Франкизм в Испании. Истребление несогласных

По сути, действия землевладельцев были лишь одним из проявлений недвусмысленной враждебности правого крыла по отношению к новому режиму. Они занимали передовую линию обороны против реформаторских устремлений Республики. Не менее ожесточенной была реакция на религиозное и военное законодательство нового режима. Более того, все три вопроса зачастую были связаны между собой, ведь многие военные офицеры происходили из католических семей землевладельцев. Все эти аспекты явились поводом для политических проявлений в нескольких политических группах. Самыми крайними среди них, открыто выступавшими за скорейшее уничтожение Республики, были две монархические организации, карлистская Comunión Tradicionalista (CT, Традиционалистская община)[61] и Acción Española (AE, «Испанское действие»)[62], основанное сторонниками недавно покинувшего Испанию короля Альфонсо XIII как «школа современной контрреволюционной мысли». Уже через несколько часов после провозглашения Республики заговорщики-монархисты начали собирать деньги, чтобы создать свой журнал для пропаганды законности восстания против Республики, настроить армию на мятеж и основать якобы легальную партию в качестве прикрытия для собраний, сбора средств и заговоров против Республики. Журнал Acción Española также распространял идею зловещего союза евреев, масонов и левых. В течение месяца его основатели собрали для планируемого восстания значительные средства. Их первой попыткой стал военный переворот 10 августа 1932 года. Его неудача привела к решимости обеспечить гарантию большего финансирования и полного успеха следующей попытки[63].

Несколько более умеренной была легалистская Acción Nacional (AN, «Национальное действие»), позже переименованная в Acción Popular (AP, «Народное действие»)[64], которая была готова пытаться защищать интересы правых в рамках республиканской законности. Экстремисты, или «катастрофисты», и «умеренные» придерживались во многом одних и тех же идей. Однако после неудачного военного переворота в августе 1932 года они разошлись в вопросе о целесообразности вооруженного заговора против Республики. Acción Española создала свою собственную политическую партию, Renovación Española (RE, «Испанское обновление»)[65], и Acción Popular сделала то же самое, объединив ряд единомышленников в Confederación Española de Derechas Autónomas (CEDA)[66]. В течение года ряды «катастрофистов» пополнились за счет создания различных фашистских организаций. Всех их объединяло то, что они полностью отрицали демократическую легитимность Республики. Несмотря на легалистский фасад Acción Popular и CEDA, их лидеры часто и активно заявляли, что насилие против Республики совершенно оправданно.

Спустя всего три недели после установления нового режима, в то время, когда правительство отличалось в основном своей робостью в социальных вопросах, была основана Acción Nacional как «организация социальной защиты». Она являлась детищем Анхеля Эрреры Ории, редактора воинственно католической (и до сих пор монархической) ежедневной газеты El Debate. Проницательный политический стратег, Эррера Ория стал мозговым центром политического католицизма в первые годы Второй республики. Acción Nacional объединила две правые организации, которые на протяжении предыдущих двадцати лет боролись с усиливавшейся мощью городского и сельского рабочего класса. Ее лидеры были выходцами из Asociación Católica Nacional de Propagandistas (ACdP, Национальная католическая ассоциация пропагандистов)[67], элитной иезуитской организации, в которую входило около 500 видных и талантливых правых католиков, имевших влияние в прессе, судебной системе и профессиональных кругах. Ее поддерживали рядовые члены Confederación Nacional Católico-Agraria (CNCA, Национальная католическая аграрная конфедерация)[68], массовой политической организации, провозгласившей свое «полное подчинение церковным властям». Созданная для противодействия росту левых организаций, CNCA пользовалась авторитетом среди мелкого католического крестьянства на севере и в центре Испании[69].

В манифесте Acción Nacional говорилось, что «передовые отряды советского коммунизма» уже карабкаются по руинам монархии. Он осуждал уважаемых буржуазных политиков Второй республики как слабых и не способных управлять массами. «Это массы, которые отрицают Бога и, как следствие, основные принципы христианской морали; которые провозглашают, вопреки святости семьи, неустойчивость свободной любви; которые заменяют частную собственность, основу и двигатель благосостояния отдельных людей и роста коллективного богатства, всеобщим пролетариатом по приказу государства». Кроме того, угрозу представляло «безумие баскского и каталонского ультранационализма, решившего, несмотря на все свои сладкие речи, разрушить национальное единство». Acción Nacional недвусмысленно заявила о своем отрицании всего, за что, по ее утверждению, выступала Республика. С боевым кличем «Религия, Отечество, Семья, Порядок, Работа, Собственность» она провозглашала: «В наше время ведется социальная борьба, которая должна определить, восторжествуют или будут уничтожены эти вечные принципы. По правде говоря, все решится не в одном бою; то, что развязывается в Испании, – это война, и она будет долгой»[70].

К 1933 году, когда Acción Popular превратилась в CEDA, ее оценка Республики стала еще менее осмотрительной: «Сброд, всегда безответственный из-за отсутствия ценностей, захватил цитадель власти». Даже в представлении легалистской организации Эрреры Ории Республика была создана, когда «заразное безумие самых заклятых экстремистов зажгло взрывоопасные массы бессердечных, извращенных, мятежных, безумных». Сторонники Республики объявлялись недочеловеками и, как смертоносные паразиты, должны были быть уничтожены: «Канализационные люки открыли свои шлюзы, и отбросы общества, бьющиеся в конвульсиях и трясущиеся, подобно эпилептикам, затопили улицы и площади»[71]. По всей Европе элиты, находившиеся под угрозой исчезновения, мобилизовали поддержку масс, подогревая страх перед левыми, которых они изображали как «чужих», как болезнь, угрожавшую нации и требовавшую крестового похода за очищение страны.

Как в то время, так и позднее решимость правых уничтожить Республику оправдывалась реакцией на ее антиклерикализм. Однако, как показала их восторженная поддержка диктатуры Примо де Риверы, правые ненавидели Республику за демократизм задолго до того, как смогли осудить ее за антиклерикализм. Более того, те, кто выступал против Республики по религиозным мотивам, также ссылались на социальные, экономические и политические причины, особенно противодействуя региональной автономии[72].

Тем не менее религиозный вопрос стал поводом для ожесточенных столкновений – как словесных, так и физических. В воскресенье 10 мая 1931 года учредительное заседание монархической организации Circulo Monarquico Independiente на улице Алькала закончилось тем, что из громкоговорителей провокационно зазвучал Королевский гимн. Толпы республиканцев, возвращавшихся с дневного концерта в мадридском парке Буэн-Ретиро, пришли в ярость. Начались беспорядки; были сожжены автомобили и разгромлены офисы монархической газеты ABC на соседней улице Серрано. Бурная реакция народа вылилась в печально известные поджоги церквей, которые произошли в Мадриде, Малаге, Севилье, Кадисе и Аликанте с 10 по 12 мая. Это свидетельствовало о том, насколько сильно простые люди отождествляли церковь с монархией и политикой правых. Республиканская пресса утверждала, что эти акции были делом рук провокаторов из профсоюза штрейкбрехеров Sindicatos Libres[73]. Действительно, заявлялось, что в целях дискредитации нового режима молодые монархисты распространяли листовки, подстрекавшие массы к нападению на религиозные сооружения[74].

Даже если в этом участвовали провокаторы, многие левые были убеждены, что Церковь является неотъемлемой частью реакционной политики в Испании, и в некоторых местах наиболее агрессивные из них совершали физические нападения. Во многих деревнях на юге в священников бросали камни. Для правых личности истинных виновников не имели особого значения. Сожжение церквей подтвердило и оправдало их прежнюю враждебность к Республике. Тем не менее Мигель Маура, министр внутренних дел, с горечью заметил: «Католики Мадрида ни на секунду не задумались о том, что это уместно и что это их долг – выйти на улицу в защиту того, что должно было быть для них священным». Серьезные столкновения происходили во многих городках (pueblos), где верующие защищали свои церкви от тех, кто намеревался их осквернить. Позже, в мае, указ временного правительства об отмене обязательного религиозного образования был встречен множеством петиций в знак протеста[75].

В то время как бóльшая часть Испании оставалась мирной, с первых дней провозглашения Республики в районах латифундий на юге и в других местах, где доминировала CNT, царила атмосфера необъявленной гражданской войны. По словам Мигеля Мауры, за пять месяцев – с середины мая 1931 года до его отставки в октябре – ему пришлось иметь дело с 508 революционными забастовками. CNT обвиняла его в том, что его репрессивные меры привели к гибели 108 человек[76]. Наиболее ярко это продемонстрировало кровавое завершение периода волнений анархистов в Севилье. В качестве кульминации серии революционных забастовок профсоюз анархистов объявил 18 июля 1931 года всеобщую забастовку. Она была направлена не только против местных работодателей, но и против местных соперников CNT из социалистического Unión General Trabajadores (UGT, Всеобщий союз трудящихся (профсоюз)). Происходили ожесточенные столкновения между анархистами и коммунистами с одной стороны и штрейкбрехерами и Гражданской гвардией – с другой. На заседании кабинета министров 21 июля министр труда, социалист, Франсиско Ларго Кабальеро потребовал от Мигеля Мауры принять меры, чтобы положить конец беспорядкам, которые портили имидж Республики. Когда премьер-министр Нисето Алькала Самора спросил, все ли согласны с необходимостью принятия активных мер против CNT, кабинет ответил единодушным согласием. Маура сказал Асанье, что прикажет артиллерии снести дом, из которого анархисты вели огонь по силам правопорядка[77].

Тем временем в ночь с 22 на 23 июля 1931 года крайне правым было разрешено принять участие в подавлении забастовок в Севилье. Считая, что сил правопорядка недостаточно для решения проблемы, гражданский губернатор Хосе Бастос Ансарт предложил клубам землевладельцев, Círculo de Labradores и Unión Comercial, создать военизированную группу под названием Guardia Cívica. Это предложение охотно приняли самые видные правые города: Хавьер Парладе Ибарра, Педро Париас Гонсалес, отставной подполковник кавалерии и крупный землевладелец, и Хосе Гарсия Карранса, известный тореадор, выступавший под именем Пепе эль Альгабеньо. Оружие было собрано, и Guardia Cívica возглавил жестокий «африканец», капитан Мануэль Диас Криадо, известный как Бычьи яйца (Criadillas). Ночью 22 июля в парке Марии Луизы они расстреляли 4 человек. На следующий день кафе для рабочих в квартале Ла-Макарена Casa Cornelio было, как и обещал Асанье Маура, разрушено артиллерийским огнем. В других частях провинции, а именно в трех небольших городах к югу от столицы – Кориа-дель-Рио, Утрере и Дос-Эрманас, – забастовки были подавлены Гражданской гвардией с исключительной жестокостью. В Дос-Эрманас, после того как в телефонную станцию бросили несколько камней, из Севильи прибыл целый грузовик с гвардейцами. Когда местный рынок был в самом разгаре, они открыли огонь, ранив нескольких человек, двое из которых позже скончались. В общей сложности в столкновениях в провинции погибли 17 человек[78].

Асанья сразу же заявил, что события в парке «похожи на использование ley de fugas» (закона о попытке к бегству – отговорки, будто заключенных расстреляли при попытке к бегству), и обвинил Мауру, заметив, что «он сначала стреляет, а потом целится». На реакцию Асаньи повлиял тот факт, что Маура незадолго до этого ударил его за обвинение в разглашении секретов кабинета министров прессе. Через две недели он узнал, что хладнокровное применение ley de fugas не было связано с Маурой, а было осуществлено Guardia Cívica по приказу Диаса Криадо[79]. Убийства в парке Марии Луизы и обстрел Casa Cornelio стали первыми в цепочке событий, приведших к жестокости 1936 года. Диас Криадо и Guardia Cívica сыграют важную роль как в неудавшемся военном перевороте в августе 1932 года, так и в событиях 1936 года.

Произошедшее в Севилье и телефонная забастовка были признаками столкновений между силами правопорядка и CNT по всем городам Испании. В Барселоне, помимо телефонной забастовки, в августе началась забастовка в металлургической промышленности, в ходе которой 40 000 рабочих прекратили работу. Активистская FAI все чаще выступала за восстание с целью замены буржуазной республики либертарным коммунизмом. Вооруженные уличные столкновения, направленные против полиции и Гражданской гвардии, должны были стать основой того, что видный лидер FAI Хуан Гарсиа Оливер назвал «революционной разминкой». Это неизбежно привело к кровавым столкновениям с силами правопорядка и с более умеренной социалистической UGT. В последовавшем насилии в Барселоне, Севилье, Валенсии, Сарагосе и Мадриде, хотя оно и было направлено против правительства, правые обвинили Республику[80].

Беспокойство, вызванное таким образом среди средних классов, усилилось среди католиков антиклерикальной политикой Республики. Мало кто делал различие между яростным иконоборчеством анархистов и стремлением республиканско-социалистической коалиции ограничить влияние Церкви сугубо религиозной сферой. Враждебность правых к Республике проявилась во всей своей полноте при поддержке духовенства во время парламентских дебатов по поводу предложенной Конституции Республики. Конституция отделяла Церковь от государства и разрешала гражданские браки и разводы; сокращала государственную поддержку духовенства и ликвидировала, по крайней мере на бумаге, религиозную монополию на образование. Эти реформы были осуждены католической прессой и с кафедр проповедников как безбожная, тираническая и атеистическая попытка разрушить семью[81]. Реакция одного священника из Кастельон-де-ла-Плана была не редкостью. В одной из проповедей он сказал своим прихожанам: «На республиканцев нужно плевать и никогда с ними не разговаривать. Мы должны быть готовы к гражданской войне, прежде чем смиримся с разделением Церкви и государства. Нерелигиозные школы не воспитывают людей – они воспитывают дикарей»[82].

Воспринятое правыми как результат ненависти, разжигавшейся масонами, антиклерикальное законодательство Республики было в лучшем случае неосторожным, а в худшем – безответственным. Республиканцы считали, что для создания эгалитарного общества власть церковной системы образования должна быть заменена на внеконфессиональные школы. Однако многие их меры можно было легко обойти. Школы, управлявшиеся духовными лицами, продолжали работать как прежде – менялись только названия, а священнослужители носили мирскую одежду. Многие такие школы, особенно иезуитские, как правило, были доступны только детям богатых. Середины не было. Защита Церковью собственности и ее безразличие к социальным проблемам неизбежно привели ее к объединению с крайне правыми[83].

Значительная враждебность населения к планам Республики по изменению социального, экономического и религиозного уклада возникла в ходе так называемой ревизионистской кампании против Конституции. Ожесточенное сопротивление со стороны правых Конституции, принятой 13 октября, было спровоцировано планами по продвижению региональной автономии Каталонии и проведению аграрной реформы[84]. Тем не менее гнев католиков вызвали именно легализация разводов и роспуск религиозных орденов, что рассматривалось как злобные масонские происки[85]. Во время дебатов 13 октября 1931 года Хосе Мария Хиль Роблес, парламентский лидер Acción Popular, заявил республиканско-социалистическому большинству в парламенте, кортесе: «Сегодня, выступая против Конституции, католическая Испания занимает свою позицию. Вы понесете ответственность за духовную войну, которая будет развязана в стране». Пять дней спустя на арене для боя быков в городе Ледесма Хиль Роблес призвал к крестовому походу против Республики[86].

В рамках этой кампании группа баскских традиционалистов создала Ассоциацию родственников и друзей религиозных деятелей. Ассоциация получила значительную поддержку в Саламанке и Вальядолиде – городах, отличившихся жестокостью репрессий во время Гражданской войны. Она издавала антиреспубликанский бюллетень Defensa и множество антиреспубликанских памфлетов. Также Ассоциация основала резко антимасонский и антисемитский еженедельный журнал Los Hijos del Pueblo под редакцией Франсиско де Луиса, который со временем возглавил El Debate, сменив Анхеля Эрреру Орию. Де Луис был ярым сторонником теории о том, что Испанская республика являлась игрушкой международного еврейско-масонско-большевистского заговора[87]. Другим ведущим автором Los Hijos del Pueblo был интегралист-иезуит отец Энрике Эррера Ория, брат Анхеля. Большой тираж журнала во многом обусловливался популярностью ее злобных сатирических карикатур на видных политиков-республиканцев. Изображая их евреями и масонами, а значит, частью международного заговора против католической Испании, журнал распространял среди своих читателей идею о том, что этот грязный иностранный заговор должен быть уничтожен[88].

Идея о том, что левые и либералы – не настоящие испанцы и поэтому должны быть уничтожены, быстро укоренилась в правых кругах. В начале ноября 1931 года лидер монархистов Антонио Гойкоэчеа заявил перед ликующей публикой в Мадриде, что между социализмом и нацией состоится битва не на жизнь, а на смерть[89]. 8 ноября карлист Хоакин Беунса, выступая перед аудиторией в 22 000 человек в Паленсии, громогласно заявил: «Мужчины мы или нет? Те, кто не готов отдать всего себя в это время бесстыдных преследований, не заслуживают называться католиками. Мы должны быть готовы защищать себя всеми средствами, и я не говорю о законных средствах, потому что для самообороны хороши все средства». Обозвав кортесы зоопарком, он продолжил: «Нами управляет шайка масонов. И я говорю, что против них все методы правомерны – как законные, так и незаконные». На том же собрании Хиль Роблес заявил, что решение о преследовании церкви правительством было принято «в масонских ложах»[90].

Подстрекательство к насилию против Республики и ее сторонников не ограничивалось крайне правыми. Речи католика-легалиста Хиля Роблеса были не менее воинственными и провокационными, чем речи монархистов, карлистов и, позднее, фалангистов. В Молина-де-Сегура (провинция Мурсия) в Новый 1932 год он заявил: «В 1932 году мы должны навязать свою волю силой нашей правоты, а если она окажется недостаточной, то и другими силами. Трусость правых позволила выползшим из выгребных ям беззакония распоряжаться судьбой отечества»[91]. Непримиримость более умеренных групп испанских правых проявилась в инаугурационном манифесте Juventud de Acción Popular[92], провозгласившем: «Мы – люди права… Мы будем уважать законные приказы власти, но не будем терпеть навязывания безответственного сброда. У нас всегда хватит смелости добиться уважения к себе. Мы объявляем войну коммунизму и масонству». В глазах правых «коммунизм» включал в себя социалистическую партию, а масонство представляло собой различные республиканские либеральные партии и их региональные варианты – левых республиканцев[93].

Оправдание враждебности к Республике можно было легко найти в попытках последней секуляризировать общество. Недовольство вызвало то, что муниципальным властям запретили делать финансовые пожертвования на нужды Церкви или ее праздники. В январе 1932 года церковные кладбища перешли под муниципальную юрисдикцию. Государство теперь признавало только зарегистрированные браки, поэтому те, кто венчался в церкви, также должны были посетить ЗАГС. Церемонии погребения не должны были носить религиозного характера, если только покойный, достигший двадцатилетнего возраста, не оставил конкретных указаний об обратном, что было сопряжено со сложной бюрократической процедурой для родственников[94].

В мае 1932 года во время празднования Дня Святого Петра в Бурбагене (Теруэль) на городской площади играл духовой оркестр, тем самым намеренно вступая в противоречие с религиозной музыкой, исполнявшейся в церкви в честь этого святого. В Либросе (Теруэль) во время мессы в честь Пресвятой Девы Марии дель Пилар у приходской церкви были организованы танцы[95]. В Севилье страх перед нападением заставил более сорока традиционных братств (cofradías) отказаться от участия в шествии на Страстной неделе. Их членами были преимущественно активисты Acción Popular и карлистской Comunión Tradicionalista, и их жест популяризировал среди правых католиков фразу «Севилья – мученица», несмотря на то что республиканские власти приложили все усилия, чтобы процессии состоялись. Громкие жалобы исходили от тех же самых людей, которые также занимали видное место в организациях работодателей и землевладельцев. В итоге на шествие вышла только одна cofradía, подвергшаяся оскорблениям и забрасыванию камнями. Несколько дней спустя, 7 апреля 1932 года, была сожжена церковь Сан-Хулиан[96].

Некоторые местные муниципалитеты убрали распятия из школ и религиозные статуи из государственных больниц, а также запретили звонить в колокола. Такие меры выходили за рамки политики официального правительства, согласно которой для проведения публичных церемоний требовалось разрешение муниципалитета. Все это, воспринятое как преследование, заставило рядовых католиков видеть в Республике своего врага. Во многих деревнях провинции Саламанка устраивались уличные протесты, а детей не пускали в школу до тех пор, пока туда не возвращали распятия. Простые католики были возмущены, когда в конце сентября 1932 года в Бехаре запретили звонить в церковные колокола во время мессы, свадеб или похорон. В других местах многие левые alcaldes (мэры) ввели местный налог на колокольный звон[97]. В Талавера-де-ла-Рейна (Толедо) мэр ввел штрафы для женщин, носивших распятия. В социально конфликтной провинции Бадахос многочисленные инциденты, такие как запрет похоронных процессий, разжигали ненависть. Мэр Фуэнте-де-Кантос ввел налог на колокольный звон в размере 200 песет за первые пять минут и по 2 песеты за каждую последующую минуту. Во Фрехеналь-де-ла-Сьерра колокольный звон полностью запретили, а за католические погребения взимался налог. В нескольких деревнях были сожжены церкви. В Вильяфранка-де-лос-Баррос социалистическое большинство городского совета в апреле 1932 года проголосовало за удаление статуи Священного Сердца с главной площади[98].

Конфликтами на религиозной почве тут же воспользовались правые. Шествия превратились в демонстрации, паломничества – в марши протеста, а воскресные проповеди – в собрания, которые часто вызывали антиклерикальную реакцию, иногда с применением насилия[99]. От риторики о преследованиях и страданиях до пропаганды насилия против республиканских реформ, изображавшихся как результат зловещего иностранного еврейско-масонско-большевистского заговора, был всего один шаг[100]. Позже Хиль Роблес признался, что намеренно подталкивал свою аудиторию к конфликту с властями. В апреле 1937 года, когда Acción Popular распускалась и включалась Франко в его новое однопартийное государство, Хиль Роблес с гордостью заявил, что резервы массовой воинственности правых сил, которые он накопил во времена Республики, сделали возможной победу правых в Гражданской войне. Он считал этот «великолепный урожай» плодом своих собственных пропагандистских усилий и все еще гордился этим достижением, когда опубликовал свои мемуары в 1968 году[101].

Риторика Хиля Роблеса в период Второй республики отражала чувства и страхи его самых влиятельных сторонников – крупных землевладельцев, или латифундистов. Их возмущение тем, что безземельные рабочие осмелились принять участие в революционных восстаниях 1918–1921 годов, демонстрировало их чувство социального, культурного и почти расистского превосходства над теми, кто работал в их поместьях. Объявление республиканско-социалистической коалиции о своем намерении улучшить повседневную участь несчастных поденщиков означало серьезный вызов самой структуре сельской иерархии. Враждебность землевладельцев к новому режиму выразилась прежде всего в их решимости блокировать республиканские реформы любыми средствами, включая безудержное насилие. Наиболее ярко ненависть латифундистов к своим braceros проявилась в первые месяцы Гражданской войны, когда они с энтузиазмом сотрудничали с Африканскими колоннами Франко, распространявшими волну террора по юго-западу Испании.