Освобождение чёрного единорога. Том III

Пятая картина

Живая вода

Интерлюдия

Рука об руку шли сыновья и дочери Старших. Были они частью Единого, но разделили силы Его согласно Закону. Одни из них назвали себя хранителями, другие стали странниками, третьи и четвёртые – защищали и изучали миры.

Любой из них по отдельности был неизменно силён, прекрасен и целостен, – однако словно птица однокрылая. Лишь вместе, соединяясь в своей истинной паре, в союзе идеальном, могли они продолжать дело Праотцов и Праматерей своих. Лишь вместе будучи, достигали они высот невиданных, постигали неведомое и сокрытое.

Лишь вместе они могли творить новое.

И дали тогда дети Старших имя тому драгоценному, что связывало их, как мужчин и женщин, друг с другом; тому, что давало силы их крыльям невидимым.

И имя это было – Любовь.

Пролог

Погоня

Земля превратилась в бесконечную слякоть, но дождь всё не унимался. Северный ветер гнул деревья. Прячась от его порывов, всадница склонилась ближе к лошадиной шее. Она привстала в седле, почти касаясь лицом мокрой гривы.

Её серая кобыла перепрыгнула через набухший от воды ручей и вылетела в поле. За полем начинался лес, за ним снова открывалась равнина. Здесь теней было меньше, но и наезженный тракт заканчивался.

Впрочем, дорога ли – бездорожье, как бы быстро ни мчалась всадница, от тех, кто следовал за ней по иным тропам, уйти было невозможно. Странница знала, что от погони ей не спрятаться ни под землёй, ни в воде. Разве что в небе или…

Она миновала луга и вновь свернула на большак. Вскоре из-за поворота показался межевой столб: «Интальнѝр». Город!

Позади раздался шорох, девушка обернулась – никого. Лишь кусты вдоль дороги хлопали ветвями на ветру. Однако в сгущающихся сумерках всадница приметила то, что не разглядел бы обыкновенный человек.

Она настойчивее ударила лошадь по бокам, посылая галопом. Ей вслед протяжно завыли волки.

* * *

В стряпущей избе было жарко. В воздухе стоял пар и запах тушёной баранины.

Пин Сѝтна обжарил на сливочном масле золотистый лучок и, убрав сковороду с огня, добавил к нему измельчённый чеснок. Затем повар окунул в кипяток горсть сладких томатов, но уже через миг вынул их и ополоснул холодной водицей. После этого он аккуратно снял кожицу с мягких плодов, порезал на дольки и слил вместе с соком в поджарку.

К тому моменту коренья в мясном наваре уже порядком протомились. А извлечённая из него баранина – остыла. Можно было отделить мясо от кости и вернуть его обратно в похлёбку вместе с поджаркой и красными заморскими ягодами.

Томаты повар уважал. Всякому блюду они придавали особенный вкус, раскрывая новые нотки. А вот его гостья на это действие глядела искоса. Можно подумать, музыканты понимают толк в приготовлении пищи!

Однако манеру Пина Ситны не резать разварившееся мясо, а рвать его пальцами, девушка оценила. Она сказала, что сталь отнимает жизнь не только тела, но и души. В данном случае – души блюда. Можно подумать, музыканты что-то понимают в стали!

Странная девчонка – песни пела грустные, но красивые и пронизывающие до самой печёнки. Когда она брала в руки гитару, в корчме смолкали самые горячие споры. И даже грубиян Гхор Рыжебород нет-нет, да и шмыгал носом, украдкой вытирая глаза.

А вот разговаривала гостья мало. От расспросов она отворачивалась, будто пряча что-то; всё смотрела в никуда, да вздыхала горько. Но что уж там скрывать? Знамо дело – мор прокатился по деревням. До Интальнира болезнь не добралась, а вот южнее, ближе к Серому лесу поселений выкосила немало. Пришлые странники сказывали, что нашлось лекарство от беды. Да погибших оно ведь не вернёт…

Старик Пин сжалился над певуньей (да и её музыка привлекала постояльцев). Повар и одновременно хозяин корчмы «Сломанное колесо» выделил гостье отдельную комнату. Однако та оказалась наглющей! Видишь ли, затребовала купель себе да горячую воду.

Накупавшись и отдохнув, певунья пришла на кухню. Уселась и стала смотреть своими зелёными глазищами, как он стряпает. Когда же Пин Ситна спросил, почему её милость не желает откушать, как все гости, в общем доме, девушка улыбнулась не слаще самторийского лимона, и ничего не ответила.

Уже позже, вечером Пин Ситна понял, в чём был подвох. На постоялый двор «Сломанное колесо» заявились другие музыканты – «Лесные гитары».

Трое ребят и одна девица. Их в здешних местах не сильно любили. Вечно эти буйные головы заварушки устраивали.

То ли певцы встречались уже, то ли слышали что-то друг о друге. Увидев девушку, «Гитары» принялись выть, точно волки, а её такой-то лисицей обзывать. Сама певунья всё молчала да в толпу глядела, будто искала там кого-то.

Неприятно, конечно, да что они могли друг дружке сделать? Гитарой-то сильно не стукнешь. Скорее дорогой инструмент повредишь, чем голову кому-то разобьёшь. Ну уж и другие гости разбойникам намекнули, как следует себя вести во время священного Праздника. Покричали они и успокоились.

Надо заметить, что народу на Осеннее Равноденствие в Интальнир прибыло немало. Гуляли уже неделю, с самого полнолуния, и постоялый двор был забит, как бочка сельдью, ну а погода на улице стояла премерзкая. Все знают, что в священные дни боги взирают на мир с особым пристрастием. В это время полезно дела хорошие делать, проявлять гостеприимство, щедрость и тому подобное.

Пин Ситна не посмел выгнать забияк «Гитар». Он не долго думал, да и поместил их в комнату к певунье. А в качестве извинений за тесноту своей лучшей наливки им выделил, чтоб не ругались.

1 Артисты

Память дальних миров вновь звучит для меня.

Раздели мои крылья — одни на двоих,

И последнею искрой родного огня

Вспыхнет плоть и душа для просторов иных.

Песня о Царевне и Фениксе1

Деревянные колонны корчмы, лестницу и стропила под высокой крышей украшали венки и гирлянды, составленные из ветвей мелкоплодника, падуба, боярышника и рябины, переплетённых разноцветными лентами и косами злаков.

Ставни были открыты нараспашку. В разбавленном осенней прохладой воздухе разливались густые запахи табака, жаркого, вина и яблок. Звенели голоса и смех.

Ужину в честь Праздника Урожайной луны мог бы позавидовать сам владыка Гиатайна! Вдоль стен были накрыты длинные столы. Гостям «Сломанного колеса» подавали жаркое из кролика с фасолью, тыквенную кашу со свининой, квашеную капусту с уткой и рябиной, курицу с грибами, сосиски из потрохов и копчёные колбасы.

Не обошли вниманием и гордость повара – баранину, тушёную с брюквой, морковью и красными заморскими ягодами – томатами. Всё это посетители «Сломанного колеса» обильно заедали хлебом и сыром, осенними фруктами и медовым вареньем, запивали пивом и наливками из вишни, сливы и груши.

Дженна подхватила с тарелки кусочек мяса и отправила себе в рот. Даже без лисьего ритуала девушка не ощущала ни веселья, ни печали. Не радовали её ни сочное жаркое, ни сладкие пироги. Руки её, чёрные от мёртвой воды и облачённые в чёрные же перчатки, наполнял холод. На душе было пусто.

Она отчаялась найти учителя на дорогах дневного мира и заглянула в мир сумеречный. Но на тех тропах бывшая наёмница встретила только новые неприятности…

Серые волки настигли её с приходом темноты. Ворвались в корчму всей своей бандой, и иначе не скажешь, – промокшие и взъерошенные музыканты, в шутовских плащах, составленных из разноцветных лоскутов. И как только сумеречные тропы их носили?

Худой светловолосый парень подпрыгнул к Дженне точно кузнечик и, буквально спихнув её со сцены, немилостиво ударил по струнам своей гитары. Невысокая девица в корсете и юбке, вышитой синими, красными и зелёными цветами, закружилась, завертелась в толпе и, звонко хохоча, ударила в бубен. Ещё двое ребят присоединились к ним: один с гитарой, другой с длинной флейтой.

Визжа, улюлюкая и подвывая, вчетвером они устроили такой кавардак из мелодий, что Дженне стало дурно. Несложные и порядком неприличные стишки их песенок вскоре подхватили все, кто только имел голос.

Насытившийся и захмелевший люд с готовностью принялся горланить и плясать. Корчма содрогнулась от шумной музыки, смеха и топота. Танцевали и пели между столами, за ними и на них, на лестнице и под ней. Разве что на крышу не добрались!

Ближе к полуночи гости притомились веселиться и затребовали лирики. Дженне не удалось улизнуть. Какой-то детина, красноносый великан с рыжей бородой, грубо, но очень искренне попросил её повторить одну из песен. Чародейка вышла в круг, прижала гитару к груди и начала рассказ.

Она повествовала о чувстве между юной гиатайнской царевной и огнекрылым фениксом, который предстал перед ней в образе прекрасного принца из южных земель. Чувство их было так горячо, что отступали злые ледяные духи и посреди зимы расцветали травы.

Однако феникс не мог долго оставаться на земле. В конце концов, он покинул царевну, ибо больше всего на свете манило его сияние далёких звёзд. Девушка же не сумела примириться с печальной участью и взбунтовалась против своей человеческой природы.

Однажды она взошла на самую высокую башню замка и бросилась с неё… Но вместо того, чтобы упасть, она вдруг взлетела. Гиатайнская царевна дотянулась до звёзд. И, вспыхнув под их безжалостным светом, сама стала одним из светил.

С тех самых пор ни принца, ни царевну уже не встречали на земле. Однако безоблачными летними ночами можно увидеть, как летит по небу бессмертная птица. И в груди у неё горят две алых звезды – два влюблённых сердца: Царевны и Феникса.

Дженна пела тихо и печально, и голос её разжигал в душах слушателей настоящее пламя. Не в силах его сдерживать, гости плакали – кто украдкой, а кто и не стесняясь.

Когда же девушка подошла к последнему куплету, у неё вдруг закружилась голова. Рука, до того неизменно твёрдая и уверенная, дрогнула. Песня оборвалась. И повисла тишина… Казалось, смолк даже ветер за окнами. Дженна слышала лишь то, как громко и часто бьётся её сердце.

Толпа подалась в стороны, пропуская в круг сцены высокую фигуру в чёрном плаще. Лицо мага осунулось и побледнело, с длинных волос и одежды стекала дождевая вода.

Дженна отбросила инструмент и устремилась к нему.

– Я так долго искала Вас, – прошептала девушка, приближаясь медленно, словно воздух вдруг сделался вязким. – Куда же Вы пропали?

Странник не ответил. Он взял её руки в свои и, мягко притянув к себе, склонился к её лицу. Привстав на мысочки, чародейка потянулась навстречу. Их губы едва соприкоснулись. У Дженны перехватило дыхание, и пол ушёл из-под ног…

Она проснулась от того, что задыхается. Ей не хватало воздуха.

Нет! Ей не хватало его!

Чародейка лежала на стёганой подстилке в своей комнате, а рядом с ней на корточках примостился парень. Краем глаза Дженна уловила тусклый блеск на ноже, который тот приставил к её шее.

– Прирежем лисье гузло, и дело с концами, – фыркнул флейтист «Лесных гитар».

Девушка не шелохнулась. Она дышала с трудом, будто горло её снова стиснула богинка. Чародейка ждала, но парень отчего-то медлил. Его глупость разозлила Дженну.

– Ну же, – судорожно прошипела она. – Режь… – Музыкант подался назад, но девушка поймала его за ворот рубахи и притянула к себе. – Убей же, ну…

Руки чародейки наполнила леденящая сила, и нападавший вдруг побледнел.

– Вот те раз, чудодейка… – нарочито весело провозгласила девица из компании «Гитар». Её красивое и мягкое, почти детское лицо усыпали веснушки и ря̀бины, глаза под широкими чёрными бровями отливали синевой, разреженной серыми крапинками. – А вы: «лиса, лиса» … – Разбойница небрежно вырвала из рук Дженны младшего собрата, а взамен протянула ей бутылку вина. – На, выпей, полегчает. А ты, – пригрозила она парню, – ну-ка убери свою ковырялку! Разве не видно? Сердце у девчонки разбито! А лисам нельзя так, не положено им любить. Всякие сильные чувства им чуять мешают. Не лиса она… Вон, чудодейка, оказывается… И дура, – девушка выругалась. – Весь вечер пела и ни крошки в рот не взяла… Так и сдохнуть под кустом недолго.

– Не хочу я есть, – скривила губы Дженна.

Она покрутила бутылку в руках, не зная, что с ней делать.

– Вот поэтому тебе и надо выпить, – со знанием дела повторила девушка. – Все «хотения» мигом вернутся.

Подумав немного, Дженна решила прислушаться к совету. Она сделала глоток и закашлялась. По нутру растёкся жидкий огонь, на губах осталась горечь и аромат вишнёвых косточек. Голова закружилась, спазм отпустил, и даже в руках потеплело.

– Слышала, Дженной тебя кличут? – продолжила девица. – Я Фьёртана Конопатая… ну, Фьёр просто. С ковырялкой – Норк Дудочка, там у стены – братья, – она указала на приземистого парня и долговязого, не похожих друг на друга ни единой каплей, – младший Ма̀йтин, а тот, что желтоволосый, как ты, ну и… красивый – это Ѐван. И он мой, – Фьёр грозно нахмурила чёрные брови. – Тебе, может, и не до того сейчас, однако запомни на будущее. Я церемониться не стану, горло за него перегрызу. Ясно? Вы, чудодеи, – народ хилый… В Сером лесу я насмотрелась на таких, что от мертвецов возвращались… Сами как мертвецы… Вот и ты такая же.

Чародейка оценивающе оглядела Евана: узкие злые глаза, безвольный подбородок – и что в нём красивого?

– В Сером лесу? – тихо переспросила она. – Из Каахъеля возвращались чародеи?

– Ну да, из него самого, – кивнула девушка. – И ты эта… уж извини, что мы тебя на большаке попугали маленько. Думали, раз ты нас видишь в тенях да пахнешь по-чужому, значит – лиса… А ты, оказывается, магичка.

– Я не понимаю, о чём ты, – соврала Дженна. – А вы? – девушка обвела музыкантов усталым взглядом. Чтобы не вызывать подозрений, она должна была озвучить вопрос, ответ на который знала и сама. – Вы зачем в этих ваших тенях прятались, если не маги?

– Затем, что можем, – ответил Еван сухим и бесцветным, точно прошлогоднее сено, голосом и прищурился: – Что-то я не слышал, чтобы маги умели в тени забираться…

– Я из Энсолорадо, – буркнула Дженна. – Там уж и не такое умеют…

– Значит, я верно подметил, ты с юга, – хмыкнул Еван. – Ну ладно… Не задавай лишних вопросов, и мы не станем пытать тебя своими…

– Только один вопрос, маленький такой вопросик, – смущённо заулыбалась Фьёр, взмахнув ресницами. – Мне очень хочется знать, кто такой принц Феникс? Ты пела так сердечно, будто сама целовала его… – она вскользь глянула на Евана. – Скажи, правда ли он так красив, что невозможно жить без его любви?

– Я придумала эту сказку, – Дженна сделала большой глоток вишнёвки. Славное зелье действительно согрело её. – Как и вы, Феникса я встречала только на ночном небе…

– Никакая это не сказка, – принялась спорить Фьёр. – Я самолично видала его перо! Один старичок на базаре в Речи показывал мне…

«Перо, – с ужасом подумала Дженна. – А где же моё перо чёрного коршуна? Куда я его задевала?»

– …И говорил, что это перо самого Финиста Ясного Сокола! – продолжала тем временем девушка. – Мол, с его помощью можно призвать жениха, но…

– Призвать жениха? – повторила чародейка.

– Угу, – кивнула девушка. – Подносишь пёрышко к губам и шепчешь: явись ко мне, жданный мой жених, появись, свет очей моих…

– Глупость какая, – отмахнулась Дженна. – Даже в сказках не бывает всё так просто…

– Ну как хочешь – грусти себе на здоровье, – сдалась Фьёр. – Однако советую тебе пойти в Ферихаль. В столице Амѝр у Златодрева Любви все разбитые сердца вмиг исцеляются! Страна эта закрыта для людей, но на Праздник отворяются все двери… Мы сами надеемся к весне добраться до лесов Су…

– Вы нуждаетесь в исцелении? – поинтересовалась чародейка.

– Мы ищем славы, – ответил за всех Еван. – На Великий Праздник собираются знаменитые музыканты. В том числе и мы.

– Говорят, в Ферихале всегда тепло, – вздохнул Норк. – Там живут звери, которых не осталось даже в твоей Стране вечного лета! Птицы, у которых на спине растут плавники, и такие, у которых вовсе нет крыльев, а вместо перьев – мех.

– В лесах Су цветут растения аж с самого Южного континента Эльжануба, – басом добавил Майтин, отхлебнув вишнёвки. – Цветы там питаются кровью и плотью, а деревья покрыты чешуёй.

– Я слышала, что одёжи там не ткут, а выращивают на деревьях, – продолжила Фьёр, подняв бутыль. – И жилища вырастают сами собой, если попросить…

– Ну да, по улицам Амира бродят единороги, а в небесах летают эти… пегасы, – ехидно вставил Еван. – Или тебе милее фениксы? – он обернулся к Дженне.

– Мне милее тишина, – зевнула чародейка, сунув ему в руки свою бутылку. – Скоро утро. Проклятый Пин Ситна и проклятые вы… Не хотите убивать меня, так хоть поспать дайте…

Празднование Осеннего Равноденствия затянулось на долгие дни. За это время в «Сломанное колесо», стоящее на дороге у самого въезда в городок, заходили странники и музыканты. Кто-то из них был проездом. Некоторые останавливались на несколько ночей, прельщённые царившим в корчме весельем.

Одним из них оказался старый знакомый Дженны из Двуречья, где она нашла «единорога». Узнав её, чудаковатый певец с козлиной бородкой широко улыбнулся и отвесил поклон.

Сама девушка не спешила покидать тёплый приют. Не ненастье пугало её; впервые в жизни Дженна просто не знала, куда ей идти дальше…

Она пела, пила, но в шумных плясках не участвовала и в разговоры вступала крайне редко. Чародейка доплатила хозяину Пину Ситне, чтобы тот выделил ей отдельную комнатушку под самой крышей – подальше ото всех.

Единственной, кто смела надоедать Дженне беседами, была настырная Фьёр. В один из вечеров, когда вся корчма содрогалась от танцев и смеха, разбойница постучалась, да не просто в дверь, а в окошко.

– Я не хотела, чтоб ребята видели, как я к тебе иду, – объяснила промокшая от дождя Фьёр, забираясь в комнату. – Не доверяют они колдунам, понимаешь…

Дженне было всё равно. Она смяла очередной испорченный лист и отбросила его вместе с пером, которым безрезультатно пыталась записать новую сказку. Её комнатка была столь маленькой, что в ней помещалась лишь кровать. Ни стола, ни стульев не было, поэтому сказочница устроилась прямо на полу, поставив рядом масляную лампу.

– А ты, значит, доверяешь, – безразлично произнесла чародейка.

– Говоря по чести – ни капельки, – обезоруживающе улыбнулась Фьёр, усаживаясь рядышком на плетёный коврик. – Дружить с тобой я не собираюсь… – она задумалась на мгновение. – Но есть одно важненькое дельце…

– Я рада, что мы не станем подругами, – ухмыльнулась Дженна, наблюдая, как девушка извлекает из-за пазухи свёрток шёлка.

– Вот! – провозгласила Фьёр и вложила в ладонь Дженны свою драгоценность.

Развернув тонкую ткань, чародейка обнаружила в ней пёстренькое чёрно-жёлтое соколиное перо. И от прикосновения к нему её пальцы, будто током проняло.

– Но ты же говорила, что…

– Не важно, кто и что говорил, хорошо? – Фьёр поглядела на Дженну исподлобья. – Нас учат: не смотри, не слушай и не болтай – чуй! Я чую, что ты чародейка. Значит, разбираешься в ентовых штучках. И скажешь мне, правда ли это перо Финиста?

– Да откуда мне знать? – возмутилась Дженна, возвращая свёрток. – И почему ты думаешь, что твой Финист – это мой Феникс? Произнеси те слова, призови суженого, пусть сам и расскажет, кто таков…

– Я произносила их, – прошептала разбойница, разглядывая пол. – Он не появился… Либо и впрямь к звёздочкам своим улетел, – она закусила губу и фыркнула: – Либо не хочет он быть моим суженым… Ну я ж эта… не царевна. Да и вообще несчастливая я… Эх, лучше б мне в детстве было сдохнуть от этого вогника! – девушка провела пальцами по своему рябому лицу и обиженно бросила свёрток рядом с чернильницей и бумагами. – Оставь себе. Ты красивая… К тебе он прилетит.

Чародейка посмотрела на мятый шёлк. В свете лампы он напоминал кровавую кляксу. Её щека невольно дёрнулась, вспомнив ожог.

– …Не прилетит, – процедила Дженна сквозь боль, сковавшую лицо.

«Всегда прилетал, а теперь – нет, – с горечью подумала она. – Не в поцелуе Зоара тут дело – прикосновение Марга оказалось страшнее…»

– …Если хочешь знать, я с Еваном, потому что с ним мне легко, – неожиданно произнесла разбойница. – Понимаешь, – она поморщилась, раздражённо откидывая со лба чёрные с красным отливом кудри, – я не хочу любить так сильно, чтобы с башен прыгать. Не хочу…

– Я тоже, – кивнула Дженна. – Не хочу так любить…

Помолчали.

– Любовники как стрелы на излёте – лишь царапают, – тихонечко напела волчица. – Те же, кого мы по-настоящему любим, пронзают сердце нам насквозь…

И снова воцарилась тишина. Девушки размышляли, каждая о своём.

– …А пойдём напьёмся? – с весёлой злостью предложила Фьёр, поднимаясь на ноги. – Плясать будем и петь.

– А как же твои друзья? – ехидно припомнила чародейка. – Они не будут против?

– А ну их! – отмахнулась разбойница. – К лешачьей бабушке и друзей этих, и фениксов!

* * *

Дождь хлестал монотонно и зло. Промозглый ветер забирался под плащ. Влажный холод истачивал последние крохи сил. Но вот впереди забрезжил свет. Путник приблизился к постоялому двору.

Он состоял из нескольких деревянных построек, впереди всех возвышался длинный двухэтажный дом с высокой треугольной крышей. Судя по доносящемуся из него шуму, это была корчма, а внутри властвовало веселье. На широком крыльце устроились весьма подвыпившие постояльцы; кое-кто из них даже держался на ногах.

Поднявшись по ступеням, мужчина застыл, не смея зайти внутрь. Через мутное оконце он наблюдал за тем, как гости расселись по скамьям. И на сцену вышла она. На ней было скромное платье из алой шерсти, на плечи ниспадали золотые локоны, перехваченные у висков лентами кос.

Девушка взялась за гитару, и грустная мелодия донеслась до слуха странника. Голос певуньи, будто клинок, пронзил вечерние сумерки, разгоняя осеннюю стынь. Мужчину окатило волной жара. Голос его ученицы стал горячее. И го̀рче.

Сайрон опустил голову, успокаивая чувства и собираясь с мыслями. А затем толкнул дверь корчмы и вошёл внутрь. Он сделал несколько шагов вдоль притихшей толпы и остановился.

Дженна подняла на мага глаза. Её голос не дрогнул, и мелодия не прервалась. Чародейка допела песню до конца. Феникс и Царевна встретились среди звёзд и обрели счастье. Слушатели принялись рукоплескать. А певунья поднялась с места, поклонилась и, отставив инструмент, направилась к учителю.

Сайрон почувствовал, как всё его существо устремилось к ней, но… Дженна не ответила. Она не заплакала, не бросилась к нему на шею и даже слова не вымолвила. Одарив мага коротким взглядом, чародейка проскользнула мимо и скрылась за дверью.

Мужчина направился следом. Они оказались на улице. Дождь успокоился, сменившись изморосью. Но Сайрону почудилось, что воздух стал холоднее.

– Дженн, – тихо произнёс он, когда они остались одни. – Я так долго искал тебя…

Дженна резко обернулась. Мужчина протянул руку, легко коснувшись её лица. Девушка вздрогнула и отшатнулась.

– Не трогайте меня, – попросила она. – Больше никогда…

– Дженн?

Чародейка отвела взгляд.

– Да Вы хоть знаете, – через силу проговорила она, – что я пережила за это время?

– Дженн, я искал тебя…

Маг сделал шаг вперёд, но его ученица отступила на два.

– Я понимаю, – кивнула она, устремив на мужчину полные отчаянья глаза. – Но Вы не понимаете… Никакая чума, мёртвая вода и даже удар молнии не сравнятся с…

Чародейка умолкла.

– Я понимаю, Дженн…

Сайрон опустил голову.

– Да, Вы предупреждали, и я сама во всём виновата. Вас я простила… тогда – за всё, – прошептала она, запинаясь. – Но теперь… Довольно. Врозь – слишком больно. А вместе – нельзя… Невозможно. Вы были правы, – девушка обхватила себя руками, чтобы унять дрожь. – Но… Я хочу учиться. Я буду учиться у Вас. И всё… – она нахмурилась. – Только не прикасайтесь ко мне больше.

– Хорошо, – согласился Сайрон, не найдя в себе сил сказать что-то ещё. Он извлёк из складок плаща чёрное перо и протянул ей. – А ты впредь не раскидывайся подарками.

– Я потеряла его? – ахнула девушка.

– Поэтому я и не мог найти тебя, – пояснил мужчина. – Ты хоть знаешь, что убежала от меня на восемьсот миль?

Дженна удивлённо распахнула глаза и прижала возвращённое перо к груди.

– Я была нужна здесь, – выдохнула она. – Так сказал Марг…

– Марг? Вот как, – скупо улыбнулся Сайрон. – Тогда знай, если бы не Зоар, я до сих пор блуждал бы по Доменийским равнинам…

– Но Вы же говорили, что боги – это просто силы…