересом что-то слушать, если не можешь сказать тоже самое?
– Что? – теперь Аня смеялась сорок три секунды, а я девятнадцать.
Не поезд – ковёр-самолёт, не ехали – летели, не в Константиновичи – в вечность.
– Хорошо, какое бы одно чувство оставил, если все другие исчезли бы?
– Радость, конечно. Не грусть, в конце концов.
– Нам на психологии говорили, что есть семь базовых эмоции – положительных две, одну ты выбрал. А я бы себе оставила удивление. Представляешь, тебе ни страшно, ни весело, тебе или интересно, и ты удивлён, либо нет. И ищешь всю жизнь что-то новое, чтобы хотя бы что-то ощутить.
– Три главных качества, которые должны быть в людях?
– Ты, Серёжа, смешной. Ну, хорошо, допустим, честность, юмор, и что-нибудь, чего нет у других людей, какая-нибудь особенность. Вот у тебя эта особенность, какая?
– Я слова люблю. То есть, почти как людей. Я знаю их характеры, знаю, какой к ним подход нужен, чтобы и они тебя тоже любили. Вот, например, мои любимые: стало быть, значит, наверняка. Ты слышишь, как они звучат? Это же просто чудо. Язык часто создаёт во мне мысли, и мысли совершенно новые, а не мысли формируют слова.
Я бы отдал свою селезёнку (я, честно говоря, так и не понял, зачем она нужна), левую почку (живут же люди с одной) и все свои деньги за то, чтобы это старый поезд ехал всегда и никогда бы не довёз нас до Константиновичей. Но мне не с кем было заключить такую сделку, у меня не было знакомого дьявола в баре, поэтому непонятная селезёнка, левая почка (я решил, что если и отдавать почку, то непременно левую, не правую же, в конце концов) и мои 40 рублей 28 копеек остались при мне, а мы приехали в деревню.
Темно, и совсем ничего не видно.
– Аня, я не хочу, чтобы ты про меня плохо подумала, но бабушка сейчас спит, она, наверное, очень испугается, если сейчас меня увидит. Я могу одну ночь остаться у тебя?
Аня совершенно серьёзно кивнула.
Мы пошли к Ане домой.
И да, дорогой дневник, я влюбился.
Среда
Мы решили спать ровно до девяти утра, то есть где-то три часа. По итогу, я совсем не заснул, а просто лежал с закрытыми глазами, пока Аня (предположительно) спала на своей кровати.
Вот в эти три часа стало очень страшно. Утром было плохо, вечером стало хорошо. А что ночью? Ночью стало очень страшно.
Я боялся, что будет дальше. До этого было всё понятно, я действовал инстинктивно, не отдавая себе точного отчёта в происходящем. К тому же, я до конца не верил в то, что это происходит на самом деле. Зачем-то я попросился к ней, хотя мог прийти к бабушке, и ничего страшного не было бы. Зачем-то она меня впустила, постелила на полу, и дала пачку мармеладок. Аня помнила, что я очень люблю мармеладки. И откуда они у неё взялись?
Идя домой, мы больше не могли говорить непринуждённо обо всякой ерунде. Потому что пока мы ехали в поезде – всё казалось далёким, ничего не надо было решать, как только мы вышли – сразу появились насущные вопросы. К тому же, я очень давно не спал как следует, Аня, наверное, тоже.
Перед сном мы вышли на балкон покурить, поэтому, как только я лёг, сразу начал громко кашлять и не мог остановиться. Было ужасно стыдно перед Аней.
Но вот теперь, когда будильник зазвенит примерно через час, мне стало очень страшно. Я сам не до конца понимаю, почему. Неужели я так привык к грязи и чему-то нехорошему, что одна-единственная девушка, которая отнеслась ко мне хорошо, теперь вызывает у меня страх и чувство, что что-то идёт не так?
Но какая она красивая!
Звенит будильник. Неестественно быстро я просыпаюсь, она делает тоже самое. Значит, и она не уснула в это время.
Аня предлагает чай. Но чая не оказалось, и мы просто попили воды.
Сидели за столом и пили воду из стаканов, потому что не было чая.
– Аня, давай вечером спишемся, я пока к бабушке всё-таки пойду, спасибо тебе большое, что оставила переночевать, за воду спасибо…
– Да-да, Серёжа, отличная вода, я тоже так думаю. Хорошо! Погуляем вечером, а я пока на кладбище схожу, цветы поменяю.
– Здорово, хорошо, я тогда пойду.
Здорово. Я это правда сказал.
Нужно вам описывать её квартиру? Вот и я думаю, что не стоит. Тем более, я ничего не запомнил.
Я невероятно быстро запрыгнул в кроссовки.
– Ну, до встречи, Серёжа, – Аня обняла меня на прощание, я задрожал в её руках.
Я вышел из серой трёхэтажки. Да, квартира Ани находилась в так называемом block of flats, или, как говорят у нас «трёхэтажки». Ворд решил выделить это слово красным. Это он оттого, что жизни не видал.
Бабушка жила в небольшом деревенском доме. Прежде чем пойти к ней, я зашёл в один из трёх магазинов в Константиновичах. Люди на меня как-то странно смотрели, даже останавливались, пристально на меня поглядывая. Кто-то здоровался. В основном в магазине были взрослые люди, в основном брали водку. Я взял коньяк за пятьдесят три рубля. Кассирша с недоверием на меня посмотрела (зачем брать один коньяк за 50 рублей, если можно взять пять бутылок водки), затем я попросил пачку сигарет, и был таков. Всё это мне продали, не спросив паспорт. Может, я и не выглядел на тот возраст, когда паспорт спрашивать определённо не стоит, скорее всего я просто имел вид человека, которому непременно надо вот это вот всё. Так, впрочем, выглядели все, кого я успел встретить по пути.
Вышел на улицу и занялся своим любимым делом – курением. Покурил и опять разразился страшным кашлем, что мне совершенно не понравилось. Кажется, я сплюнул кровью.
Давно ничего не ел, не считая воды, так любезно предложенной Аней. Я даже немного испугался, когда, кашляя, не мог остановиться. Выкашляв по крайней мере душу, я пошел к бабушке.
Всё серое, только заборы выкрашены во всякие цвета, но лучше бы и они были серыми. Почти никого нет.
Дом бабушки. Небольшой зелёный домик. Я открыл калитку и зашёл на участок. Подошёл к двери, открыл её. Через прихожую, на кухню – бабушка именно там. Смотрит телевизор и чистит картошку.
– Ба! Серёжка приехал! Ай-ё! Ходи, поцелую! – бабушка вся светилась, бабушка плакала, и бабушка была рада меня видеть – а когда ты приехал, внучек?
– Сегодня, бабуль, вот только что, – не стоит бабушке знать о моих вчерашних приключениях.
– Сегодня? Ну, добро, Серёжка. Ты пока иди мойся, с дороги ж только! Ай, дай ещё поцелую, как я рада! Столько годков не приезжал, а тут приехал! Как я рада! – бабушка опять меня поцеловала, я её тоже.
– Бабуль, я тут кое-что привёз тебе.
Я достал бутылку коньяка и поставил на стол.
Бабушка рассмеялась.
– Ой, ну спасибо, спасибо внуча, только он ж дорогой, небось! Откуда у тебя такие гроши большие теперь?
– Так я же, бабушка, играю до сих пор, – я постучал по чехлу с гитарой, висевшему у меня за спиной.
– А-а-а, ну, добро, добро. Всё, иди пока мойся, отдохни с дороги, я пока есть наварю. Голодный же?
– Очень голодный, бабушка.
И действительно, я уже даже не чувствовал боль в животе, я просто перестал чувствовать живот, а после того, как покурил, стал ходить, слегка пошатываясь – кружилась голова.
Бабушка страдальчески покачала головой. Внук не должен быть голодным. Это страшное преступление.
Я во всём послушал бабушку – пошёл в ванную (а у бабушки была дома ванная), помылся, переоделся, и зашёл в комнату, где вырос мой папа.
В восьмом классе нас водили в музей одного поэта, и комната отца во много напоминало то место. На стене висел большой портрет папы с молодости (ещё чёрно-белый), на полке в рамке стояла фотография с ним. Часы остановились, бабушка их выключила в тот самый день. На полке лежали папки с его стихотворениями. В комнате было чисто. Видно, что бабушка здесь убиралась, но ничего не трогала. Я открыл маленькую книжку, сборник стихов папы. Все его стихи я знал наизусть, мне попался вот этот:
И без молнии гром вдруг заглохнет,
И в безмолвии плачет земля,
Вспоминаю себя с четырёх лет,
А забыть я хотел бы с нуля.
Стало совсем грустно. Я услышал, как сзади всхлипывает бабушка.
– Ай, Сашка, Сашка, какой ты молодой был, ай! – бабушка тотчас же перекрестилась, успокоилась, и добавила: – ну, Серёжка, ты тут свае сумки кидай, поживёшь в отцовском покое, тут чиста, я каждую неделю тут прибираюсь…
– Спасибо тебе большое, бабуля, – я подошёл и поцеловал бабушку.
– Ну, всё, идём есть! А какой ты худой, какой худой!
Мы пришли на кухню. Я понятия не имею, как, но бабушка успела сварить картошку и в данную минуту пекла блины.
Я сел за стол и впервые за долгое-долгое время нормально пообедал. Я вообще-то не люблю есть, стараюсь есть самую малость, потому что, если много ешь – хочешь спать, а если спишь – ничего не успеваешь сделать.
Но сейчас я не мог не уважить бабушку и ел до победного состояния, когда тяжело двигаться. Всё это время бабушка, с удивительной для её возраста расторопностью пекла блины, и постоянно говорила.
– Ну, как ты Серёжа там живёшь? Мамка как?
– Да никак, бабушка. Как всегда.
– Ай-ай-ай, бедная Танька, совсем с ума сошла, и о сыночке своём не заботится, да разве можно так! Она же так рассердилась на меня тогда, больше не разговаривала со мной, да тебя не привозила. Ну, как я рада, что ты сейчас приехал!
Мы и дальше в таком же духе разговаривали с бабушкой, не до конца друг друга понимая. В конце концов она достала коньяк, налила нам в рюмки, и мы наконец-то друг друга поняли.
– Ну, пойди теперь поспи, вижу, какой ты усталый, а я пока по хозяйству тут поработаю.
И опять-таки, бабушка совершенно точно угадала мои желания, я пошёл в комнату отца, и наконец-то, впервые за долгое время, уснул.
Я крепко спал, мне ничего не снилось, и поэтому настроение не ухудшилось. Но когда я проснулся – я был в шоке, я совсем забыл, где я и что делаю, почему я нахожусь здесь, я не мог понять, что это за комната, и мне опять стало страшно. Очень медленно я стал всё вспоминать и приходил в себя. Я увидел свой телефон, который заряжался в другом конце комната. Шторы я занавесил, на улице было темно. Я лёг спать где-то в 11 утра, сколько же сейчас было времени, как вы думаете?
Всё правильно, мои любимые 16:23.
Я уселся на край кровати и прислушался к разговору. Кроме бабушки, на кухне сидела какая-то её подруга. Вероятнее всего, беседа велась на старославянском, мне трудно было что-то разобрать, но говорили (само собой) про меня. Подруга бабушки что-то ещё говорила про «Аньку» – это, надо думать, Аня. По тону было совершенно невозможно понять, довольны ли бабушки предметом разговора, или не совсем. Они общались на своей собственной частоте, и я их решительно не понимал.
Я оделся: нужно было выходить на свет, искать Аню.
На кухне, как оказалось, бабушки не только общались, но и пили коньяк. По всей видимости, для бабушки это большая редкость и значительное событие, пить вот такой алкоголь. Надо думать, её собеседница-собутыльница была наиболее приближённой к моей бабушки, раз бабушка допустила её к такому таинству.
Лица обеих пожилых дам были совершенно красного цвета, в особенности носы. Они резко на меня повернулись. Начала говорить бабушка, её подруга всё это время смотрела на меня, непонятно улыбаясь.
– А ты один приехал сюда, Серёжка? – вдруг спросила бабушка, хотя, судя по всему, уже понимала, что не один.
– Один, конечно, бабуль, а что такое?
– А ты не с Анькой вместе был? Вот Тома её сегодня видела, – бабушка кивнула в сторону её подруги, та довольна махнула головой, – Анька с кладбища шла, и курила ещё. Девка, і курит! Ты представляешь себе, внучек, как это девка может курить?
– Ужас, бабушка, просто кошмар какой-то.
– Ай-ёй, нашёлся мне, герой, ты ж сам куришь, от тебя сигаретами за километр несёт! Не кури, внучек, ещё привыкнешь, ой не кури!
Причитая, бабушка вдруг пустила слезу, её подруга, держась рукой за руку, начала беспрерывно кивать. Я не знаю, усиливала она таким образом речь бабушки, или у неё был какой-то тик. Быть может, ни то и ни другое, а возможно, и всё вместе.
– Все мужики, кто курил, молодыми померли! А с Анькой ты не ходи, она девка нехорошая, эта вся семья ихняя такая!
Бабушки выпили ещё коньяка.
Но слушать это я больше не хотел, потому и пошёл из дома. Бабушки цокнули, насколько я слышал, одновременно.
Город (или деревню, это вопрос чисто философский) мне описывать нечего, уедете сами за сто километров от столицы, и всё увидите. Самое главное, так это то, что жизни тут никакой не чувствовалось, всё казалось или неподвижным, или мёртвым.
Я позвонил в дверь Ани. Ладони мои вспотели, это я вам точно говорю.
Аня открыла дверь и пригласила попить уже настоящего чая.
Как бы вам это сказать – мне очень хотелось поскорее выйти на улицу, потому что в её доме я чувствовал, что что-то мешает мне говорить, была некоторая неловкость, и я хотел уйти с ней гулять.
Аня тоже не была разговорчива. Она поставила кипятиться чайник, взяла две кружки, а потом просто стояла и ничего не говорила. Наконец, она позвала меня на балкон – покурить, и как только мы туда вышли, сразу стало легче, понятнее и проще.
– Нехорошо мне дома, Серёжа. Вроде, и времени много прошло, а грустно как-то здесь.
– Давай не будем чай пить, Аня. Пойдём лучше сразу на улицу.
– Да, хорошо, я рада, что ты сам предложил, но мне же нужно было тебя угостить чаем.
– Зачем?
– Ну, всегда так у нас делают, нельзя гостя без чая оставить.
– Пойдём докажем, что можно, а иногда и нужно. Видимо, пока не пришло наше время пить чай вместе.
Мы докурили и вышли на улицу, и несмотря на то, что стало уже почти темно, а на улице делать было решительно нечего – на свежем воздухе мы повеселели и разговорились.
Не то, чтобы квартира Ани была как-то ужасно неприятна, просто она была пустой, видимо заброшенной, и там с какой-то невероятной громкостью тикали настенные часы. Ещё вчера ночью я их заметил, и, может быть, именно благодаря им так и не заснул. Ко многому человек может привыкнуть, но к такому громкому так тиканью – никогда.
Решили идти в парк, и ровно по следующей причине – в Константиновичах два места, куда можно идти при любой погоде – это озеро и парк, но для озера сегодня было уже поздно.
Дорогой нам встретилось конских размеров поле – с густыми кустарниками в нём. Именно здесь мы провели чудесные летние часы, строя шалаши.
– А помнишь, как Олег здесь в шалаш зачем-то песка со стройки натаскал, весь пол засыпал, невозможно было сидеть, помнишь, Серёжа?
О да, я слишком хорошо это помню.
– А потом мы ушли из нашего шалаша, взбунтовались, я, ты, и кто ещё? Забыл!
– Димка, по-моему.
– Или Женька? Но неважно – ты помнишь какой мы тогда шалаш втроём построили?
– Помню, Серёжа, а ещё помню, как ты тогда высушивал в шалаше на солнце листья какие-то – самокрутки хотел сделать.
Тут Аня рассмеялась.