Анклав. Танцующая в лабиринте
- -
- 100%
- +
Зодчий посмотрел на Хозяина. И где их таких делают? Вроде рос пацан сопливый в доме старинного друга, и не сын даже, а приёмыш – сын жены от первого брака, в школу как все бегал, двойки таскал, болел, от прыщей страдал, а тут вдруг – миг-шмыг – и стать откуда-то королевская, и хватка волчья. Откуда?!
– Откуда начать думаешь, Володя?
– А с кольца, дядя Миша.
– Правильно. Дороги в нашем деле главное: нет дороги, нет стройки. А как ты район возьмёшь, присвоишь, да ещё держать будешь?
– А я сделаю государство в государстве, не город-спутник, а город в городе. И для этого вы мне нужны, Михаил Иванович. Мне нужна неприступная крепость, ни войти в которую, ни выйти без моего ведома никто не сможет. Форт Нокс!
– Форт Ножик, – Зодчий усмехнулся.
– Пускай! Но район мы перестроим и перепланируем так, что никто даже близко сюда не подползёт ни по каким там объездным путям. Сможете?
Зодчий помолчал. Ещё раз осмотрел виднеющийся за машиной город и поле прямо перед ними. Он и сразу понял, что сможет. Вопрос в том, захочет ли? А с другой стороны, что ему, одинокому старику, ещё осталось кроме работы? Высокие принципы? Ими сыт не будешь. Да и не в этом тоже дело! Просто это был проект, вызов его мастерству, его таланту и мощи Великого Зодчего. Он уже сейчас думал о планировании и упорядочивании застройки в соответствии с рельефом местности, природными факторами и просто удобством устройства всех коммуникаций, без которых не могли существовать ни город, ни аэропорт. Он – Зодчий – тот, кто должен не только предусмотреть все эти факторы, но и воплотить проект в жизнь. Для того, чтобы строить дома, а тем более застраивать район, да ещё изолированный от остального города, нужно объединить в себе десятки профессий: архитектора и инженера, астронома и геодезиста, прораба и дизайнера. И в то же время в нём уже проснулся и художник, для которого чувство прекрасного – превыше всего.
– Смочь-то мы сможем. Только денег много надо и времени, – сказал он.
– А я вас ни торопить, ни ограничивать не буду. Раз место теперь наше, то и время будет работать на нас. Я все окрестные земли скупил и в районе кольца начал весь квартал своими людьми заселять. Да и вы Михаил Иванович, давайте тоже сюда перебирайтесь! А то как вы работами руководить будете? Не наездитесь же!
Зодчий ещё раз оглядел поле, город, и поднял голову к небу.
Как там учили в школе? Рождённый ползать, летать не может? Но кто определяет, кому ползать, а кому летать? Это ведь только от нас зависит – ползти, плыть, бежать или лететь к намеченной цели. Проблема, когда цели нет. Вот тогда только и остаётся, что ползти – двигаться медленно, почти по инерции, делая вид, что ты тоже к чему-то стремишься, тоже однажды чего-то достигнешь. А чего? Да Бог его знает! Кто мы такие, чтобы знать, к чему однажды придём? Говорят же: всё в руках Божьих, Бог даст день, даст и пищу, а больше-то чего ж? Ничего и не надо.
А вот этому – Зодчий чуть скосил глаза на Хозяина – этому надо всё! Этот точно знает, куда и зачем идёт, и идёт, как совсем недавно выяснилось, по трупам. Он проработал с ним год с тех пор, как сбежала из дома Настя, чуть не убив его этим, и был поражён размахом, удалью и точными расчётами мальчишки.
«» Или лежать с Лёшей, батькой его приёмным, страдальцем, рядком на погосте, или идти рядом с этим юным чудовищем. Или совсем сникнуть и стать на старости лет как Моня – китайским болванчиком – всем кланяться, да со всем соглашаться. Нет уж, это не по мне! Жить так жить, а жить – значит дело делать! Дочь сбежала, семьи нет. Пусть будет дело!
И Михаил Иванович, закончив осмотр окрестностей, задумчиво кивнул…
***
Настя устало огляделась, сойдя с трапа самолёта, подхватила поудобнее сумку-люльку со спящим ребёнком и вошла в автобус до аэропорта. Ей предстояло получить багаж и доехать до автовокзала, а оттуда на рейсовом автобусе добраться до родного города, покинутого ею всего полтора года назад. Здесь, на взлётно-посадочной полосе она отчётливо поняла, что самолёты могли бы быть свободны как птицы, но стали как люди: они тяжело взлетали и устало садились, выполняя полёты в небо как трудную нудную работу, словно у каждого самолёта было внутри что-то, что не давало ему радостно, совсем как ей, оторваться от земли…
Посреди дороги её чуть было не высадили, выговорив ещё кучу гадостей возмущёнными голосами, но она разревелась, и её пожалели.
– Не ради тебя, ради мальца только! – буркнул водитель, трогая махину рейсового автобуса с места, – только ей богу, заткни его уже чем-нибудь, а то ссажу!
– Да мне нечем!
– А мне плевать! Заткни, сказал. Вон, пассажиры возмущаются! Да не реви ты сама! Иди садись, укачивай!
И Настя села укачивать. Трёхмесячный Сашка орал от голода, но скоро выбился из сил и затих. Все успокоились, многие тоже пристроились спать. Но ей было не до сна. Она ведь всё смогла! Уехала в Москву, поступила в ГИТИС на Балетмейстерский факультет, сдав и экзамены, и творческий практикум, и пройдя устное собеседование. И учиться начала с полной самоотдачей! Жаль, что отдалась не только учёбе, но и однокурснику. Вскоре с ужасом обнаружила, что беременна и растерялась, как девочка. Сказала отцу ребёнка, и он пропал. Всё пропало!
Убить малыша почему-то не решилась. Наверное потому, что вот так сразу про него и подумала – малыш, её ребёнок. И доходила до весны, закрыв сессию, и родила уже с заполненной зачёткой. Тут к ней вернулась способность соображать, и она, оглядевшись на свой студенческий быт, поняла, что растить здесь ребёнка – дело гиблое, и, взяв академический отпуск, поехала домой, в Сибирь. Родина встретила её хмурым неодобрением пассажиров сначала в самолёте, а теперь вот в автобусе. Настя вздохнула и прижала к себе спящего сына. У неё не осталось с его рождением ни денег, ни иллюзий, так что теперь она будет просто жить ради него.
За год учёбы в Большом Гнездниковском переулке она многому научилась, и поняла, что потенциала стать балериной у неё нет. Вот просто нет. Зато она могла любому показать, как делать обороты и па, любое движение, потому что видела, у кого какое слабое и сильное место. Она снова вздохнула: видимо, педагогический талант проснулся вместе с материнским инстинктом. Что ж, это, по крайней мере, можно использовать. В её городе вряд ли оценили бы саму Майю Плисецкую, а вот хорошую учительницу по танцам для малышей – вполне, а это верный заработок.
Настя посмотрела в окно автобуса. Дорога стремительно приближалась к своему концу, а она даже представить не могла, как встретит её отец, да и встретит ли, примет ли, да ещё не одну! Сбежав, она всего раз ему позвонила, сказав, что с ней всё в порядке, а он так её отругал и обозвал, что больше она не звонила.
И она трусливо решила проехать свою остановку…
***
Дед Василий, оглядев развороченную кучу земли, вырытую его предшественниками посреди тротуара на центральной улице города, застонал, как от зубной боли, потом рыкнул и выругался. Затем, послав куда подальше и прораба, и начальника участка, и инженера, и инспекторов, и парней из бригады, сел за баранку трактора и начал быстро и мерно работать, разгребая и убирая землю так, как обозначено было по плану. Уже через несколько минут стало понятно, что он один управится лучше всей бригады, и всех угнали на соседний участок, оставив его одного, уже по опыту зная, что дед Василий сам и работу сделает, и инструмент приберёт, и технику отгонит. Впрочем, какой он дед, мужику всего сорок три года, а вот за дочкой не углядел, нагуляла ему внука незнамо от кого, сразу после школы, вот и стал дед. Правду сказать, сложно за нынешними девками углядеть, особенно если жена померла, как у Василия. Вот теперь и пашет, как конь, чтобы двух детей обеспечить, девчонка-то пока работать не может – малого кормит.
Он загнал трактор в гараж и, сполоснув над замызганной раковиной руки, отошёл в тенёк покурить, да подумать о жизни. Хотя, думать-то особо не о чем: не сложилась жизнь! Хотел в небо – лётчиком стать, самолётами управлять, а после армии вместо лётного училища сел на год за драку в ресторане, а потом сел за баранку «этого пылесоса» – трактора при дорожно-строительном управлении города, да так и сидит. Женился на первой попавшейся девчонке, родили с ней дочь. А жена возьми да заболей, да помри. Намучился потом, один-то. Баб, чтоб утешить, немного, но было, да ни одна не захотела к нему в двушку идти, с сопливой девчонкой хлипкое хозяйство вести, так и жили с Нинкой вдвоём. Все надежды на дочь возлагал, чтоб выучилась, человеком стала, а она в неполные девятнадцать стала матерью, и учёба побоку. Теперь вот будет растить сына и пойдёт через пару лет в магазин колбасой торговать, запихав Серёжку в ясли. Теперь уж не взлететь девке, не подняться, и дед Василий, затянувшись, тяжело вздохнул…
***
Хозяин вернулся в кабинет и раскатал на столе карту-схему будущего аэропорта, купленную с диким ритуалом шпионских игр. Эта схема стоила ему как целый самолёт, но она того стоила. Завтра он отдаст её Зодчему, а тот начнёт обустраивать район вокруг будущего аэропорта, а пока Хозяин острым взглядом всматривался в условные обозначения уменьшенных в масштабе объектов, вникая в каждую мелочь. Даже когда он скатал и убрал карту в шкаф, она словно стояла у него перед глазами, выступая из полированной поверхности огромного стола. И он уже видел не только аэропорт, а весь район, а потом номера банковских счетов и планы нового строительства, новые перспективы и планы. Нет, он не мечтал о Куршавеле или Портофино, о Монте-Карло или Лас-Вегасе, он мечтал об огромном деле – управлении одним городом как государством, где всё будет зависеть от его воли, происходить по мановению его руки, согласно его весомому слову. Он Хозяин. Ему не нужен весь мир, а нужен мир в его хозяйстве. Ему нужен свой маленький мир, живущий по его законам, и аэропорт и район вокруг него – это краеугольный камень его будущего царства, начало его восхождения на трон…
Зодчий подошёл к кульману и лениво погонял рейсшину по бескрайнему белому полю. Работать пока не с чем – нет чётких планов, нет карт и схем, нет даже идеи. Но мысль уже есть, как невесомая призрачная тень огромного строительства. Это потом она превратится в масштабную стройку с кучами песка и щебня, тоннами стекла и цемента, сотнями рабочих и десятками единиц техники, а пока мысль просто парит, вырвавшись из сознания Зодчего, «дышит» свободой над белым ватманом, не захваченная пока в плен расчётами и масштабами.
Михаил Иванович вздохнул и отошёл от прибора, который раньше был неотъемлемой частью труда советских инженеров, а теперь не выдерживал конкуренции с САПРом – системой автоматизированного проектирования на базе персонального компьютера. Он работал вдохновенно, как гений, и радовался каждой технической новинке, помогающей воплощать идеи в реальность, но и не отказывался от старых надёжных помощников. Кульман в его кабинете был не просто напоминанием о прошлом, а востребованным рабочим инструментом, помогающим ещё думать. Вот только мысли, ударившись о белый лист ватмана, пошли не о работе, а о единственной дочери, своевольно упорхнувшей из дома…
Глава 3. Ниша
Я живу в том уединении, которое столь болезненно в юности,
но восхитительно в зрелости.
Альберт Эйнштейн
Утро застаёт планету каждый раз незаметно и неожиданно.
Словно исподволь светлеющее небо вдруг озаряется розовым светом, будто кто-то краски разлил, и на него огненной колесницей выкатывается ленивое солнце, начинающее медленно, но верно, стирать с тротуаров тени. Блаженная тишина нарушается птичьим гомоном и шумом машин. Люди начинают просыпаться и вставать: не с той ноги, разумеется, иначе как объяснить то, что они вытворяют в течении дня на протяжении веков?! И вот наступает день, и утро растворяется в нём так же обычно, как пришло, как сахар в кофе…
Моисей Израилевич снял турку с плитки, ловко поставил её на подставочку из можжевельника на стол и потянулся. Как же трудно тянуться вверх в его возрасте! Впрочем, гнуться ещё сложнее, но и особого выбора у него уже нет.
– Молодым везде у нас дорога, старикам везде у нас почёт! – пропел он себе под нос, входя в ванную.
Это у молодых всё впереди, а у него как раз всё позади. Страсть, дружба и предательство, разлуки и потери, первая боль и последняя любовь – он всё пережил и всё оставил в прошлом. Теперь он совсем одинок, но совершенно этим не тяготится. Напротив, войдя в это блаженное возрастное состояние, он наконец успокоился и приободрился, поняв, что так жить и легче, и проще, и можно протянуть ещё пару десятков лет, наслаждаясь маленькими радостями жизни.
Выйдя из ванной свежим и бодрым, выпил кофе и пошёл одеваться. На площадке бухнула железная дверь.
– Кто бы это? – спросил он вслух.
Привычку говорить вслух с самим собой Главный Распорядитель отнюдь не считал признаком сумасшествия, это просто помогало ему думать, ведь слово, прозвучавшее вслух, – не то, что слово, сказанное в сознании. Слово, оказавшееся снаружи, меняет и то, что снаружи, и то, что внутри, так как обретает силу яви.
– Квартира Анны Семёновны давно пустует, она же зареклась сдавать её жильцам. Или сама переезжает, старая мымра, или всё же решила сдать, жмотка.
Как разговоры вслух помогали ему думать, так просторечие рыночных торговок, а иногда и крепкое словцо, помогали ему разрядить эмоции.
Он совсем по-стариковски прокрался на цыпочках в коридор и заглянул в глазок, чтобы подсмотреть, что там творится, под его дверью.
В соседнюю квартиру как раз вошла молодая женщина с сумкой и ребёнком. Она показалась ему странно знакомой, но разглядеть её толком он не успел, зато прямо ему в глаз уставился подслеповатый глаз старухи Шмулевич.
– Старая ведьма! – отпрянул он от двери.
– Сам ведьмак! – глухо донеслось с площадки, – я вот на тебя пожалуюсь!
– Флаг в руки, ветер в спину, – пробормотал Моисей Израилевич, – значит всё же сдала свою халупу, жмотка старая.
– Сам жмот! – снова донеслось из-за двери.
– Ох, смотри, Анна, схлопочешь ты однажды дверью в лоб! – громко сказал он.
– Сам схлопочешь!
Он ухмыльнулся и пошёл собираться на работу…
***
Нина обошла их с отцом двушку и вздохнула. Не густо добра нажил батя честным трудом. Только что диван в зале, в котором жил отец, стоял огромный, кожаной подковой выбиваясь из простецкой мебели из ДВП производства местной мебельной фабрики. Под этот диван отец три года назад снёс кладовку и выстроил перегородками нишу в зале, а вторая часть ниши от бывшей кладовки была теперь в её комнате. Она тогда у отца спросила, как они будут без кладовки, а он отмахнулся, буркнув сердито: «». Как будто у нас добра некуда складывать! Лишнее на помойку, нужное в шкаф, и вся недолга! А так хоть есть где посидеть с мужиками, да и тебе с подружками почирикать
Теперь она ещё раз оглядела нишу в своей спальне, углубление у дальней стены комнаты за небольшим углом. Если оклеить обоями с детским рисунком, поставить деревянную кроватку, корзину с игрушками, да задёрнуть яркой шторкой на «струне», получится отдельная детская для Серёжки. Она вздохнула. Козёл его папочка, как есть козёл, отказался и от неё, и от ребёнка. Впрочем, учитывая, что он сел за кражу, может оно и к лучшему, на чёрта им такое счастье, джентльмен удачи в семье! И Нина, наскребя несколько сотен в кошельке, да ещё прихватив из серванта из денег «на хозяйство», оставляемых ей отцом, собралась на рынок за обоями и тканью.
Дед Василий пришёл домой к вечеру злой и усталый, и сразу учуял неприятный душный запах. Хотел дёрнуть форточку, но Нинка закричала из спальни: «» Не открывай окно, дед!
Он зашёл к дочери и споткнулся о кресло, стоявшее посреди комнаты.
– Это чего тут у тебя?
– Детскую делаю, – буркнула такая же, как он, злая и уставшая Нинка.
Он осмотрел её работу. Дочь выбелила потолок, ставший за несколько лет серым от копоти, и наклеила на стены в углу своей спальни дешёвые бумажные голубенькие обои с кораблями и пиратами, с сундуками с сокровищами и акулами. Сейчас она подтирала заляпанный обойным клеем пол, отодвинув остатки обоев.
– Для Серёги придумала?
– Ага. Только окна пока открывать нельзя, а то всё отвалится.
– Нельзя так нельзя. А это чего? – он показал на ярко-голубую штору, свесившуюся с гладильной доски.
– Занавеска будет. Только сначала надо «струну» натянуть. Поможешь?
Василий молча сходил за инструментом и, просверлив пару дырок в стене и в перегородке, натянул проволочную гардину и помог дочке повесить штору. Они отдёрнули её и закатили туда кроватку, и, пыхтя, впихнули между ней и стенкой пластиковую корзину для белья, в которой были игрушки.
– Слушай, а Серёжка-то где? Тихо как! – воскликнул вдруг Василий.
– О, опомнился! С соседкой он, спасибо, согласилась посидеть.
– Кто? Старуха Шмулевич?
– Да прям! Эта согласится лишь за деньги удавиться!
– Тогда кто?
– Новая наша соседка, которая у Анны Семёновны квартиру сняла. Настя. У неё тоже сын, Сашка. Она обещала с ними обоими посидеть, если я ей немного старых пелёнок отдам, а то она нищая совсем.
– А ты прям богатая, раздавать добро, – проворчал Василий, сматывая провод от дрели.
– Дед, не начинай. Наш Серый уже из пелёнок вырос, у неё пацан на пять месяцев младше. Отдам пару тряпок, не жалко. Зато хоть подруга будет, да нянька всегда под рукой. Она вроде девка правильная.
– Замужем?
– Нет.
– И что в ней правильного? Внебрачный сын, как у тебя?
– Дед!
– Да ладно, мать!
Они раздражённо махнули друг на друга рукой и отвернулись к детскому уголку. Получилось хорошо, уютно. Дед собрал инструмент и понёс его на место, а мать убрала мусор и тряпки и поставила к стене кресло.
– Дед, а как мы спать-то будем в такой духоте? А если Серый кашлять начнёт от запаха? – растеряно спросила Нинка.
– А ты иди и попросись на ночлег к новой подруге, – буркнул дед Василий…
***
Настя уложила двух мальцов спать и присела к окну. Денег у неё почти не осталось. За осень и зиму она немного заработала, выступая в ресторанах в столице, но роды и билеты до дома почти все их съели, а после съёма квартиры с оплатой на полмесяца вперёд, у неё почти ничего не осталось – всего несколько сотен, только на еду на три дня. И она мучительно вспоминала, где в её родном городе она сможет быстро заработать на хлеб, если ей не с кем даже оставить сына. «, – подумала она и оглянулась на спящих малышей, – » От мысли, что у неё появилась знакомая, а в будущем может и подруга, которая сама в таком же положении, как и она, Настя приободрилась. Подумаешь, деньги! Чай и в этом городе есть рестораны, можно попробовать туда устроиться, а можно позвонить по фирмочкам, организующим корпоративы. « – и она упрямо вздёрнула подбородок, – » Хотя теперь вроде как есть с кем! Нина же сможет выручить! Не пропаду! натанцую! Лапина я или кто?!
***
Владимир Алексеевич Богданов к вечеру вдруг захандрил. Состояние это накатывало на него крайне редко, но иногда ему как будто становилось скучно и незачем жить. Он встал и передёрнул плечами, словно стряхивая с плеч тоску.
«», – выплыла откуда-то в памяти дурацкая фраза. Грусть-тоска его снедала
Он нормально переносил одиночество, считая его полезным для работы, но иногда он буквально физически его чувствовал, и чувство это было неприятным. Он словно оказался один голым в абсолютно пустой комнате – вроде и нет никого, а всё равно и неуютно, и неудобно. Мерзкое ощущение!
Ему вроде всё удалось, он возглавил дело отчима, став не просто у руля корабля, а во главе флота и, несмотря на шаткое положение, выправил все дела, укрепив позиции, и даже заняв новые ниши и проложив курс на монополию в новом деле. Но что-то вот особой радости от всего этого он не чувствовал, а наоборот, чувствовал тоску смертную и непомерную усталость.
– Да что за чёрт?! – воскликнул он вслух и снова передёрнул плечами.
Слова разрезали тишину, как нож масло, еле выбравшись из неё.
«подумал он про себя и пошёл одеваться,» Так и свихнуться можно, – – так не пойдёт, надо встряхнуться!
Встряхиваться он поехал в небольшой элитный клуб «для больших», где были бар, бильярд и дискотека. В отдельный кабинет не пошёл, устроился в баре, лениво поглядывая на танцующих великовозрастных девиц «за двадцать». Неожиданно погас свет, и диджей объявил в микрофон что-то типа «». Он обернулся. проездом из Твери в Париж, только один день, последняя гастроль, непревзойдённая звезда сцены, только для вас зажигательный фламенко
Под мерную дробь барабанов и переборы гитары «фанеры» в центре танцпола появилась тоненькая, утянутая в чёрный корсет и алые многослойные юбки, дамочка с маской на лице. Впрочем, вскоре всё внимание гостей клуба сосредоточилось не на лице, а на ногах, яростно отбивающих бешеный ритм, и на руках, то извивающихся, то хлопающих, то подбрасывающих вверх юбки, раздувающиеся алыми парусами вокруг танцовщицы. К тому же через пару минут она стала двигаться по залу, приглашая в центр гостей и показывая им по два притопа ногой и по два прихлопа рукой, и вот уже на танцполе два десятка людей очень ритмично и в лад отбивают ритм ногами и руками, и выглядит это, кстати очень зрелищно. Музыка отзвенела последним перебором и затихла. Гости поаплодировали себе и учительнице. Она присела на поклон и исчезла.
« – лениво подумал он, – », – и он подозвал официанта спросить. Интересно, сколько ей лет? и где училась, очень уж органично пляшет, почти как испаночка
Парень пожал плечами, сказав, что надо спрашивать у диджея, а он видит танцульку в первый раз. Тащиться к пульту диджея ему было лень, и он просто заказал ещё один коктейль. Через пару трэков диджей снова объявил танцевальный номер. На этот раз было танго. Дамочка в маске сделала несколько изящных па и дорожку шагов, затем поманила к себе из зала пальчиком какого-то мужлана. Тот оказал ей честь и поддержал её, пока она «жгла» вокруг него, заламывая руки, вертя головой и делая резкие ломанные движения под аккордеон. Потом, танцуя, прошла по залу, ставя народ вокруг диджея полукругом. Кивок головой, и он включил самбу. Танцовщица показывала движения, гости повторяли. Флэш-моб удался.
«», – подумал он, дотягивая коктейль. Вся грусть-тоска с него слетела и его потянуло на подвиги. Он, как и все, ждал третьего выхода, но его не последовало. Подойдя через какое-то время к диджею, он узнал, что девчонка отработала два номера и ушла. Нет, телефон она не оставила, тупо срубив выручку в две штуки. Обещала прийти в четверг, это она с менеджером зала договаривалась. Весело
К менеджеру он не пошёл.
«». Ещё не хватало волочиться за танцовщицами!
Но в следующий четверг снова заехал вечером в тот же клуб…
***
Настя последовала своему плану, и ей повезло. Осенью играли много свадеб, проводили корпоративы. Она танцевала в клубах, на нескольких свадьбах, на одном юбилее, на день рождения русской тельняшки и на день шахтёра, на день работников нефтяной, газовой и топливной промышленности и на день финансиста, и на день танкиста. Платили мало, зато наличными. Она продлила срок аренды квартиры, купила Сашке кроватку и горшок с коляской, а себе тёплую куртку на зиму. И понимала, что на зиму нужна постоянная работа.
Они как-то сели с Ниной у неё на кухне и обсудили, как смогут зарабатывать вдвоём, по очереди сидя с детьми.
– Может в магазин устроиться? – предложила Нина.
– Времени много надо будет там проводить и недостачами замордуют.
– Или нянечками в садик?
– Зарплата – слёзы, – отмела идею Настя.
– Может вдвоём выступать? Я петь могу!
– Тогда надо заработок няньке отдавать.
– Ну, я не знаю! Сама предлагай.
– Предлагаю. Я тут сходила в дом пионеров бывший, центр детского творчества. Им хореограф нужен, старая на пенсию вышла и на даче поселилась. Зарплата небольшая, но зато весь соцпакет, вечера свободные, больничные оплачиваются, пособие на ребёнка. А ещё им техничка нужна. Сможем друг друга подменять, да ещё на платные услуги договориться с родителями детей.
– Ну, я не знаю.
– Давай попробуем! Надо успеть занять эти ставки, пока другие не набежали. Я утром буду бегать пол мыть, ты вечером. Пока я занятия буду вести, ты с пацанами посидишь. Зарплата пополам.
– Не, я так не могу. Зарплата технички пополам, а уж за танцы – это твоё.
– Я не смогу вести танцы, если не с кем будет оставлять Сашку.
– Тогда не пополам, а так – штуку-другую.
– Ладно. По рукам, подруга?
– По рукам, подруга!
И девушки заключили дружеский и деловой союз. Дед Василий сперва ворчал на дочь, что она таскается к неизвестной девчонке, но, придя пару раз в квартиру к соседке – шуруп закрутить на болтающемся в двери замке, да розетку починить, убедился, что девчонка и впрямь правильная, и махнул рукой: «». ну, хотите, так дружите, дело молодое!