С войной не шутят

Пулемет ударил вновь, на этот раз очередь была длиннее, прицельнее, пылевые светящиеся столбики взбились у самых ног налетчиков.

Старший из прибывших «быков» – человек с хриплым голосом, бригадир, вскинул руку с зажатым в ней пистолетом, трижды выстрелил, целясь в прожектор и все три раза промазал. Пулемет загавкал опять.

– Он нам все машины покрошит! – закричал кто-то, давясь собственным криком, испугом, воздухом, будто плохой едой. – Уходить надо!

– Уходим! – незамедлительно скомандовал бригадир. Пообещал с угрозой: – Но еще вернемся!

Налетчики торопливо попрыгали в машины: пулемет – штука серьезная, если начнет сечь – капусту из них нарубит запросто. Напороться на такую грозную дуру они не рассчитывали. Джипы взревели моторами и один за другим понеслись со двора. Из окна последней машины был выброшен отнятый автомат.

Через полчаса на своей старенькой «Волге» приехал комбриг Папугин. Походил по слабоосвещенной территории базы, задумчиво похмыкал в кулак.

– Ладно, – наконец сказал он. – Все это мы восстановим. Потери наши невелики.

Поднялся наверх, на второй этаж, где находился дежурный – старший лейтенант Чубаров. Его сторожевик стоял пока в затоне – не было горючего, да и главный двигатель «семьсот одиннадцатого» требовал переборки. Папугин выслушал доклад и брюзгливо зашевелил ртом:

– Ты чего же такую стрельбу поднял? Да еще из пулемета! Разве телефона нет, чтобы вызвать подмогу из милиции?

– Телефон обрезан, товарищ капитан первого ранга.

Папугин невольно крякнул.

– А радио на что?

– Выход по радио у нас только на корабли.

– Разве в милицейскую волну мы не можем вклиниться?

– Нет. Мы не знаем их частот.

– Надо договориться с управлением внутренних дел…

– Они свои частоты меняют едва ли не каждый день. Бандиты пеленгуют милицейские каналы, поэтому смена там происходит на каждой «утренней линейке».

Комбриг снова крякнул.

– На израсходованные патроны составь, Игорь, акт, – сказал комбриг. С Чубаровым он был на «ты» и по имени: хорошо знал его отца, также капитана первого ранга, умершего несколько лет назад в Баку. – Списать их надо по всей форме.

– Есть составить акт на израсходованные патроны! – Чубаров весело вскинул руку к козырьку.

– Этот Оганесов нас в покое, похоже, не думает оставлять. Поступить с ним так же, как он поступил с нами? – Папугин озадаченно зашевелил губами. – С бандитами по-бандитски? Никто нас не поймет.

– А если разобраться с ними втихую?

– Тоже не пойдет. Но что-то придумать надо…

Рафик с экипажем из двух человек – капитан-лейтенанта Мослакова и мичмана Овчинникова – продолжал нестись на юг. Под колесами повизгивала дорога, жаркий ветер, врывавшийся в окна, обваривал щеки. Часа через два, на Дону, решили устроить рачий обед.

– Главное сейчас, дядя Ваня, найти какой-нибудь скромный сельский магазинчик, где продается дешевое холодное пиво, – Мослаков оторвал руки от руля, хлопнул ладонью о ладонь. – Ах, какая восхитительная вещь – раки с пивом. Это же явление! Диво природы! Жаль только, в русской литературе ракам отведено слишком мало места.

– Паша, мне, честно говоря, как-то все равно, много места или мало.

– Не скажи, дядя Ваня!

– Мне больше по душе, Паша, вкус самих раков и пива, чем вкус отечественных литпроизведений… Литр-произведений. Извини меня, старого дурака, за умственный примитивизм.

Мослаков не обратил на признание мичмана никакого внимания.

– Жалко мы до моей родной деревеньки не дотянули. Вот там бы мы пообедали славно. И молока парного испили бы. В мою бытность в здешней деревне, когда я был вот таким вот, – Мослаков оторвал от руля одну руку и притиснул ее к полу, – парное молоко днем привозили в деревню прямо с пастбища. У нас были коровы-симменталки, они доились три раза на день и молока каждый раз давали по ведру.

Проселки делались все пыльнее и уже, погода – все жарче.

– Дон здесь, насколько я помню, совсем рядом. Где-то в кустах прячется, – произнес Мослаков жалобно. – Посмотри-ка там по карте, дядя Ваня.

Мичман взял на себя роль штурмана и теперь время от времени доставал из бардачка карту и поглядывал на нее с видом опытного полководца, нисколько ни боясь заблудиться.

– Скоро, Паша. Терпи.

Дорога пошла в гору. Подъем был длинный, ровный, скучный. Ни одного деревца, за которым можно было бы спрятаться, ни одной тени. После десятиминутного подъема последовал спуск – такой же длинный и нудный, как подъем. Ногу с педали тормоза снимать было нельзя – понесет.

Мослаков ощущал, что не только снаружи, но и внутри становится жарко: с нами всегда происходит нечто подобное, когда мы подъезжаем к родным местам.

Впрочем, до родных мест Мослакова было еще далеко – километров сто.

Перед тем как попасть в родные пенаты капитан-лейтенанта, они еще сумеют омыть свои чресла в тихом Дону. Невольная улыбка расплылась по лицу Мослакова.

В конце пологого спуска поблескивала своими небольшими неподвижными омутцами речушка, через речушку был перекинут неширокий деревянный мост – две машины на нем разъехаться не могли. Запас имелся только в длину, на случай половодья, когда вода делается бешеной, залезает даже на закраины оврагов и макушки бугров. За мостом в жаре затихла сонная деревня. От крыш домов поднималось струистое дыхание.

– Не твоя ли это деревня, Паш? – спросил мичман.

– Нет. Но скоро будет моя.

Мост был перекрыт: стоял кран с опущенной стрелой – впрочем, стрела была опущена с заделом, рафик во всяком случае, мог проскочить под ней. Рядом с автокраном, прочно впаявшись ногами в дорогу, стояли три дюжих молодца и с нескрываемым интересом смотрели на приближающуюся машину.

– Приготовься, дядя Ваня, – предупредил Мослаков мичмана. – На всякий случай.

– Я готов, Пашок, – тихо отозвался тот. – Как ты думаешь, что это?

– Обыкновенный деревенский рэкет. Суверенитета малость хлебнули людишки и отравились.

– Что, драка будет?

– Не знаю. Знаю одно, дядя Ваня, – будем прорываться.

Рафик мягко подкатил к «крестьянской заставе».

Мослаков мельком глянул на лица трех разбойников и будто бы сфотографировал их – в мозгу они теперь будут сидеть прочно, на любой очной ставке даже через два года он узнает их. Самый опасный и самый приметный из тройки – тот, что, засунув руки в карманы дешевеньких спортивных штанов, украшенных лампасами, стоял посредине: рыжий, с блестящими зубами из нержавейки, с потным маленьким носиком и угрюмыми, неопределенного цвета глазами, плотно, как два штыря, всаженными в череп. Те, что стояли по бокам от рыжего, особой опасности не представляли. Это были подмастерья.

Рыжий тем временем совершил некое театральное действие, которое незамедлительно произвели и оба его напарника: вытащил из карманов руки и шагнул в сторону. Позади него оказался огромный, будто столб, врытый в землю, лом. Рыжий стоял, прислонившись к нему спиной, как к столбу.

Хоть и не был рыжий гигантом, но справился он с ломом легко – играючи, будто щепку, выдернул его и всадил в землю перед собой. Картинно оперся на лом.

Потом положил на него один кулак, сверху пристроил другой, а еще выше водрузил свой подбородок – получилась этакая сложная строительная конструкция.

Капитан-лейтенант высунул голову из кабины рафика, встретился глазами с рыжим.

– Что, ребята, здесь мы не проедем?

Рыжий качнул головой:

– Не проедете.

– А в обход?

– И в обход не проедете.

В это время с горки, от домов, к рафику уже побежал народ. Минут через пять эти люди будут здесь, начнут разбирать машину на гайки, на заклепки, на железный лом. Мослаков посмотрел в ту сторону и вздохнул:

– Может, вам водки дать? На всю деревню? Или откупного заплатить?

Рыжий оживился, оторвал подбородок от лома:

– Давай водку!

– Иди сюда! – позвал его Мослаков.

Поддернув штаны и ухмыльнувшись довольно, рыжий подошел, засунул голову в кабину. Из кабины черным немигающим зрачком на него смотрело дуло пистолета, который держал в руке мичман.

– Такой водки мы можем найти на всю вашу суверенную деревню, – сказал Мослаков. – На всех жителей. До единого.

В глотке у рыжего что-то громко булькнуло.

– Не надо, – с трудом проговорил он.

– Ить ты… Что же ты, кореш, так быстро меняешь свою точку зрения и отказываешься от бакшиша? Таможня тебе этого не простит, – Мослаков усмехнулся, достал свой пистолет, выбил из него обойму.

– Не надо, – моляще проговорил рыжий, задышал хрипло, с перебоями.

Мослаков выколупнул из обоймы один патрон, верхний – новенький, нарядный, протянул его рыжему:

– Держи, приятель! Проделай в этом патроне дырочку и повесь себе на шею. Вместо амулета. Эта пуля была твоя. Понял?

Рыжий с громким всхлипом втянул в себя воздух. Он неотрывно, не мигая, будто загипнотизированный, смотрел на пистолет, губы у него задрожали, в маленьких глазах возник страх.

– А теперь пошел вон! – скомандовал ему Мослаков, и рыжий, продолжая пришлепывать дрожащими губами, отвалился от рафика, беззвучно соскользнул в сторону и побежал, взбивая сандалетами облака пыли – прочь, прочь, прочь от этих страшных людей!

Мослаков резво взял с места, из-под колес машины с грохотом полетела щебенка. Парни с ломами, увидев, с каким проворством шарахнулся от рафика их предводитель, поняли, что для этого есть основания, и поспешно отступили в сторону.

Через пять минут деревня осталась позади.

– Как она хоть называется, эта латифундия, дядя Ваня? – Мослаков стер со лба пот. – Не обратил внимания на вывеску?

– А у нее и вывески-то нет.

– Вот так всегда. Как только за разбой принимаются, так фамилий своих начинают стыдиться. Хлебнула деревня суверенитета и захмелела, бедная, – Мослаков зло покрутил головой. – Ну и ну! Неумытая Россия!

Мичман невольно крякнул: лично он воздерживался от таких определений.

– Это не я придумал, – сказал Мослаков, – это классик. С него и спрос.

– Воинственная деревня! – мичман крякнул вновь. – Давно не видел таких остолопов. А все дело в двух-трех дураках типа этого рыжего. Его надо было бы пристрелить – и все. Деревня сразу бы стала иной.

– А вот насчет пристрелить – нельзя. Только по решению суда.

– А вот, а вот… – недовольно проворчал мичман, – так мы и свалимся в преисподнюю. Вместе с этим навозом.

Следующая деревня была чистенькой, мирной, будто бы из другого мира, народ в ней жил добродушный, бабульки с приветливыми лицами кивали со скамеечек – тут было принято обязательно здороваться с незнакомыми людьми. По дороге бродили дородные индюки и тоже кивали, Мослаков расслабился, на взгорке остановил рафик. Выпрыгнул из него и сладко, с хрустом потянулся, похлопал ладонью по рту:

– Не выспались мы с тобою, дядя Ваня!

Вдруг в поле зрения ему попало невысокое деревянное здание, выкрашенное голубой краской, с белыми наличниками на окнах. Над входом светилась яркая жестяная вывеска.

– Ма-га-зин, – вслух прочитал Мослаков и вприпрыжку, словно бы вспомнив собственное детство, бросился к нему.

В магазине – вещь совершенно невероятная по деревенским понятиям – было пиво.

– «Жигулевское»! – восторженно выдохнул Паша и одарил продавщицу самой лучшей из своих улыбок.

Та, курносенькая, конопатая, милая, даже глаза от этой яркой улыбки потупила.

– И без всяких талонов? – не веря спросил Мослаков.

– Без всяких талонов, – подтвердила продавщица.

– Бери сколько хочешь?

– Бери сколько хочешь.

– Мама мия! А мы тут проезжали мимо одного села, так там даже одеколон продают по талонам и только в определенное время. На дверях магазина висит объявление: «Продажа одеколона питьевого – с двух часов».

– Глупость какая!

– Я тоже так полагаю.

Продавщица кокетливо стрельнула глазами в Пашину сторону. Мослаков сделал вид, что этого разящего выстрела не заметил.

– И холодное пиво тоже есть?

– В меру холодное, – ответила продавщица, – не из холодильника, а так… из темного угла. Но в том, что оно не горячее, – ручаюсь!

Паша не выдержал, вкусно почмокал губами.

– Вы не представляете, какое вы солнышко! Десять бутылок, пожалуйста! Похолоднее! И буханку хлеба в довесок.

Так все деньги, заработанные на подвозе пассажиров, на пиво с хлебом и ушли.

– Эх, на колбасу не хватило! – мичман понурился.

– Дядя Ваня, не журись. Будет кое-что и почище колбасы. Соль у нас есть?

– Есть.

– Знаешь, как это вкусно – навернуть черняшечку с солью и запить пивом… А?

– Знаю. Только не забывай, Паша, у нас еще в машине ведро раков парится, – сказал мичман, когда они вышли из магазина.

– Раки – это дело серьезное. – Голос у Мослакова сделался озабоченным. – Чувствую, до моей родной деревни мы их не довезем. Дай-ка мне карту, дядя Ваня.

Напевая что-то веселое, капитан-лейтенант поводил пальцем по карте и объявил:

– До Дона примерно двадцать километров. Там мы и сделаем привал, переждем жару. А в деревню мою мы поедем вечером, по холодку. Ночью подъедем к Волгограду. Завтра во второй половине дня будем в Астрахани.

– Тьфу, тьфу, тьфу! – мичман огляделся в поисках деревяшки, но ничего деревянного не нашел и постучал себя пальцем по голове. – Не загадывай, Пашок!

Воздух у Дона, в низине, был совсем раскаленным, в нем, казалось, плавилось все – и вода, и рыба, и воздух, и края горячих берегов. Мир походил на одну огромную домну.

Мослаков привычно подогнал машину к самой воде – едва радиатором в нее не залез, сдернул с ног кроссовки и, как был, в джинсах, в футболке, прыгнул в воду, погрузился в нее с головой, вынырнул и застонал от удовольствия.

Он все умел делать заразительно, капитан-лейтенант Мослаков – умел заразительно смеяться, заразительно купаться, заразительно есть, заразительно танцевать, заразительно петь. Мичман даже заерзал на горячем сиденье от нетерпения – так ему захотелось в воду.

В конце концов он не выдержал и, не дождавшись Мослакова, нарушил воинскую инструкцию: скинул с себя одежду и голяком, мелькая незагорелыми ягодицами, бросился в Дон. Поплыл.

– Улю-лю-лю-лю! – восторженно прокричал ему вслед Мослаков.

У крика даже не было привычного эха, оно растворилось в воздухе. Крик был, как человек без тени в солнечный день, без отзвука, жаркая пелена воздуха лишь дрогнула на несколько мгновений, словно бы собиралась вознестись к небу, и затихла: жару эту не то чтобы эхом или криком, ее пушкой было не пробить. Мослаков окунулся еще несколько раз, выплыл на мель и, вытряхивая из ушей воду, нехотя побрел к берегу. Покидать Дон, его струи не хотелось.

На берегу он с трудом стащил с себя тяжелые, ставшие железными, негнущимися джинсы, выжал их, потом стянул футболку, также выжал и развесил одежду по кустам. Через десять минут будут готовы.

Вот такая жара вызвездилась ныне в России. Не российская жара, а африканская. Красноперые попугаи только на ветках кустов не сидят, да крокодилов в Дону нет, а так все есть.

Впрочем, если приглядеться, можно отыскать гадов не менее опасных, чем крокодилы. В десяти метрах от рафика, на выгоревшем песчаном приплеске в крупный серый клубок свернулась змея. Мослаков заметил змею с опозданием, вздрогнул от неожиданности – здоровая дура! Если попытаться ее шугануть – обозлится. Палить из пистолета – глупо.

Он поспешно отступил от змеи и поднялся на взгорок посмотреть, виден ли автомобиль с дороги? Не виден. Скрыт густыми, посеревшими от жары лозинками. Сбоку, если совершить проброс по берегу, тоже не виден, рассмотреть можно только с воды, с баржи-самоходки, с катера. Но пуста река. С одной стороны, жарко плавать-то, а с другой – горючего у народа, у хозяйств крестьянских и городских нет, будто бы живем не в нефтедобывающей стране, а в какой-нибудь Сьерра-Леоне, где, кроме кокосов, ничего нет и автомобили стараются заправлять маслом, выжатым из кокосовых орехов.

– Улю-лю-лю-лю! – запоздало отозвался с реки мичман. Он рассекал тяжелую медленную воду, будто упрямый буксир, только белые пенные усы тянулись за ним – такой след оставляет настоящий корабль.

– Улю-лю-лю-лю! – отозвался Мослаков на крик дяди Вани, зашел с другого бока проверить, надежно ли укрыт кустами боевой конь рафик. Осмотром остался доволен и, подобрав с земли спекшуюся, тяжелую, словно бы она побывала в печи, песчаную глутку, швырнул ее в змею.

Та вскинулась недовольно, зашипела по-гусиному и вновь улеглась на прожаренную солнцем плешку. Мослаков швырнул в нее вторую глутку, потом третью – змея все не хотела уползать, нравилось ей это место.

Через десять минут мичман, фыркая, прикрывая одной рукой срамное место, другой похлопывая по уху, выбрался на берег, загудел, будто паровоз, вырвавшийся из зоны бедствия:

– У-у-у, отвел душу-у-у… Погасил пожар!

– За работу, дядя Ваня! Готовь костер! – Мослаков достал из рафика ведро с раками, принюхался. Нет, раки не завоняли, некоторые даже были живы, скреблись костяными клешнявками по железу, вздыхали шумно. – И поаккуратнее будь, – предупредил Мослаков мичмана, – тут змея под ногами путается.

– Пусть путается, – спокойно произнес мичман, – попадется на глаза, я из нее, как из колбасы, кругляшей нарежу и шашлык испеку.

Мослаков опять прыгнул в воду, проплыл несколько метров в глубине с открытыми глазами, засек несколько вертких теней – в Дону было много рыбы; загораясь охотничьим азартом, он изогнулся и стремительно ушел вниз, ко дну.

Дно на середине Дона было илистым. Мослаков подумал: а ведь можно сподобиться и насадить стерлядку на кукан.

Он пробкой вылетел на поверхность реки, выбил изо рта и ноздрей теплую, чуть попахивающую землей и еще чем-то непонятным, воду, снова нырнул. Боком проскользил по мягкому дну, пошарил по нему руками, выдрал несколько корешков, проплыл десяток метров под водой и снова устремился наверх.

Помотал головой, отцикнул от себя длинную серебряную струйку и нырнул в третий раз. Солнце доставало и сюда, освещая глубину, – мутное, зеленоватое, далекое, растворявшее в своем свете все предметы, попадавшиеся ему на пути, – края ям, коряги, оглаженные илом валуны.

«Есть в этом что-то плутовское, – невольно отметил Мослаков. – Впрочем, это не солнце виновато, это вода».

Неожиданно вспомнилась девушка, с которой он познакомился сегодня утром, и у Мослакова сладко заныло сердце. Странные вещи происходят с человеком, когда он влюбляется. От сладкого нытья у Мослакова даже заломило ключицы, в горле возник комок, он изогнулся рыбой, несколько метров проскользил над дном и вдруг в зеленоватой мути увидел изящный акулий хвост.

У стерляди хвост – резко очерченный, с далеко откинутым назад верхним пером, точь-в-точь, как у акулы, – и Мослаков мигом забыл о девушке.

Водится в Дону еще сладкая рыба стерлядь, водится!

Он теперь знал, как можно добыть эту рыбу, знал. Внутри возникло что-то ликующее, победное, горячее, он едва не наглотался воды от жаркого восторга, захватившего его. Заторопился: «Счас… счас я тя словлю. Ах ты, моя милая!..»

Через десять минут он выволок на берег сильную, яростно трепыхавшуюся рыбину.

Увидев Пашину добычу, мичман заплясал от радости, звучно заприхлопывал ладонями по животу.

– Из этой изящной дамочки мы такую уху спроворим, что все московские ресторации позавидуют. Меню получится монаршье. Как при дворе великого князя Московского. Или английской королевы Елизаветы… На первое – уха из стерляди, на второе – печеные раки…

– На третье – пиво, – добавил Мослаков, – ты определи, дядь Вань, бутылочки в воду, не то они на воздухе, в машине, вскипят…

– Обижаешь, Пашок. Уже поставил. У меня насчет сообразиловки дело никогда не засыхало. Каждый день поливаю дерево.

– Только английские короли и королевы, дядя Ваня, уху не едят. Они даже не знают, что это такое.

– Ну! – не поверил мичман. – Такую вкусноту и не едят?

– Нет такого блюда на Западе, как уха, хоть тресни! Сам удивляюсь, почему нет, – Мослаков выбрался на берег, кинул рыбину к ногам мичмана.

Стерлядь, глотнув жаркого воздуха, изогнулась кольцом, хлопнула акульим пером по песку, разбрызгивая его мелкой мукой во все стороны, хлопнула снова, мичман любовно подхватил рыбину с земли.

– Ах ты, красавица… красавица! – Он чмокнул ее в длинное холодное рыльце. – Красавица. Ты даже не представляешь, как вовремя ты подоспела к нашему столу!

У ног мичмана уже пофыркивал, стрелял сизым дымком костер, по обе стороны от пламени были воткнуты в землю две рогульки для варева – проворный дядя Ваня успел сделать и это, он нисколько не сомневался, что уха будет обязательно: если не стерлядь, то Мослаков достанет из норы голавля или на кукане приволочет десяток плотвиц с ершами, если не это, то что-нибудь еще – окуней, щук-травянок, разопревших от жары судачков…

Капитан-лейтенант выпрыгнул на песок и повалился рядом с рыбой, никак не желающей смириться со своей долей – стерлядь продолжала рисовать на берегу кольца, лупила хвостом так, что пыль и камешки залетали даже на крышу рафика.

Мичман быстро утихомирил стерлядь, достал из машины несколько картофелин, луковицу, пару жестяных, будто бы вырезанных из пластмассы лавровых листков, движения его, внешне вроде бы неторопливые, мягкие, на самом деле были стремительными, точно рассчитанными. Это был настоящий охотник, таежник, добытчик, работяга – тот самый русский мужик, на котором страна наша держится. Не будет этого мужика – и страны не будет. Рухнет.

Мослаков смотрел на мичмана и восхищался: ему бы такие руки, ему бы такую хватку – адмиралом бы стал! Сам Паша умел только фокусничать, ловить рыбу, удивлять людей.

Прошло еще несколько минут – и картофель уже был очищен, и лук ошкурен, и в небольшом чистом ведерке уже побулькивало варево, и стерлядь, буйная рыбина, была вымыта, выпотрошена и порезана на куски, – все в руках мичмана Овчинникова горело. Любо-дорого было смотреть на то, как он действовал. Мослаков не выдержал, восхищенно поцокал языком.

Мичман это засек, сделал настороженную стойку, будто на охоте:

– Что, Паша, подползающего к костру неприятеля засек?

– Совсем наоборот, – Мослаков похлопал ладонями по горячему песку. – Дядя Ваня, признайся, ведь в своей жизни ты набил зверя видимо-невидимо.

– А зачем, Паша? Зачем видимо-невидимо? – мичман приподнял одно плечо, потерся о него щекой.

– Ну-у, – Мослаков вновь похлопал ладонями по песку, изображая «тихую» автоматную очередь, – ради охотничьего азарта.

– Никогда такого не было, – строго сказал мичман. Подумав немного, добавил: – Хотя один раз было, но и то наполовину.

– Это как понимать – наполовину?

– А как хочешь, так и понимай. Командовал я тогда геологической партией в Якутии. Поехали мы с моим тезкой и коллегой Иваном Николаевичем Кудиновым на охоту. Партии наши к той поре решено было слить воедино, в одну, значит, и я поступал в распоряжение Кудинова. Народу у нас было много, и народ этот надо было кормить. Охота в тот раз выдалась бешеная. На реке Бельче. Убили мы на двоих сто двадцать семь уток, три гуся и пять глухарей. Объединенная партия наша такое количество птицы за два месяца не съела бы, – мичман вздохнул, помешал оструганной веткой лозины варево.