Алеманида. Противостояние

Массильский лес

Всю неделю в Массилии судачили только об осаде гарнизона. Одна часть солдат рвалась на помощь, вторая рассуждала о маловероятном вступлении массильцев в войну. Все сошлись на мнении, что Аттал не возьмёт форт приступом. А римляне будут до последнего отсиживаться в крепости, подчиняясь мятущемуся эго Эпихарида, который не желал сдаваться в плен.

Филипп, будучи одним из центурионов массильского легиона, даже задумал посетить гаруспиков, чтобы узнать будущее массильской цитадели. Но бросил эту затею после того, как подумал о том, что дороговизна ритуала вряд ли обеспечит римлянам благоприятный исход. Целыми днями Македонец слонялся по городу. Обходил все таверны и напивался до обездвиживания.

Уже который день Филипп ходил сам не свой. Он скучал по объятиям Вирсавии и ругал Кустодиана, который заблаговременно не позаботился о спасении женского населения форта. Филипп умудрился услужить префекту, посему ему дозволили посещать преторий.

В свободное от блужданий по городу время Македонец развлекался тем, что пил вино, а после разбивал кувшины и кубки. Филипп так много пил, что в претории не осталось бьющейся посуды, и он начал швырять в стены серебряную. От столкновения со стеной блюдца издавали глухой стук, а вот стаканы оглашали звоном всю комнату. Филиппу особенно пришёлся по вкусу тяжёлый серебряный кубок легата, на котором изображалась война с квадами двухсотлетней давности. Центурион швырял его с особым остервенением.

– Гера! Верни меня в Рим!

Он злился на Кустодиана и судьбу. Но в то же время понимал, что если бы не странная рокировка легатов, то сейчас бы он руководил обороной крепости. Да, Аттал рассчитывал на него, но Домициан словно почувствовал, что под его носом плетут интриги.

Теперь Филипп томился в Массилии, а Эпихарид морочил голову Атталу в гарнизоне. Македонцу не было дела до римской жажды власти и большой войны. Он считал себя обычным наёмным солдатом на службе у римского государя.

В дверь постучались, а спустя миг – открыли с ноги. В комнату влетел легат Филоник. Следом за ним ковылял посыльный пропретора Домициана Кастул. Филоник тут же взял кувшин и налил себе бокал вина до краев. Пока он пил большими глотками, стояла тишина. Легат с громким стуком поставил пустой кубок на стол и обратился к Кастулу:

– Чего молчишь? Вещай.

– Что случилось? – растерянно произнёс Филипп.

– Думаю, ты в курсе, что я снялся с лагеря? – сказал Филоник. – У меня был приказ пропретора, но в армии даже среди них есть те, кто наиболее приближен к Августу. Эпихарид имеет меньше влияния, нежели Домициан, посему легионы Галлии стали жертвой бумажной волокиты более маститого легата.

Филоник замолк и вздохнул, обреченно качая головой. Он не желал подчиняться неразумному, по его мнению, приказу, однако кодекс легиона запрещал самочинства. Хромой осведомитель Домициана присел на стул.

– Мой господин велел мне мчаться быстрее ветра. И вот я здесь. Пропретор Эпихарид ждёт помощи, и сей славный муж уже отправился на подмогу, однако у господина Домициана, а точнее, у великого доминуса Константина, другие планы на Филоника. Пропретор Домициан знает о твоём разжаловании, Македонец. Он подчеркнул, что сейчас нет достойной замены, посему решил взять, что имеется, – Кастул извлёк из-за пазухи свиток и передал Филиппу. – В префектуре Востока зреет угроза в лице Августа Лициния. Нашему Августу Эпихарид нужен как воздух, но пропретор обороняет гарнизон. М—м—м, одним словом – сам прочитаешь.

Филипп бегло пробежался по письму, затем прочёл ещё раз, уже медленно. Домициан восстанавливал его в должности легата и приказывал возглавить легион Филоника. Тот должен был ехать на восток, чтобы возглавить IV Сарматский легион.

Пока Македонец знакомился с письмом, Кастул незаметно для Филоника передал ему ещё одну записку. Из неё Филипп понял всю абсурдность сложившейся ситуации, о чём, конечно же, не мог рассказать Филонику. Тот так нервничал, что не заметил подвоха. Восстановленный в титуле легат Филипп скривил губы в ухмылке и вернул приказ Кастулу.

– Даты нет, – сказал Филоник.

– Господин сказал, чтобы вы решали вопросы в пределах своих возможностей. Мол, даю приказ, а договаривайтесь сами. Ты же читал письмо, – протянул Кастул, – прошу – не тяни кобылу за хвост.

– Выходит, я забираю твой легион, Филоник?

– Неслыханная наглость! – вскипел тот, но тут же успокоился. – Однако мы солдаты, Македонец, и подчиняемся приказам, посему отдаю тебе моих ребят. Как жаль, что у Эпихарида, в отличие от Домициана, так мало власти в Галлии.

Филоник осторожно извлёк фалеру с лорики сегментаты и передал её Филиппу.

– Это награда за победу в битве с вандалами. Это моё личное достижение, но так повелось, что регалию легиона может носить только его легат. Прими с честью и передай соратнику, когда тебя опрокинут, как и меня.

Филипп отложил диск в сторону. В его кирасе не было ни одной выемки для ветеранских медалей, ведь всю жизнь он служил делу в тени Кустодиана.

– Вечером в Рим отплывает торговое судно, – сказал Филоник. – На Марсовом поле я заберу легион, с которым отправлюсь в лагерь под Никомедией. Ты же сегодня вместе с легионом выдвигаешься к гарнизону Хлора, Македонец. Солдаты голодные до сражения. Лишнего поощрения не требуют, – Филоник осмотрел валяющуюся на полу посуду. – Приди в чувство и иди к Эпихариду.

Филоник отбил кулаком по кирасе и вышел из комнаты. Кастул откланялся и ушёл следом. Филипп налил вина и опорожнил кубок.

После этого легат сразу пошёл к наместнику Массилии. Переговорив с ним, Филипп покинул город и направился в каструм, который располагался в пяти милях от стены. В Массилии теперь находились только те легионеры, которых Эпихарид оставил на случай падения гарнизона Хлора. Ураний не переживал за сохранность города, ведь Массилия считалась неприступной цитаделью.

Филипп огласил приказ перед легионом, поменял кирасу с фалерой и написал письмо наместнику. Спустя три часа легионеры двинулись к осаждённой крепости. Легат сразу решил, что основные силы пройдут через лес. Римляне уже знали, что тракт перекрыли алеманны.

К утру следующего дня Филипп получил письмо от Эпихарида, из которого узнал подробный расклад сил. Легат не понимал, как римский легион может склонить чашу весов на свою сторону. К гарнизону постоянно прибывало подкрепление, и численность войска Аттала по приблизительным подсчётам уже превысила сто двадцать тысяч человек.

Филипп понимал, что требования и желания Эпихарида о переброске легиона к твердыне Хлора – это одно, но то, как легат воплотит их в жизнь – другое. Македонец пока не представлял встречу с Кустодианом в случае, если легион всё же доберется до крепости. Хотя по замыслу Филиппа эта встреча не должна была произойти.

Перед входом в лес Македонец оглянулся и осмотрел на огромный форт. Насколько он помнил, больше Массилии был только Рим. Но порт на юге Галлии выглядел величественнее и имел более массивный оборонительный редут, нежели Вечный город.

Македонец про себя отметил, что конунг никогда в жизни не захватит Массилию прямым ударом. Город окружала мощная крепостная стена, которую осадные орудия алеманнов не смогли бы пробить даже за месяц. Стены взлетали в небеса на такую чудовищную высоту, что даже тирским инженерам было не под силу создать осадную машину, способную перебросить через них камень или зажигательный снаряд.

Путь к центральным вратам Массилии пролегал через перекидной мост, который приводился в действие усилиями двух привратников. Меньше чем за минуту мост поднимался, обнажая пропасть надо рвом. Врата защищали три решётки холодной ковки, которые поднимали лебедки. Если одна из решеток не успевала закрыться, то осаждающих ждали десятки бойниц.

С фронта врата закрывала стальная дверь толщиной в локоть. Ей не были страшны ни камни, ни огонь, ни сам дьявол. Дверь высотой пятнадцать футов могла выдержать тысячи ударов, была защищена от подкопа и снятия с петель.

Всю стену, словно муравейники, покрывали дозорные башни, сотни палинтонов и скорпионов8, а массильские баллистарии славились своим мастерством на всю Галлию.

Количество запасов зажигательных смесей могло соперничать с количеством морской воды. Однажды Массилию пытались осадить квады, но спустя недолгое время в ужасе бегали под стенами, сдирая с себя ошмётки кожи. С тех пор наместник понял всю пользу горючих масел и за два десятка лет скопил тысячи галлонов для обороны.

Защитники Массилии были готовы закрыть солнце стрелами и копьями. Город вмещал больше трёхсот тысяч легионеров, тысячи коней и сотни продовольственных обозов.

Все стратегические пути пересекали оросительные каналы, мосты через которые легко ломались и горели. На востоке и западе, почти до самой границы Массилии, стояли мелкие гарнизоны и крепости, окружённые болотистой местностью. Саму крепость ограждал широкий ров в виде подковы. К нему через вручную выкопанный рукав шла морская вода.

Северную оконечность Массилии защищала испещрённая холмами и неровностями пустошь. Она мешала пройти кавалерии и не давала возможности для маневров, а также затрудняла подвоз продовольствия и строительных материалов. Что делало невозможным установку штурмовых орудий. Для осады армии врага следовало иметь необъятное количество солдат, лошадей, съестных припасов и терпения.

С юга Массилию защищал тройной вал крепостных стен, уходящий в море. Неприступность города обеспечивал и один из мощнейших во Внутреннем понте флот, с помощью которого могло поставляться бесперебойное продовольствие.

Казалось, прочные стены морского порта можно осаждать десятилетиями. Массилия стояла, подобно древнему Карфагену в эпоху Второй Пунической войны. Её стены вросли в землю так же крепко, как корни многовекового древа.

Иногда легаты спорили насчёт того, сколько человек потребуется для сносной осады Массилии. Мнения сошлись на двухстах тысячах пехотинцев. И не менее тысячи баллист потребуется для того, чтобы нанести крепости хоть какой-то урон.

Массилия уже давно превзошла Рим силой и богатством, а по качеству оборонительной линии приблизилась к Дамаску. Однако как защитники, так и нападавшие знали, что любой форт можно захватить, ежели найти среди осаждённых тех, кто сочувствует осаждающим. Нередко неприступные цитадели наподобие Массилии брали только с помощью предателей.

Аттал не был в Массилии больше двадцати лет и не видел, как она изменилась. Филипп часто думал, что перед объявлением войны конунгу стоило побывать в её окрестностях. Быть может, он изменил бы свои планы, осознав, что захват второго гарнизона и выход к югу не сулит ничего, кроме больших проблем. Филипп считал, что алеманны настолько уверились в своей силе и возгордились, что забыли место, из которого выбрались.

Македонец также думал, что Матайес лишь пытался отомстить, а идея независимости была оправданием для глупцов. Филипп на всю жизнь запомнил слова Кустодиана о том, что алеманны сражались с помощью подпольных и подковёрных интриг. Они уже забыли, как биться с римлянами на равных, забыли, что могут получить по лбу.

Спартанец говорил, что достаточно крепкой оплеухи, дабы превратить воинство Аттала в прах: «Они не скоро оправятся, а когда придут в себя, то посетуют на несправедливости мира и снова начнут собирать силы для нового нападения со спины». Иногда Филипп сравнивал алеманнов с сикариями9, хотя понимал, что отчасти сам был таким же.

В размышлениях легат вышел на тропу, ведя за собой легион.

Тишину леса разорвал марш тысяч калиг и конских копыт. Слышалось редкое щебетание птиц, стучали дятлы. Трибун Лонг предупреждал, что путь через лес замедлит движение легиона на сутки. К тому же возле массильского леса часто хозяйничали банды. Особо дерзкие могли посягнуть и на обоз в растянувшемся хвосте легиона.

Филипп объяснял своё решение нежеланием вступать в бой с алеманнской кавалерией, которая, по сообщениям разведки, уже вторую неделю бесчинствовала на массильском тракте. Легат посчитал, что при этом раскладе возможен только обходной путь через лес. Трибун напомнил, что на лесных тропах даже одна засада может стать непосильной оборонительной задачей. Но Филипп упорно вёл легион через лес.

Спустя пять часов марша к легиону присоединились эквиты, которые сообщили, что тропа через пару миль завалена лесом. Лонг сразу предположил засаду, однако Филипп неуклонно вёл легион к цели. Он оправдывался тем, что Эпихариду срочно нужна помощь и времени на обход нет.

Они дошли до места, которое описывали лазутчики. Путь завалили деревьями, причём явно с определённой целью. За искусственной лесной запрудой змейкой вилась тропка, уходя в глубокую чащу, где кроны деревьев почти не пропускали солнечный свет. Лес был настолько густым и непроходимым, что видимость ограничивалась десятью-пятнадцатью локтями.

Македонец спасовал и остановился. Подобные ловушки часто ставили пикты в Британии, как рассказывал Кустодиан. Филипп жестами приказал легиону занять боевое положение. Легат призвал к тишине, однако кони беспокойно фыркали и ржали. Эквиты вложили в луки стрелы, легионеры обнажили мечи.

В ожидании нападения они простояли четверть часа. Филипп кивнул горнисту и позвал за собой имагинифера. Едва музыкант приложился к горну, как его кадык перебило камнем. Засвистели стрелы и пращи, а из лесных дебрей вышли воины в шлемах с петушиными крыльями. Камни выбивали эквитов из седел, разили легионеров. Римляне прикрывались щитами, но поток ударов лишь усиливался, словно боги в назидание наслали град из камней. Перепуганные кони не слушали команд и срывались с мест, внося ещё большую сумятицу.

Гладкие камешки, выпущенные из пращи, с удивительной точностью попадали легионерам в глаза и незащищенные части тела. На деревьях прятались лазутчики, словно дикие саксы. Они швыряли в легионеров внушительные булыжники.

Увидев бессилие легата, Лонг приказал выставить заслон из скутумов и развернуться лицом к угрозе. Обстрел прекратился, и легион с двух сторон зажали в тиски орущие галльские пехотинцы. Числом галлы превосходили легионеров. Особо ловкие бойцы арканами вытаскивали римлян из строя и безжалостно добивали.

Филипп с удивлением наблюдал за неиссякаемым потоком солдат. Он и не думал, что в лесной чаще можно спрятать целую армию. Стрела угодила в коня Филиппа. От боли ужаленное животное взвилось на дыбы и сбросило всадника. Нога Филиппа зацепилась за поводья, а обезумевший мерин потащил наездника в лесную чащу, не разбирая дороги. Филипп дотянулся до сапожного ножа и обрезал узду.

Он даже не успел отряхнуться, как его окружили галлы. Двое крепких мужчин разоружили его и подхватили за подмышки. Легата долго вели по запутанным тропам, пока он не оказался пред лицом Калвага.

– У меня есть приказ от конунга, – медленно выговорит тот.

– Здорово вы всё придумали! – Филипп сплюнул окровавленный сгусток. – Мы и опомниться не успели, как легион перебили. Приказ, говоришь? Сколько дней жизни конунг мне даёт?

– Не ёрничай, кудрявый, – сказал галл, который его привёл. – Стой и слушай.

– Признаюсь, у меня нет вопросов, которые я хотел бы с тобой обсуждать, – ответил Калваг. – Половину уговора ты выполнил, но осталась пара моментов. Но я тут уже ни при чём, пусть Харольд с тобой разбирается.

– Ваш подставной Кастул передал мне подробные инструкции. Филоник ничего не понял, – Филипп облизнул кровь с разбитой губы. – Предупреждали ведь Домициана, чтобы пользовался разными вередариями. Он не слушал…

– Поговорить с собой успеешь и в крепости, Македонец, – грубо произнёс Калваг. – В темнице времени будет навалом.

– Всё настолько плохо? Но я же выполнил приказ Аттала. Меня попросили подрезать жилу легиону. Я сделал! А что будет с моими парнями?

Калваг ухмыльнулся и посмотрел на непроницаемые лица соратников.

– Это не твой легион, Македонец. Всех уцелевших отведем в Арелат на ристалища. Непокорных перебьём. Что за глупые вопросы? Будто первый год замужем.

С новенькой кирасы Филиппа сорвали знаки отличия легиона и передали Калвагу.

– Ты не заслуживаешь иметь при себе диски.

– Я – легат римской армии! – гордо произнёс Филипп.

– Ты отребье и не достоин даже центурионской палки. Тебе просто повезло, что в гарнизоне никто не обращал внимания на ничтожество вроде тебя.

Македонец старался держаться с достоинством, но оскорбления Калвага порядком вывели его из себя. От бессилия он просто сжимал кулаки и прикидывал, в какой подворотне гарнизона Германика выследит Калвага.

– В этом и заключается мастерство шпиона, Кулак.

– Покажи Агаресу письма Харольда и Аттала. Где они?

– Все осталось в гарнизоне Хлора, – сердце Македонца упало.

– В крепости, которую осаждают?

– Да.

– Молись, чтобы римляне не добрались до твоих смет. Письма надо вернуть.

– Интересно как? Зачем они конунгу?

– Не твоё дело, Македонец. Значит, действуем, как и предполагали. Теперь это забота Агареса и его выводка. Ну и мерзавец же ты, Филипп. Нужно было всего-то сжечь письма, а ты всё оставил. Надеялся, что в случае чего сможешь помочь римлянам якобы перехваченными письмами? Ты кретин, коих поискать. Не знаю, как ты отвертишься от гнева конунга.

Филипп закрыл глаза. Он знал, что его связь с алеманнами в скором времени станет достоянием гласности, однако ему не хотелось, чтобы первым об этом узнал Кустодиан. Осталось ещё вытерпеть поток брани от Аттала.

Глава II Белая гидра