Толкование на Ветхий Завет

На слова из книги пророка Ионы: Востани и иди в Ниневию град великий, и проповеждь в нем по проповеди преждней, юже Аз глаголах тебе. И воста Иона и иде в Ниневию, якоже глагола Господь (Иона 3:2–3)

Вот проповедует Иона в Ниневии, Иудей – среди беззаконников. С грозной проповедью вошел он в град, в смятение привел его страшными своими вещаниями. В смущении языческий город от проповедника Еврея; как море взволновался он от Ионы, исшедшего из моря, и обуревается, как волны на море. Вступил Иона в море и взволновал его, вышел на сушу и привел её в смятение. Всколебалось море, когда он бежал; потряслась суша, когда стал проповедовать. Море успокоила молитва, сушу – покаяние. Молился Иона в великом ките, молились Ниневитяне в великом граде. Молитва спасла Иону, молитва же спасла и Ниневитян. Бежал Иона от Бога, Ниневитяне удалились от чистоты. И Иону, и Ниневитян связало правосудие, как виновных. И Иона, и Ниневитяне принесли перед Ним покаяние и были избавлены. Покаяние сохранило Иону в море и Ниневитян на суше. Сам на себе узнал Иона, что кающиеся будут помилованы. На нем самом Благость показала ему пример милосердия Своего к грешникам, – показала, что как он избавлен Ею из моря, так избавит Она и во грехах погрязший город.

Как море взволновалась Ниневия от Ионы, исшедшего из моря. Отверз уста свои праведный Иона, услышала Ниневия и смутилась. Целый город привел в смятение один еврейский проповедник. Словом стали полны уста его, и возвестил слушателям: «Горе!» В удел им назначил смерть. Убогий проповедник явился в граде исполинов, и голос его растерзал сердца царей, обрушил на них весь город, одним словом отнял всякую надежду, излил чашу гнева. Услышали цари, – и смутились, сложили с себя венцы и уничижились. Услышали знатные, – и пришли в ужас, вместо пышных одежд своих облеклись во вретища. Услышали почтенные старцы, – и главы свои посыпали пеплом. Услышали богатые, – и сокровищницы свои отверзли для бедных. Услышали заимодавцы, – и, разодрав рукописания, стали расточать милостыню. Услышали должники, – и, чтобы не остаться должными, отдали долг свой, а давшие взаем простили долги. Всякий, как должно, заботился о своем спасении. Нет человека, который бы замыслил другому обиду. Все в благочестивом подвиге стараются приобрести душу свою. Услышали Иону тати (воры) и оставили даже то, что им принадлежало. Всякий осуждает сам себя и милосерд к ближнему своему. Никто не осуждает ближнего своего, а всякий судит сам себя. Всякий обвиняет сам себя, потому что всех признает виновными Божий гнев. Услышали убийцы, – и признались, что теперь не страшны им судии. Услышали судии, – и прекратили суд свой; гнев Божий заставил умолкнуть суды их, не хотят уже осуждать правое, чтобы не быть осужденными праведно. Всякий сеет щедроты, чтобы пожать от них спасение. Услышали Иону грешники, – и каждый исповедался во грехах своих. Услышал Иону град непотребный, – и тотчас совлекся своих мерзостей. Услышали его господа, – и возвестили свободу подвластным. Благоговейно выслушали его рабы, – и усугубили уважение к господам своим. По гласу Ионы знатные жены смирились во вретищах. Истинно было покаяние, и горделивые облеклись смирением.

А наше покаяние в сравнении с этим представляется мне не более чем сном, наша молитва в сравнении с молитвой Ниневитян кажется мне не более чем тенью, наше смирение – лишь слабое подобие их смирения. Немногие у нас оставили беззакония свои и в этот пост. Ниневитяне подавали милостыню, а мы? О, если бы хоть перестали делать обиды! Ниневитяне давали рабам свободу, а мы? О, если бы стали милостивыми и к свободным!

Когда Иона послан был в беззаконный град, правда Божия признала нужным послать его со страшным для города словом, дала ему грозное определение. Страшный врач и с жестокими врачевствами послан был в болезнующий город, и он открыл, и показал страшные и сильные свои врачевства. Не для того Благость послала пророка, чтобы погубить город, но проповедник не сказал жителям города, чтобы приносили они покаяние. Сие давало разуметь, что всякий больной сам должен заботиться о своем уврачевании. Затворил он перед ними дверь покаяния, чтобы видно было, с каким усердием будут ударять в нее. Грозное определение возвестил Ниневитянам Иона, – и они согласились, и признали это определение справедливым, чтобы показать, сколь сильно покаяние к умилостивлению Бога и сколько сокрушения нужно кающемуся, чтобы неотступностью своей получить милость. Причина болезни – грех, собственная своя воля, а не какая-либо необходимость. Страшное слово, грозное, как меч, приводило в ужас, чтобы страх и самого упорного уврачевал от греховной болезни. Меч показан больному врачом, пришедшим уврачевать; град увидел этот меч и пришел в трепет. Как исполнитель казни, стал врач перед больными, и они, устрашенные, восстали и поспешили к покаянию. Слово Ионы, как меч, отсекло давние недуги. Жезлом врачевал он, и врачевство это стало лучше всяких других врачевств. Другой врач льстит больному и исцеляет, Иона проповедует и врачует жестоким обличением. Приходит мудрый врач сей и посещением своим больных своих приводит в страх. Больной оставляет ложе свое, потому что видит жезл гнева. Здоровыми делаются недугующие плотской похотью. Каждый воздерживается от плотского вожделения и сам для себя становится врачом. Прекратились пиршества у царей и вечери у князей. Когда и младенцы томятся и не вкушают молока, кто будет учреждать пиршества? Когда и рабочему скоту не дают воды, кто станет пить вино? Когда царь облекся во вретище, кто будет облекаться в пышные одежды? Когда и блудницы стали целомудренными, кто не воздержится от супружеского ложа? Когда невоздержные исполнены ужаса, кто подумает о смехе? Когда веселые плачут, кто будет утешаться шутками? Когда тати начали хранить правду, кто нанесет обиду ближнему своему? Когда целый город в волнении, кто позаботится о своем доме? Брошено золото, и никто не крадет, отверсты сокровищницы, и нет похищающего. И неразумные смежают очи свои, чтобы не смотреть на женщин, и женщины отложили украшения свои, чтобы не соблазнять тех, которые смотрят на них; понятно им стало, что от этого – обоюдный вред; если другие соблазнятся ими, то и самим не будет спасения. Не воспрепятствовали покаянию жителей прекрасные жены, они узнали, что ради их сетуют кающиеся.

Так друг друга врачевали и друг от друга врачевались покаянием. Никто не вводил в грех ближнего своего, всякий старался избавиться от собственной своей неправды, всякий располагал ближнего к молитве и прошениям. Весь город стал одним телом, весь всецело охранял себя. Всякий и ближнего учил не грешить против другого, но старался и его сделать праведным. Никто не молился там только о своем спасении, по все, как члены одного тела, молились друг о друге. Весь город, как одно тело, готовился к погибели. Непорочные не могли надеяться, что останутся в живых без грешников, потому что и добрые, и злые были связаны между собой, как члены. Праведные молились о грешниках, чтобы спасены были грешники; грешники молились о праведниках, чтобы услышаны были праведники; непорочные молились, чтобы принята была молитва праведных.

Прекрасный плач младенцев побудил к плачу весь город, вопль детей привел в сильное движение и сердце и всю внутренность. Пеплом посыпали себя старцы, рвали и на землю повергали седины свои старицы, бесславием облеклась почтенная старость. Дети, смотря на старцев, еще более рыдали и вопияли. Старцы плакали о детях – этой доброй подпоре старости. Рыдали те и другие, потому что все готовились к погребению. Рыдание обнажило головы целомудренных юношей и дев. В середине стоит матерь, её окружают возлюбленные её, держатся за края одежды её, чтобы спасла их от смерти. Испуганное дитя бежит на лоно к матери своей; от гнева Божия младенец укрывается у груди, которая питала его молоком. Рассветает и вечереет день. Считают, сколько еще дней осталось до определенного срока; считают дни, которые протекли; день прошел, и плачут, что умалилась жизнь их, что с прошедшим днем прошла и жизнь. С плачем и слезами спрашивают дети родителей своих: «Скажите, родители наши, сколько остается еще до дня, определенного еврейским проповедником? В какой час, по назначению его, низойдем мы в шеол (ад)? В какой день разрушится этот прекрасный город? Какой день будет последним, и не станет уже нас более? Когда всех нас обымет тьма? В какой день понесется по вселенной слух, что мы погибли, и мимоходящие увидят город, подавивший собой обитателей своих?»

Слыша это из уст детей своих, родители горькими слезами орошают младенцев. И кто спрашивает, и кто слушает – все упали духом. От стенаний не могут говорить родители; скорбь заключила широкую стезю слову, плач возлюбленных удержал слова их. Чтобы не увеличить мучения детей своих, чтобы дети от скорби не умерли прежде назначенного дня, родители удерживают слезы свои, хотя рыдают и внутренне мучаются, не зная, как благоразумно успокоить вопрошающих детей своих. Родители боятся открыть истину, – что день этот недалеко и уже приближается, по слову пророка, и, подобно Аврааму, утешают детей своих пророчеством.

Спрашивал Исаак о жертве: где есть овча еже во всесожжение? (Быт. 22:7). Чтобы не отвечать ему с воздыханием и не унизить тем жертву свою, Авраам ласковыми словами удерживал единородного своего от вопросов, пока не занес нож. Авраам видел, что трудный вопрос предложил ему сын его, но и не умолчал, чтобы не опечалить сына своего, и не выразил скорби, чтобы не со скорбью принесена была жертва. Авраам придумывает, как успокоить своего возлюбленного. Избегая явного, он прорекает сокровенное таинство; не желая открыть правду, – показывает её во всей ясности: боится сказать: «Жертвой будешь ты», – и предсказывает, что будет другая жертва. Сам он уверен, что принесен будет Исаак, но пророчествует, что не он будет жертвой. Уста Авраамовы знают больше сердца; уста, которым должно учиться у сердца, учат самое сердце; молчит ведущий ум, потому что пророчествует язык, и ум, который должен учить мудрости, сам заимствует мудрость у языка. Аз же и детищь пойдем до онде, – сказал Авраам отрокам своим, – и… возвратимся к вам (Быт. 22:5). Думал скрыть истину и произнес пророчество. И действительно: не лжив тот, кто стоит за истину, и слово его делается пророчеством, потому что придумано им к пользе.

Такую же хитрость употребили и Ниневитяне, чтобы успокоить детей своих. Со слезами на глазах говорили они возлюбленным своим: «Бог – благ и многомилостив, не погубит образа, Им Самим сотворенного. И всякий ваятель тщательно хранит сделанное им изображение, кольми паче (тем более) Благий сохранит живой и словесный Свой образ. Без сомнения, дети, не погибнет град, не разорится отечество наше. Угрозой погибели Бог призывает нас к покаянию, страшным гневом Своим обращает нас к чистоте. Сколько раз и вы, любезные дети, терпели от нас вразумления, наказания, побои! И после наказаний делались умнее! Не гнев давал нам в руки жезл. И не для того, чтобы погубить вас. Наказывали мы вас потому, что делали вы проступки, но и радовались, видя ваше исправление. И сами вы понимали, что по любви наказывали мы вас, и сами вы ясно видели, что и по благорасположению к вам наносили мы вам удары. Наказания послужили к вашей пользе, через них вы сделались достойными нашими наследниками. Что оскорбляло вас в наказаниях, то обратилось в великую вам радость; болезненны были удары, но сделались сокровищницей приятного; скорбь ваша заменилась полным удовольствием. По опыту о наказаниях, какие сами несли от мудрого жезла ваших родителей, заключайте теперь, что и Бог, вразумляющий нас Отец наш, к нашей же пользе наказывает нас. Гневно подъемлет (поднимет) Он жезл Свой, чтобы и устрашить, и умудрить нас. Как мы, родители ваши, делали вам выговоры и наказывали вас, чтобы научить и сделать вас хорошими, причинить вам скорбь и тем доставить вам пользу, так и Бог, Благий и Милосердый, вразумляет и наказывает нас, чтобы через это спасти нас по благодати Своей и излить на нас обильные щедроты Свои. Жезлом Своим доказывает он любовь Свою к нам, в наказании Своем отверзает нам сокровищницу Свою. Если и вы уверены, что из одной любви наказывали мы вас, то можем ли мы думать, что Бог наказывает нас не из любви? Наказания, какие терпели вы от нас, пусть будут для вас зеркалом: в нем увидите, что и настоящее наказание есть дело милосердия и благости. Наша любовь к вам и в сравнение не идет с той любовью, какую Бог, по милосердию Своему, имеет к людям. Наша любовь к вам несравненно менее Его любви к нам. И как ни велико наказание Его, но благость Его – несравненно больше. Всякое наказание Его – дар людям. Утешьтесь же, скорбящие дети, удержите слезы ваши. Страх пройдет, гнев минуется, город скоро утешится, отечество наше возвеселится. Наказующий возрадуется, когда вас, детей Своих, увидит исправившимися».

Это и подобное этому говорили Ниневитяне возлюбленным своим. Желая утешить, прорекли действительное успокоение. И поскольку скоро обратились к покаянию, то прорекли верно: как покаяние свое показали на самом деле, так и пророчество исполнилось самым делом. Но, говоря это, не переставали они плакать и, утешая, не прекращали своего сетования. Страх усугублял пост, ужас – молитву. Разумно рассуждали они: «Если праведники не имеют покоя, то сколько должны скорбеть грешники?»

Поскольку при дверях был конец, то вышел и показался народу царь, в трепет пришел город, увидев его вретище. Кто из вельмож при угрожающем гневе не убоялся явиться в виссоне (драгоценной тонкой ткани)? Плакал царь, видя сетующим весь город; плакал город, видя пепел на голове царя; плакал царь о городе, потому что весь он был во вретище и в печали. Плакал весь город, и самые камни стен призывал к плачу. Кто так молился? Чьи молитвы были так усердны? Кто так смирялся? Кто так уничижался? Кто столько очищал себя от скверн, тайных и явных? Кто когда-либо отвергал так удовольствия, столь любимые, как и члены? Кто когда, слыша только слово, терзал так о грехах сердце свое? Кто когда, услышав глас уст, восстенал так духом? Кого когда, по слову убогого, так обымали болезни смертные? Кто когда в покаянии так живо представлял Бога пред очами своими? Кто когда так ясно видел Правосудного, извлекшего невидимый меч Свой? Кто видел великий город весь в вопле и плаче? Кто может снести вопль и плач детей, желавших себе долговременной жизни и узнавших, что жизнь их прекращается? Кто в состоянии снести вопль старцев, искавших себе гроба и погребающих, когда услышали, что город будет разрушен? Кто может стерпеть великий вопль юношей, которые готовились к брачному пиру и внезапно обрекаются на смерть? Кто может стерпеть вопль и плач новобрачных, которые из брачных чертогов должны идти в преисподнюю земли? Кто может не плакать при виде плачущего царя, который вместо царского чертога принужден идти в шеол (ад) и, будучи царем среди живых, сделаться прахом среди мертвых? Не о великолепной колеснице слышит он, но о том, что град его будет разрушен; не об удовольствиях и приятностях слышит он, но о том, что поглотит его смерть; не о покойном ложе, но о том, что и царь, и город внезапно обрекаются в бездну гнева.

Созвал царь воинства свои, оплакивал он воинов, и его оплакивали воины. Исчислял он, во скольких бранях приобрели они победные венцы; напоминал, в скольких сражениях прославились. А теперь он умален, уничижен, и нет спасения и помощи. «Не брань теперь, возлюбленные, – начал говорить он, – не брань, на которую мы, по обычаю своему, пошли бы и, победив, сколько угодно торжествовали. Даже исполины (герои, богатыри) приведены в трепет страшной вестью, какая возвещена нам. Побеждали мы многих, но нас победил один Еврей. В трепет приводили мы царей, а его гласом сами приведены в смятение. Много городов покорили мы, а он победил нас в собственном городе. Матерь исполинов – Ниневия устрашена одним убогим. Львица в логовище своем пришла в ужас от Еврея. Ассирия гремела в целом мире, а глас Ионы возгремел над ней. Вот как уничижено семя сильного Немврода!»

Добрый совет дал царь мощным воинам своим, сказав: «Советую вам, возлюбленные, и теперь не ослабевать; будем подвизаться как исполины, чтобы не погибнуть, подобно людям презренным. Кто благодушествует и мужается в опасности, тот, если и умирает, то умирает как доблестный, а если остается живым, прославляется. Поэтому если и смерть знаменита и жизнь славна, то славный мужеством своим приобретает себе две выгоды, равно как малодушный получает себе в удел двоякое зло, потому что и смерть его позорна, и жизнь его бесславна. Поэтому вооружимся, ободримся, будем мужаться и прославимся. Если и не приобретем ничего, будем, по крайней мере, иметь имя готовых на все. Из древнего предания отцов наших слышали мы, что у Бога есть правосудие, но есть и благость, что правдой Своей угрожает Он, а благостью милует. Умилостивим же правду Его, и прославит нас благость Его, потому что если умилостивлена бывает правда Его, то готова вспомоществовать благость Его. Если умилостивлена бывает правда Его, то на всех изливаются щедроты Его. Если и разгневанной останется правда, то молитва наша не будет осуждена; если и не умилостивлена будет правда, то моление наше не будет укоризненно. По правде ли, по благости ли Божией, но покаяние отринуто не будет. Уготовим себе, возлюбленные, новое оружие для нового града. Призваны мы к невидимой брани, возьмем же себе и оружие невидимое. От предков, которые возвещали миру истину, слова и славные деяния которых дошли до нас по преданию, слышали мы, что человечество не лишено разумной рассудительности; по всему миру распространилась молва о праведниках, которые так спаслись. В целом мире известно, что безрассудный подвергается осуждению. Слышали мы также, что нечестивые за дерзость свою были истреблены. Как в зеркале представлено, что всякий, кто бесстыдствовал, был посрамлен. Это явлено напоказ всему миру, но возвещено также и покаяние, чтобы те, кто слышит о нем, к нему обращали взоры свои. Покаяние показано на земле, чтобы взор свой обращали к нему грешники. Кто не знает о страшном потопе? Недалеко от нас событие потопа, бывшего во дни Ноя, когда по мановению правды погибло в водах все человечество. Не лишено оно было рассудительности, и не отнят у него был разум. Но поскольку, дети мои, жившие во дни Ноя, даже и имея разум, нечествовали, то и заслужили осуждение. И там была проповедь о грядущем потопе, но нечестивые слушали и все более прогневляли Бога, потому что смеялись над проповедью. Стук секиры и долота возвещал о потопе, звук режущей пилы громко вопиял о наводнении, но они посмевались (издевались) стуку секиры, глумились над стуком долота, пока не был построен ковчег и не открылось карающее правосудие. Когда же открылось правосудие, – бесстыдная дерзость подверглась осуждению. Разверзлись источники водные и возревели на глумившихся нечестивцев, восшумел вдруг потоп на посмевавшихся нечестивцев. Глумившиеся над стуком секиры наказаны гласом громов, смеявшиеся над звуком пилы ослеплены блещущими при громах молниями. Устремились они к ковчегу, над которым смеялись, но заключил он двери свои для смеявшихся над его построением. Не будем же, братия, пренебрегать словом Еврея Ионы. Не с презрением должно нам взирать на его проповедь, но рассудительно её рассмотреть и со всех сторон внимательно исследовать.

Слово проповеди его привело меня в великое недоумение. Можно бы посчитать её дерзостью, признать безумием, и его назвать человеком безумным, но он – великая сокровищница мудрости, ведения и разума, обильный источник ума. Презрен и прост вид его, но велико и достойно уважения слово его. Предлагал я при вас ему всякие вопросы, чтобы, как в огне, испытать все, что он ни скажет. Но не вострепетал и не убоялся он, не пришел в замешательство, не смутился, не изменил слов уст своих, как связанный самой истиной, не уклонился от дела своего, твердо держа его в памяти. Искушал я его лестью, но он не прельстился; устрашал его, но он не убоялся. Показывал ему богатство, – он смеялся; показывал меч, – он еще более смеялся; презрел он меч, еще более презрел дары. Иного можно прельстить сокровищами, иного можно устрашить мечом. Его ни наказание не устрашило, ни дары не прельстили. И ласками, и угрозами действовали мы на этого Еврея. И те, и другие не имели над ним силы, и посмеялся он ласкам и угрозам. Показывал я ему богатство, но он посмеялся над ним. Над мечом поругались уста его, побеждено им сребролюбие и презрен страх смерти. Всякое сказанное им слово как мечом рассекало камни. Не устрашился он и могущества моего, не уважил славы моей. Всю славу мою вменил он не более чем в умет (помёт), извергаемый на землю, презрел наше богатство, еще более посмеялся над нашим мечом. Как будто из меди уготовал он себе чело и пришел в страну нашу. Ничто не могло заставить его уважать царское наше величие. В слове его, как в зеркале, усматриваем мы скверны свои. Видим в нем и Бога, Который угрожает нам за скверные дела наши; видим в нем и правду, которая прогневана нашими грехами; видим в нем, что град наш постигает решительный приговор суда. Видим, что проповедь его исходит из уст праведного.

Это – не выдумка, не изобретение хитреца. Если бы проповедовал он мир, то можно было бы подумать, что это – выдумка и проповедует он доброе, чтобы получить за то хорошую награду. Кто любит выгоды, у того предсказания благоприятны, и обещание прорицающего из жадности к прибыли – пустое обещание. Халдей, страдая от голода, называет благополучным час рождения, чтобы больше получить от неразумного. Он предрекает богатую долю не с намерением что-нибудь дать, и действительно ничего не дает, но обещанием богатства хочет пленить человека и взять у него даже то, что тот имел. Только правдивый врач говорит больному правду. Придя в дом к больному, без скрытности объявляет о мучительных прижиганиях; не боится сказать страждущему, что нужно вырвать зуб; не боится и царю открыть свое мнение, не страшится и сыну цареву предложить в питие сильно действующее лекарство; не боится и страшного человека, когда производит перевязки и сечения; не трепещет и сильного, когда крепость его расслабляют прижиганиями. Кто назовет лжецом такого пророка, который возвещает гнев? Не обманщик тот, чей голос приводит в такое смятение. Если слово его жестоко, то дух его – правдив. Хороший врач, хотя и не знает страха, однако трудится за награду. А этот Еврей выше врачей, он не хочет и хлебом насущным пользоваться из нашего города. С того самого дня, как пришел к нам, строгий ведет пост и скорбит. Кто же понудил его без всякой для себя выгоды проповедовать нам великий гнев? Почему не боится он проповедовать это в нашем городе? Слышали мы от Евреев о Моисее и Илии, что постились они, пребывали без пищи по сорок дней. Неужели и этот пророк Еврей назначил себе такой же пост? Если праведник сей постится, то станем поститься и мы, согрешившие. Если святой сей молится, и нас да смирят вретище и пепел. Может быть, постится и молится он, чтобы не оказаться перед нами лжецом, и того домогается, чтобы город действительно разрушился и была верна его проповедь. Поскольку он вооружается на нас постом, то и мы постом будем с ним бороться. Да и не с пророком будем мы бороться покаянием, потому что не он причиняет нам зло, но грехи наши; не этот Еврей разрушит город, но нечестие наше. У вас, возлюбленные, есть иной невидимый враг, и с ним надобно бороться мужественно.

Известно нам сказание о древнем праведнике Иове; вероятно, и бессловесные животные слышали о славных деяниях его. Искушение, какому подвергся он, как труба возглашает на земле победу его. Предание отцов наших гласит, что сатана был его обвинителем. Если же древнего праведника обвинял лукавый, то не тем ли паче отверзает он уста свои на обвинение грешников? Злоба его на праведников и грешников различна, правда, но вместе с тем и одинакова. Праведника преследует лукавый, чтобы как-нибудь сделался он грешником, а грешника убивает, чтобы как-нибудь не обратился. Он разрушил храмину сыновей Иова, смешал кровь их с питием и чаши их с телами их. И пиршественные утвари, и дом низринул он на обитателей. Может быть, ему же попущено разрушить и наш град, и наше отечество. Царей в броне побеждали вы оружием, сатану преодолейте молитвой. Поэтому пусть выходят полки ваши на брань с ним. Броню свою снимите с себя и бросьте, вооружитесь же против него вретищами (покаянными одеяниями); сокрушите и бросьте лук свой и прибегните к молитвам, отриньте слабый меч и изберите меч победоносный. Одно лезвие поста может отсечь тайные неправды нашего города. Ничего не значат победы, приобретенные вами во брани. Если одержим победу теперь, победа эта будет выше всех. И поскольку я распоряжался теми бранями, то пусть и в этой жестокой брани буду первым. Вооружитесь же, подобно мне, и выходите на брань, возлюбленные мои воины».