Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе

Не придёт никогда

Валентина Григорьевича Распутина я видел однажды.

Был очередной вечер патриотической литературы. Выступали виднейшие представители русской консервативной интеллигенции.

Распутин сидел в зале, возле прохода, привычно спокойный.

У него почти всегда было одно и то же выражение лица: почти лишённое эмоций, но одновременно насыщенное какой-то, ну, скажем так, думой.

Слово «дума» очень подходит в его случае.

Распутину – ни в прозе, ни в жизни – никогда не была свойственна легкомысленность; это вообще признак русского тяглового крестьянства – если русский мужик трезв, он серьёзен.

У меня была при себе моя книга «Игра его была огромна» – о писателе Леониде Максимовиче Леонове.

Распутин считал Леонова своим учителем. В дни юбилеев Пушкина и Леонова (они родились неподалёку друг от друга, с разницей в сто лет) Распутин, помню, писал, что в такие даты вечности положено пред Россией «склониться». Валентин Григорьевич был одним из немногих, кто осознавал огромное значение Леонова.

Я подошёл к Валентину Григорьевичу и как бы присел возле него прямо на застеленный ковровыми дорожками пол – чтобы передать книжку.

Свои сочинения я никогда никому не дарю: кому надо, сами найдут. Но тут был другой случай: не столько свою книгу я дарил, сколько книгу о Леонове.

Причём как бы случайно, некартинно, я присел – на колени.

Мне так было нужно. Мне нужно было встать на колени перед Распутиным. И чтоб он этого – не заметил.

Леонов в своё время говорил, что русская литература передаётся через теплопожатие: Пушкин жал руку Гоголю, Гоголь – Тургеневу, Тургенев – Льву Толстому, Толстой – Горькому, Горький – Леонову.

А Леонов, знал я, жал руку Распутину.

Для меня Валентин Григорьевич – после того, как я прочёл «Деньги для Марии», «Живи и помни» и все остальные его удивительные, пушкинской прозрачности и силы повести, – был в том же ряду.

Признаться, я всегда ставил его как писателя выше иных деревенщиков. Валентин Григорьевич для меня ближе. О его сердечность, о его несуетность и честность – греться можно.

Я уж не говорю про всю эту оттепельную генерацию: шумную, крикливую, перелётную… Распутина с ними и сравнивать не стоит. Иной раз кажется, что они писали на разных языках.

Во второй половине прошлого века он был в моём понимании – первым: неоспоримым, огромным, непостижимым – как Шолохов, как Леонов.

…Так совпало, что за день до его смерти, 13 марта 2015 года, в Цюрихе, мы обсуждали с одним видным славистом, замечательным и остроумным человеком, кто из современной русской литературы достоин Нобелевской премии.

Я сразу и легко сказал: Распутин.

Славист пожал плечами:

– Ну, это же невозможно… он же антисемит…

Даже спорить не стал с ним.

Всякому русскому классику можно пришить ксенофобию, включая тех русских классиков, которые были и не совсем русскими по крови. Ксенофобию европейские слависты шьют даже Иосифу Бродскому, что уж тут про Распутина говорить.

Распутин был человек удивительно тактичный, глубоко русский, и за спокойной прямотой его взглядов всегда слышалось полное отсутствие оголтелости, вздорности, злобы.

Он чувствовал за собой нерушимую силу традиции. Он знал, чьим наследником по прямой является. Он имел полное право говорить ровно то, что считал нужным говорить. Невзирая на, на и на.

…Через три дня после смерти Распутина один российский критик, человек одарённый и, как до того казалось, неглупый, написал статью «Загубленный талант». Валентин Григорьевич, по мнению критика, был хорош тем, что нещадно критиковал советскую власть. Вот только слово «русский» слишком назойливо употреблял, посетовал критик. Впрочем, это ещё было возможно снести, заметил критик. Однако загубил он свой дар – тем, что в последние годы жизни с почтением отзывался о Сталине, заключил критик.

Так неуместно, так мелкотравчато – писать подобное. Тем более, когда и девяти дней ещё не миновало после смерти человеческой.

Всё равно что раскрасить лицо и прийти к могиле в клоунском колпаке и с воздушными шарами. И начать там привычное для наших западников и прогрессистов кривлянье: «Ругал бы Сталина – мы бы, приличные люди, могли бы признать некоторые твои умения, но раз ты Сталина стал оправдывать, тут и обсуждать нечего: загубил талант, загуби-ил…»

Играли бы все эти люди со своими шариками дома. Написали б на одном «Сталин», на другом – «ГУЛАГ», и шалили б себе в одиночестве.

Могли бы хоть раз промолчать на все эти донельзя расчёсанные темы.

Валентин Григорьевич – один из немногих, кто умел это: молчать. Не напоказ, с высочайшим достоинством.

Помимо удивительного мастерства, у него и молчанию стоило б поучиться.

…Помню, пробовался я однажды в телеведущие на центральный культурный канал – тоже, видимо, от неумения молчать. Дело было в конце «нулевых».

Меня, признаюсь заранее, не взяли – за те же исторические симпатии, что вменялись Распутину в вину даже после смерти.

Я был должен вести разговорный вечер в компании еженедельно меняющихся известных гостей.

После записи пилотного выпуска совершенно случайно на глаза мне попались внутренние административные бумаги: итоги обзвона потенциальных гостей.

Читаю: музыкант такой-то – «придёт в следующее воскресенье» (ему звонили и записали его ответ), писатель такой-то – «придёт за 200 долларов», поэт такой-то – «придёт, если будет время».

Напротив имени Валентина Григорьевича Распутина было, с его слов, записано: «Не придёт никогда».

Проханов ковчег

Проханов был главным человеком в моём становлении.

Не одним из – а главным.

Прожив полвека, я спокойно именую себя его учеником, и смотрю на него всё с тем же восхищением, с которым смотрел три десятилетия назад.

Я знаю все его книги, и читаю каждое прохановское воззвание – именовать «статьями» огненные речи Проханова язык не поворачивается.

Проханов – сутевой человек нашей эпохи.

Вижу его как Ноя, который прошёл сквозь все настигавшие нас то штормы, то штили. Не перевернулся, проходя пороги. Разгрёб ледяную шугу. Выплыл сам и вывез весь русский род на чистый простор. И голубь несёт нам крымскую ветвь, донбасский цветок, киевский каштан в клюве.

Проханов – один из сутевых людей русской истории и русской словесности вообще.

Среди главных его предшественников мы найдём автора «Слова о полку Игореве» и автора «Повести о погибели Русской земли» – пронзительных плачей о порухе, посещающей наше Отечество из века в век.

Идя далее, видим Гаврилу Романовича Державина и Александра Семёновича Шишкова. Александр Андреевич даже внешне похож на царедворца, а в молодости – боевого поручика Державина, и на адмирала и неистового патриота Шишкова.

Все трое прославляли русское воинство и бережно наставляли русских царей, императриц, вельмож – всякий раз норовивших оступиться в нелепое западничество или грех пренебрежения русским народом.

Всех троих государство призывало в смутные и трудные дни, но едва стихали громы битв и становилось, как думалось вельможам, поспокойней, – неистовых, со всколоченными бровями патриотов старательно пытались задвинуть подальше, чтоб не слишком шумели, чтоб не сверкали очами, чтоб не повышали голос в императорских покоях.

Увы, перерывы меж войнами в России всегда малы. И вот уже новая беда у ворот, и очередной премьер-министр просит секретарей: «…и призовите, этого, ну, вы поняли. Чтоб высказался. Он умеет». А те отвечают: «Никак не можем призвать, ваше сиятельство!» – «Что такое?» – «Он на фронте-с. Вне связи-с!» – «Ну, так разыщите на фронте, чёрт вас раздери!»

В следующие времена прохановская страсть отражалась в суровом пути Александра Серафимовича, автора великого «Железного потока», первого писателя, принявшего большевистскую революцию и ушедшего в её великие дела вместе со своими сыновьями. И, конечно же, в Шолохове: здесь мы вспоминаем не только эпика Шолохова, но и его как наставника теперь уже советских вельмож, накануне обрушения державы не раз говорившего генсекам и разнообразным придворным: «Катастрофа – при дверях! Откройте же, наконец, вельможные очи свои, вглядитесь в неё!».

Проханов знал всех основных фигурантов политической жизни новейшего времени. Пестовал многих из них, растил, насыщал их горячей убеждённостью в необратимости предстоящих свершений.

Иные скажут, что он несколько раз обманно очаровывался кем-то из них. Это неверно. Не Проханов ошибся, а люди, на которых он надеялся, оказались слишком малы для его веры.

Проханов – один из совсем немногих, кто 33 года держал связь меж разломанными эпохами.

Всей своей судьбою он доказал: если никогда не сворачивать с избранного пути – однажды увидишь очертания того самого вечного города, на мерцающие огни которого ты шёл. И даже различишь надпись на главной его башне.

Помню, спросил у него:

– Александр Андреевич! Вас, за вашу правду, за ваше стоическое упрямство, за вашу верность советской империи и русскому пути – 33 года гнобили, терзали, топили. А теперь политический истеблишмент, не ссылаясь на вас, говорит вашими словами тридцатилетней давности. Вам не обидно, что они даже не признали вслух вашу правоту? Что они ваши речи подворовывают, а источник не называют?

Со свойственной ему великолепной иронией, Проханов бесстрастно ответил:

– Иконы не подписывают.

Устоявший на ветру

Поэту, редактору, мыслителю Станиславу Юрьевичу Куняеву выпало перешагнуть за 90.

Редкая удача в русской поэзии, где лучшим из поэтов отмеряют вдвое, а то и втрое меньше.

Знал этого человека – крепкого, похожего на землепроходца, а не поэта, – в прошлые ещё времена.

Ему было 80, когда он где-то за кулисами – тогда ещё можно было курить в помещениях – стрельнул у меня сигарету, потом другую, потом спокойно в краткий промежуток опрокинул три рюмки водки, и тут же пошёл выступать: собранный, дерзкий, спокойный. Лёгкой есенинской походкой.

В самом начале «нулевых» я прочитал его трёхтомник воспоминаний «Поэзия. Судьба. Россия» – и всё встало на свои места в молодом ещё моём сознании. Выяснилось, что тот бой, что ведём мы доныне, начался Бог знает когда, и конца ему нет, – но это нормально.

Такой экзамен выпал нам, и мы его век за веком пересдаём.

В небольшой исторической книжке Куняева «Шляхта и мы», тоже написанной давным-давно, подетально расписаны причины поголовной влюблённости советской либеральной интеллигенции в Польшу. Уже тогда местные прогрессисты видели Польшу средоточием «европейских ценностей». Несмотря на тот почти комический нюанс, что поляки традиционно отличались исключительным уровнем антисемитизма. Но на это наши витии закрывали свои восторженные шестидесятнические глаза.

Ровно так же – осмысленно слепым, искренне влюблённым взглядом – новые литературные прогрессисты смотрели на Украину, в упор не различая там неонацистский реваншизм. Они оказались готовы простить соседней стране и это, лишь бы уесть эту сивую, эту косую, эту кривую, это омерзительную им «Рассеюшку».

Увы, в постсоветские десятилетия мы слишком мало читали русскую литературу.

Когда б русские люди ознакомились с книгами Куняева вовремя, они б не были удивлены произошедшему с Украиной и с нашей, вдруг высыпавшейся, как из кузова, за пределы страны интеллигенцией.

Напротив, русский человек оказался бы ко многому готов.

Вышло же так, что маститая вырусь на тридцать лет заморочила страну.

Какую великую силу любви к русским людям надо было иметь все эти десятилетия, чтоб не загрустить и не отчаяться!

У Куняева она – была.

Долгие годы я ценил Куняева куда больше как публициста, как бойца, – и чуть меньше как поэта, тем более что рядом с куняевским соратником Юрием Поликарповичем Кузнецовым быть большим поэтом почти невозможно – это как быть гением вблизи Пушкина, Тютчева, Блока.

Но однажды я перечитал подряд всю книгу избранных стихов Куняева «Сквозь слёзы на глазах» – и понял: просто прежде я был юн.

Мне надо было дорасти до этих стихов.

Он и поэт оказался огромный.

И какая цельность пути! Какая непоколебимость убеждений!

Всякий юбилей Куняева обязан становиться национальной датой: с панегирическими программами на центральных каналах, с концертом в Большом Кремлёвском, с чтениями в главных театрах и полуторачасовыми радиопостановками.

До этого мы, увы, так и не дотянули.

Однако сама история привела нас к той правоте, что Куняев отстаивал – только вдумайтесь – без малого семь десятилетий.

Это его стихи и его страна, он бился за неё, не ожидая наград, и в перезвоне будущих побед один из пронзительных колокольных ударов – в его честь.

Тринадцатый ять

«Адская жизнь невротика, рассказывать почти нечего: всё время занят, ни на секунду не остаться одному. Потому что сразу же мысли – о старости, деградации, невостребованности; иногда и страхи, не философские, вполне буквальные. Ни минуты безделья: всё время писать, брать задания, распихивать тексты по редакциям»,– так Быков[4]