Вампир из заграницы
- -
- 100%
- +
Монад присел на ствол упавшего дерева.
– Увы, какой же я грешник, раз высказал такую мысль. Нет, я еще хуже, потому что такая мысль у меня вообще зародилась, а уж высказывать ее и вовсе было ужасно. Такая мысль отсекла бы самых достойных, вместо того, чтобы смотреть на уничтожение взрослого грешника во всей его гордости и моральном уродстве, которые развились до той степени, до какой это позволила божественная мудрость. Он наполнил свою меру зла, и господь прервал его жизнь посреди его грехов.
Монах истово перекрестился, несколько раз пробормотал «Аве, Мария» и «Отче наш», и почти час молился на скверной латыни. Потом ему пришло в голову, что он заслужил отдых от теологических трудов, а его разуму не помешает немного отдохнуть.
Монах встал и несколько минут расхаживал, погруженный в угрюмые и глубокие размышления насчет места, выбранного для подобного деяния.
Теперь новые мысли не давали ему покоя, когда он стал оценивать все возможные мотивы для деяния, которое было совершено – или была предпринята попытка его совершить, – а также выбора места для него. Но эти размышления были вызваны его пытливостью, и вряд ли могли принести какую-то пользу.
Шло время, катились час за часом, стало быстро темнеть. Казалось, над ним сгущается атмосфера, дневной свет постепенно растаял, а луны в ту ночь не было.
– Уже темно, – прошептал монах, – но господь – светоч мой, и не убоюсь я тьмы. Я занимаюсь святым делом, и мне ничто не грозит. А мертвый человек лежит тихо и неподвижно, и никаких звуков от него не доносится.
Он прислушался, но ничего не услышал – ни шелеста листьев, ни легчайшего дыхания ветерка. Все вокруг было молчаливо и неподвижно, и ни единый звук не тревожил ночную тишину.
– Это ночь смерти, – пробормотал под нос монах, – и такая ночь могла бы наступить, если бы умер последний человек на земле.
Но непонятная тяжесть в воздухе все усиливалась, гнетя монаха и заставляя его становиться все более угрюмым.
– Что не дает мне покоя? Я не настолько силен и уверен, каким хотел бы быть – как раз наоборот. Я весь в сомнениях, и печаль переполняет меня. Но с чего бы печалиться мне, священнику? Ведь я в любой момент готов умереть… или должен быть готов.
И все же я цепляюсь за жизнь… но ведь и я смертен, как все. У меня нет всех тех мотивов для жизни, как у них. Я одинок в этом мире. Я всего лишь путник, чье пребывание в нем кратко. После меня нечего будет вспомнить, и некому вспомнить меня. И лучше так, чем иначе.
Монах снова помолчал, подошел к упавшему дереву, сел на него и более чем на час погрузился в глубокие размышления, не меняя позы и не произнося ни слова.
– Полагаю, – произнес через час монах, выйдя из медитации, – человек в этом мире находится в состоянии испытания. Если бы это было не так, то как иначе можно было бы объяснить его извилистый жизненный путь, каков смысл различных этапов, через которые он проходит на протяжении долгой жизни, чтобы в конце нее превратиться в гниющий труп?
Зачем мы получаем образование и совершенствуется, если не для другой цели? Зачем тратим годы на самоусовершенствование, если в конце у нас отнимают драгоценность жизни, и не только отнимают, но и уничтожают?
Нет, нет, она дается нам для лучшего применения.
Разум монаха был, очевидно, потревожен некоторыми размышлениями, навеянными одинокими часами его вахты. В такое время все странные и пытливые мысли, которые человек способен задать, обычно зарождаются у него в голове. А когда все прочие мысли отступают, начинают преобладать странные сомнения и фантазии, занимая их место.
Разум человеческий всегда склонен к таким причудливым вторжениям, и останется таким, пока будет существовать хотя бы одно важное утверждение или обстоятельство, которое нельзя выразить позитивной и математической демонстрацией.
Когда все будет ясно, и когда разуму будет не с чем играть – не останется простора для воображения, а любая вероятность концепции исчезнет, – тогда сомнения могут рассеяться, и над такой структурой может возвыситься единодушие, которое никогда не возвысилось бы ни при каких других обстоятельствах.
Но, поскольку такое вряд ли произойдет, сомнение будет существовать, более или менее, у всех, и никто из нас не будет свободен от этой великой причины несчастий. Но вернемся к нашему повествованию.
[Предыдущие 4 абзаца – непонятная фигня, переведенная буквально. Все претензии к автору.]
Монах осмотрелся. Конечно, он не увидел ничего, кроме ближайших деревьев, а за ними он ничего разглядеть и не смог бы, потому что там сгустился плотный туман. Он ограничивал обзор и не давал разглядеть что-либо в отдалении.
– Как мне хочется, чтобы наступило утро, – пробормотал монах. – Здесь не света, луна за облаками, ни один луч не пронзает плотный воздух, насыщенный туманом. И ни звездочки на небе, ни одного видимого огонька.
Посмотрев вперед, он вроде бы нашел место, где свет луны пытался пробиться сквозь более тонкий слой облаков. Но вряд ли ему это удалось бы, и усталый монах стал перебирать четки, перемежая это чтением молитв, когда усталость наваливалась на него с новой силой.
Он ждал полуночи, хотя до утра будет еще много часов, и монах подумал, что носи очень долгие.
– Сейчас холодно, хотя полночь еще не наступила. Наверное, из-за влаги, которой насыщен воздух, поэтому он и остывает быстрее, чем при других обстоятельствах, но для меня это не имеет значение – если мне будет суждено утратить жизнь, то я, выполняя свои обязанности священника, буду всего лишь призван домой, поэтому это не имеет значения. Я исполняю свой долг, и получу соответствующую награду.
Подул легкий бриз, и за кроткое время туман рассеялся, а на горизонте не было видно ни облачка.
Монах увидел, как медленно и величественно поднимается луна, заливая лес бледным рассеянным светом. Конечно, ее прямые лучи не смогут проникнуть под деревья, пока она не поднимется на полную высоту.
– Хей! – воскликнул монах, – теперь мое бдение будет избавлено от некоторых страхов, перестанет быть таким утомительным и долгим. Но, все равно – я доволен, очень доволен. Вскоре я смогу разглядеть тело, и тогда закрою покойному глаза. Я забыл это сделать раньше, но времени еще достаточно.
И он снова начал читать «Отче наш», а когда дочитал молитву до последнего слова, то света уже хватало, чтобы ясно разглядеть тело. Тогда монах опустился рядом с ним на колени, чтобы молиться, и всмотрелся в лицо мертвеца.
– Я вижу, что его глаза сверкают злобой – и не удивительно, не удивительно, ведь он встретил такую внезапную, мучительную и насильственную смерть. Бедная грешная смертность! Какой конец он встретил… но чего еще было ему ожидать? Тот, кто живет мечом, умрет от меча.
Монах закрыл глаза мертвеца и прикрыл его тело доселе распахнутым плащом. Затем прислонился к дереву и прикрыл глаза. Но они не остались закрытыми долго, потому что какой-то странный звук отвлек его от размышлений.
– Нет, он не шевелится, – пробормотал монах.
Однако он опять встал на колени возле тела и начал читать молитвы, на несколько секунд закрыв глаза, словно у них для него не было работы, и продолжил без помех чтение молитв.
Луна к тому времени светила с полной яркостью, и лес стал выглядеть как огромное кружево, ибо лунный свет пронзал листья и ветви множества деревьев.
Этот свет, наконец-то, упал на тело мертвеца, и он медленно приподнялся, опираясь на локоть и обратившись лицом к луне. Стоящий на коленях монах продолжал молиться с закрытыми глазами.
Оживший незнакомец простонал.
Монах прервал молитву, вздрогнул и открыл глаза, которые мгновенно наполнились ужасом из-за открывшегося им зрелища, от которого он был не в силах отвести взгляд.
Фигура снова простонала, медленно садясь и одновременно поворачиваясь лицом к несчастному монаху, оцепеневшему от страха.
– Господи… господи спаси! – воскликнул монах.
Он попытался встать, но его так трясло, что он не смог этого сделать, ибо фигура не сводила с него жутких глаз. Но все же монах собрался с духом и еле слышно произнес:
– Изыди, сатана, повелеваю тебе.
Фигура не обратила на его слова внимания, зато предприняла некие зловещие действия, опустив руку на плечо монаха. Но это избавило его от оцепенения, и он вскочил, воскликнув:
– Иегова, помоги!
Фигура не ответила, но встала, не выпуская плеча монаха, и между ними завязалась смертельная схватка, длившаяся несколько минут. Монах, преисполненный отчаяния, мужественно сопротивлялся, но доставшийся ему противник был многократно сильнее его, и монах начал постепенно уступать, пока, не испустив отчаянный вскрик, не был вынужден рухнуть на колени.
В этой позе незнакомец схватил его за горло, стиснул его и упирался коленом ему в грудь, пока несчастный монах не умер.
Глава IV
Каким дьяволом может быть монах – Требование впустить в монастырь святой Марии Магдалины – Крепость и монах
Прошло несколько минут, прежде чем незнакомец, только что восставший из мертвых, разжал пальцы на горле монаха. Он крепко стискивал горло обеими руками, но при этом лицо его было обращено к луне, чьи лучи заливали его до пояса. Казалось, что лунный свет придавал ему сил с каждым вздохом.
Но каким страшным было это лицо – со смертельно-бледным лбом и жуткими на вид глазами, который словно отражали лунный свет подобно тому, как он отражается от стекла.
Несчастный монах стоял на коленях, прижатый спиной к стволу дерева, на котором он до этого сидел. Лицо его было обращено вверх, глаза едва не вылезали из орбит, а руки конвульсивно сживали руки врага. Но силы покидали его по мере того, как враг становился сильнее. Капюшон свалился, и бритую голову монаха заливал лунный свет.
После наполненной смертью паузы фигура медленно разжала пальцы на горле монаха и отступила на шаг-другой, обозревая результат своих дел. Тело монаха осталось в той же позе, в которой он боролся за угасающую жизнь, и создавалось впечатление, будто его мускулы окаменели после смерти, но это ствол дерева оказывал ему достаточную поддержку.
– Мертв! – прошептала фигура. – Мертв!
Убийца перешел на открытое пространство, на которое беспрепятственно проникал лунный свет, и с этого места рассмотрел ужасное дело своих рук.
– Мертв… мертв! – снова прошептал он.
Это было несомненно, и все же оставалось тело монаха, и, если бы не наклоненная назад голова с устремленным вверх лицом, то легко можно было бы предположить, что умер он во время молитвы. Но все равно было очевидно, что стало причиной его смерти.
– У меня должна быть жертва, – пробормотал незнакомец. – И неужели я всегда обречен встретиться с муками смерти, чтобы ожить на таких условиях? Никогда не достичь возрождения без смертных муки, и почему? Потому что я никогда так не сумел получить добровольное согласие молодой и прекрасной девственницы? Тогда я смог бы на целый сезон избежать такой страшной альтернативы.
Некоторое время он покружил вокруг тела монаха, потом подошел и сел рядом с ним на ствол, погрузившись в размышления, но потом посмотрел на тело и сказал:
– Да, у меня есть план. Церковь предоставляла много жертв… так пусть она предоставит одну жертву мне. Церковь предоставит жертву и снабдит меня средствами для получения этого подношения. Отлично, так я и сделаю.
Он встал, еще раз обошел тело, затем приблизился к нему, явно приняв решение, и сказал:
– Я тоже стану монахом из святейшего ордена святого Франциска. Да, такое мне подойдет. Я возьму его рясу, теперь она послужит мне и легко введет в религиозный мир. Теперь я добрый монах Франциск. Моя ученость и святость велики, я широко известен, и спрос на меня велик. И воистину будет странно, если на таком дереве не окажется плода. Уверен, что я его заслужил.
Он ухватился за тело, стянул с монаха рясу и быстро в нее облачился, оставив тело лежать возле дерева. Отбросив свою одежду в сторону, он накрыл голову капюшоном и, взяв принесенный с собой посох, уже собрался уйти. Но тут ему в голову пришла внезапная мысль, он вернулся и стал обшаривать карманы монаха.
– Говорят, эти церковники никогда не путешествуют с пустыми карманами. И если у него есть золото, то оно может с равным успехом оказаться как у меня, так и у любого, кто пройдет мимо.
Он нашел два кошелька, которые дали монаху Фиаметта и Хосе, и кошелек само монаха. Кроме них нашлись письма и бумаги, который он сунул в карман, едва просмотрев.
– Они помогут мне успешно сойти за человека, которого я буду изображать. Я стану монахом. Я стану отпускать грехи и исповедовать бедные заблудшие души, и отправлять их в вечные путешествия.
Мерзкая и жуткая улыбка мелькнула на его лице, и, прихватив все, что он счел необходимым или ценным, он покинул это место.
* * *Неподалеку от Неаполя, на небольшом расстоянии друг от друга, располагались два женских монастыря.
Одним из них был монастырь святой Марии Магдалины, а вторым монастырь святой Цецилии. Их разделяло мили полторы, или чуть больше – но это по дороге, а не по прямой линии.
Был уже поздний вечер, когда большой колокол в монастыре Марии Магдалины дал знать, что кто-то просит его впустить. Настоятельницу монастыря, женщину в возрасте, с гордым характером и немало склонную к личному комфорту, этот звон сильно раздосадовал, ибо обещал некие проблемы или неприятности.
– Так-так, – пробормотала привратница, сидевшая у очага. Она встала и подошла к воротам, разглядывая через железную решетку того, кто потревожил ее размышления и стремление к добрым делам, которым наградило ее провидение. – Ну, и что тебе нужно?
– Я бедный странствующий брат из ордена святого Франциска. Меня застигла ночная тьма, и я прошу крова и пищи.
– Друг и брат-францисканец, сейчас уже позднее того часа, когда мы открываем ворота для незнакомцев.
– Там, в Риме, совсем выжили из ума, – заявил монах, – раз для того, чтобы получить кров, нужно добраться до ворот святого дома до определенного часа. И как раз те, кому больше всего нужна крыша над головой, должны ждать на улице и помирать от холода.
– Ворота закрыты.
– Вижу.
– А ключи у аббатисы.
– И она не предоставит мне кров и пищу?
– Я не могу ее спрашивать.
– Значит, я должен буду оставаться за стенами до утра, а потом брести обратно в святой город, где я скажу, что их посланник не смог получить отдых и кров в этом монастыре.
– Ты пришел из Рима?
– Да. Так ты отказываешься передать аббатисе, что здесь недостойный брат-францисканец, который ждет, что его впустят?
Привратница не ответила, потому что была слишком возмущена, чтобы отвечать, но одновременно слишком испугана, чтобы отказаться исполнить просьбу монаха, ибо говорил он повелительным тоном, указывающим, что за его заурядной внешностью стоят некие важные персоны.
Поэтому она и пришла к аббатисе, первым делом высказав ей покорность и уважение.
– Госпожа моя, – поведала привратница, – там некий монах, который просит его впустить.
– Что ж, – отказала аббатиса, – мы не можем его впустить.
– Я ему так и сказала, но вы не поверите тому, что он сказал. Мол, святому пилигриму из Рима придется провести ночь у ворот, а потом вернуться в святой город и рассказать о нашем негостеприимстве.
– Он так и сказал?
– Так и сказал.
– Тогда впусти его.
– Впустить! – удивленно вскликнула привратница, широко распахнув глаза, и повторила: – Впустить?
– Да, сделай, чем он просит.
– Хорошо, – ответила привратница, – конечно. Все, что ваше святейшество прикажет, я исполню. Я сделаю, что вы велели.
И она вышла, чтобы выплеснуть свое раздражение наедине с собой, и одновременно не смея отвергнуть полученный приказ. Она вернулась к воротам, сняла внутреннюю перекладину, отодвинула засовы и повернула замок. Открыв ворота, она стала ждать, когда монах войдет.
– Заходи, – сказала она. – Чего стоишь – передумал заходить?
– Так я могу войти?
– А для чего я держу ворота открытыми? Для удовольствия?
– Нет, сестра. Полагаю, ты гневаешься, но если ты считаешь себя вправе злиться из-за того, что я стою у двери и причиняю тебе лишние хлопоты, то подумай о чувствах святого Петра, стоящего у райских врат, когда снова будешь стоять у ворот перед голодным и заблудшим грешником. Но все равно – мир этому дому.
– Аминь, – сказала привратница.
Тут подошла одна из монашек, посланная аббатисой, и сказала:
– Святой отец, когда вы отдохнете и поедите, наша аббатиса будет рада поговорить с вами.
– Я уже сейчас в ее распоряжении, – ответил монах.
– И вы не будете ни есть, ни отдыхать?
– Я никогда не устаю и не нуждаюсь в пище, когда меня ждет дело, хотя как-то касающееся религии.
– Но, святой отец, вашему телу нужен отдых.
– Его можно поддерживать только пищей духовной, если господь того пожелает, – возразил монах, истово перекрестившись.
– Наверное, у вас большие дары, святой отец!
– Не у меня, а у того, кто послал меня, – серьезно ответил монах.
– Тогда следуйте за мной, святой отец, и я отведу вас к аббатисе, которая будет рада поговорить с вами. Она хочет поговорить с тем, кто только что пришел из святого города, и вы можете рассказать ей новости от святого отца.
– Могу, сестра моя.
– Тогда идите сюда, – пригласила монашка и повела его к аббатисе, а монах пошел с ней рядом и вскоре скрылся с глаз тех, кто находился в привратницкой.
Глава V
Разговор отца Франциска с аббатисой – Цели и желания святого отца
Пройдя по нескольким коридорам, они вошли в комнату, похожую на гостиную, со стульями и креслами, но не остановились здесь. Сестра подошла к двери, постучала и подождала. Голос из-за двери велел ей войти, и, поманив монаха, она вошла вместе с ним в уютную комнату, где сидела аббатиса.
– Вот тот святой отец, который попросил о крове и пище, – сказала сестра. – Но он сказал, что не примет ничего, пока не сделает все, что может от него потребоваться.
– Святой отец. – сказала аббатиса, – путнику нужен отдых, а голодному человеку нужна пища. Воспользуешься ли ты нашим гостеприимством?
– Мне сказали, что вы желаете поговорить со мной, и не мог допустить, чтобы мои обязанности священника ждали, пока я буду чревоугодничать.
– Нет, брат, я не для этого послала за тобой, а чтобы услышать, какие новости ты принес из Рима, откуда, как я слышала, ты пришел.
– Да, я пришел оттуда.
– Но не подкрепишь ли ты свои силы здесь – все принесут сюда, если пожелаешь.
– Как вы распорядитесь, сестра.
– Тогда принес лучшей еды для этого доброго человека, сестра, и оставь. Я ничего не ела за ужином, и могу восполнить это сейчас. Принеси для меня кусок мясного пирога и ломоть холодной оленины.
Монашка вышла, и аббатиса открыла небольшой буфет, откуда достала бутылку и два стакана – больших, если учесть, что монастырь был женским.
– Благослови это вино, святой отец, – попросила аббатиса. – К нему не прикасались недозволенные губы, ибо это подарок от святой госпожи, дабы я пила его сами и предлагала тем, кого я сочту достойным – а ты, святой отец, как я полагаю, достоин.
Достойный монах произнес полагающееся благословение и выпил стакан прекрасного настоящего бургундского.
– Благодарю, достойная сестра, благодарю.
– Брат, я счастлива, что могу угостить тебя этим вином, ибо это доставляет мне больше удовольствия, чем тебе – пить его. Заверяю, что такое вино никогда не проходило через руки торговца, потому что тот никогда не расстался бы с ним за цену, которая сделала бы его доступным в таком месте, как это. Ибо мы, святой отец, бедны, очень бедны.
– Тогда, боюсь, живущие в этих краях люди не столь благочестивы, как им следовало быть, раз ваш монастырь испытывает нужду.
– Есть много людей благородных.
– И они должны платить щедро.
– Они так и поступают, и я им благодарна. Но мне хотелось бы предлагать бедным, больным и беспомощным людям пищу лучше той, что я предлагаю сейчас.
– Но такое должно быть в вашей власти, когда богатые и благородные живут так близко от вас. У вас должны быть богатые кающиеся грешники.
– Но лишь немногие из богатых каются, брат.
– Мне говорили, что Неаполь погряз в пороке. И я не ожидал увидеть в реальности то, что мне описывали. Но, сестра, мы должны быть благодарны за то, что имеем. И в то же время, когда нравы настолько упали, мы не должны сидеть, сложа руки, а молиться за спасение душ грешников.
– Но они отвечают лишь тем, что шлют приглашения на воскресные балы, – с великой печалью ответствовала несчастная аббатиса.
– Тогда их нужно воспитывать. И нужно бранить и распекать.
– И тогда они отвратят руки свои от благотворительности, перестанут делать для нас хоть какие-то добрые дела, и у нас не будет ни даров, ни пожертвований.
– Но для этого не нужен никакой мотив. Когда они увидят вашу искренность, то перестанут упорствовать и сопротивляться, и сами принесут то, что должны.
– Ах, святой отец, ты не знаешь неаполитанцев – мир еще не видел больших грешников, чем они.
– Понтифик должен об этом узнать. Нужно сообщить ему о характере этих скверных людей, и об этих фактах. Какая печальная ситуация, настоящий позор для христианской страны, и это необходимо исправить.
Тут вернулась монахине с едой для монаха и проголодавшейся аббатисы.
Когда все было разложено на столе, аббатиса подала монахине знак, что она здесь больше не нужна, и та вышла, оставив монаха и аббатису наслаждаться обществом друг друга наедине.
Прошло несколько минут, прежде чем они заговорили, и это время было потрачено на пережевывание самых лакомых кусочков наиболее деликатесного мяса, которое можно отведать в таком религиозном заведении, а его обычно снабжали лучшим из всего, что могло быть предоставлено.
– Святой отец, – сказала аббатиса, – эта пища скудна, но, надеюсь, она избавит тебя от того голода, который властная природа требует удовлетворить.
– Да, я полностью удовлетворен.
– Тогда позволь обратить твое внимание на эти пироги с олениной. Их испекла сестра Бригитта, а она за всю жизнь ни разу не испекла плохого пирога.
– Я решительно одобряю мастерство сестры Бригитты, – сказал монах. – Она, несомненно, достойная женщина и мастерица на кухне.
– А я никому не позволю исполнять ее обязанности, разве что в качестве епитимьи, – добавила аббатиса. – И ни за что не расстанусь с ней, пока монастырь дает ей кров.
– Совершенно правильно, сестра, совершенно правильно.
– Но каковы же новости из Рима, брат?
– Их немного, кроме той, что святой понтифик был очень болен.
– Я тоже про это слышала. И многие уже предположили, что его святейшество вознесется на небеса, если ему вскоре не станет лучше.
– Нет-нет, его святейшество в безопасности, насколько такое возможно для любого человека. Да пошлет ему господь многие лета!
– Аминь! – искренне добавила аббатиса.
– Но разве у вас нет кающихся грешников, святая сестра?
– Есть несколько, но все они исполняют назначенные епитимьи, кроме одной. Она несколько упряма, святой отец, и я не знаю, что с ней делать. У нее нет никакого уважения к тем, кто облечен властью.
– Она сестра вашего ордена?
– Нет, она неофит.
– В таком случае, как… что привело ее сюда?
– Ее прислали родственники, которые испугались бесчестия, и не дадут ей возможности обречь их семью на столь позорный брак. Прежде она соглашалась принести обет послушания, но теперь у нее появились возражения.
– И на каком основании она отказывается.
– Потому что считает, что не будет счастлива.
– Чепуха! Где она сейчас?
– Мы были вынуждены ограничить ее свободу, потому что она неоднократно пыталась сбежать. И у меня есть основания полагать, что в этих попытках ей оказывалась внешняя помощь.
– Это серьезное преступление. Очень серьезное преступление для тех, кто к этому причастен. И оно неизбежно подаст ужасный пример, если их разоблачат.
– Несомненно. И мы считаем, что обязаны приложить все усилия, чтобы наказать любого, кто сделает попытку нарушить святость нашего монастыря.
– Так и должно быть, сестра.
– Да, конечно. Поэтому я и охраняю девушку, которая, если ее образумить, сделает крупное пожертвование монастырю.
– Да, этого необходимо добиться.
– Я, конечно же, страстно желаю, святой отец, чтобы юная дева стала одной из нас. Как знать, а вдруг именно она сможет стать тем избранным сосудом, из которого проистечет немало добра?
– Такое возможно, – согласился монах. – Я пришел из Рима, и вы можете прочесть верительные документы, которые у меня с собой. Я займусь этой вашей непокорной сестрой, и наставлю ее на путь, который приведет ее к согласию с вашими мыслями.
– А пожертвование?