Интердикт

— Это я подтвердил тот факт, что заметил, как ты выросла, — рассуждает спокойно. — И грудь третьего размера...

— Уже четвертого, — вставляю резонное замечание. — В балете всё через утяжку, а у меня гены... Хорошие...

— Уже четвертого..., — в очередной раз вздыхает Капа, опуская озвученное родство.

Мама, кстати, была красавицей в молодости. Фотографий не осталось, но я помню.

— ... ещё у тебя талия настолько узкая, что на ней легко сойдётся замок моих рук..., — жонглирует он аргументами, уверяя в моей невменяемости по поводу продуманного эпитета о внешности.

— Угу..., — хмыкаю улыбаясь. — А ещё я попу слегка накачала. Теперь даже в трико не кажусь сзади такой плоской доской. Тоже заметил?

Лёшка смеётся тихо, но чисто, а я, не сдерживая порыва, начинаю его целовать. Шею, щеки, губы. Поверхностно. До тех пор, пока между нами не стихают все звуки. Кроме грохота сердец и тяжести нестыкуемых обрывков дыхания.

— Я тебя люблю, — шепчу отрываясь. — Давно люблю, Лёш, — выпаливаю и поджимаю губы, точно в испуге, ведь забрать озвученное назад теперь больше никак. Кончилась тайна. Изжила себя. Ни к чему больше...

— Я знаю, — заключает серьёзностью Капулов. — Старался не замечать и уверять себя, что перерастёшь...

— Не смогла. А ты..., — «скоро женишься» — умалчиваю, не в силах озвучить.

И становится больно настолько, что сильнее просто нельзя. Дальше травматический шок. Как при ампутации без обезбола. Организм откажет, выключит сознание, прекратит эту пытку любым способом. Только бы выжить.

— А я тебя тоже, — подытоживает тот, кто крепко прижимает меня к области сердца. — И не понимаю, что с этим делать. Столько лет голову ломаю... Может в душ? Здесь же есть рядом.

— У меня заготовлены другие декорации..., — шепчу непослушными губами.

— Чтобы согреть тебя, — поясняет он буднично, будто только что не признался с любви. — Дрожишь вся. Давай хоть мою футболку наденешь...

— И джинсы, — смеюсь перебивая. — Сядь уже и меня опусти куда-нибудь рядом, а потом повтори, что ты сказал.

Паркуется. Аккурат к тому же самому мату, где заготовлена атрибутика. Сажает меня на простынь, а потом всё же стягивает свою футболку и прячет меня под ней, как под чехлом.

Сам такой… Широкие плечи, крепкая шея, руки сильные, крепкие.

Я опять отчего-то смеюсь. Тихо. Рассмариваю знакомые очертания внешности. Точёные скулы, нос, губы.

— Я люблю тебя, Бершка. Ни как сестру друга или девчонку из общей компании, которую знаю с детства. Иначе. У меня после одних твоих прикосновений и губ на коже — внутри полный хаос. Если мы с тобой пойдём дальше...

— Окей, Капа, — выдыхаю, плавно скидываю с ног туфли, уводя в сторону высохший взгляд. — Проехали. Забыли. В следующий раз я позвоню тебе только по одной причине: назову мужское имя. И что ты с ним сделаешь меня совершенно не волнует.

— Отбивную, — глухо тянет он, схлопывая свои пальцы вокруг моего запястья. Не позволяет отдалиться или уйти. — А у меня разряд по боксу, Кать, меня точно посадят.

— Так мне по-любому ждать, — хмыкаю, а губы так и тянет в лукавой улыбке. Отворачиваюсь ещё больше, чтобы не видел. — Либо сядешь и выйдешь, либо женишься и разведёшься. Ты же любишь головоломки, умник? — всё же смеюсь на то, как он тянет к себе. И оборачиваюсь, соединяя взгляд. — А я тебя. Сильно.

Приближается, шепча у моих губ:

— Да гори оно всё... — и накрывает своими, как тем самым спасательным пледом, который не только согреет, но и спасет от любых катаклизмов.

Улыбаюсь. Обнимаю его. И целую в ответ. Потому что — да. Пусть горит. Ко всем, ко всему, что только известно. Я за. Лишь бы быть в этих руках. Лишь бы с ним... Куда бы не позвал. Следом.

Первая

Более же всего имейте усердную любовь друг ко другу, потому что любовь покрывает множество грехов©сп 4:8

-Катерина-

— Помнишь, как дрался за меня в первый раз? — шепчу, дробя неловкую паузу, что возникает на стыке бесконтрольных эмоций и взбесившегося дыхания.

Раньше подобного никогда не было. Пауз. Таких. Как минимум. Мы с Капой в лёгкую могли болтать обо всём без умолку. Причём несколько часов подряд.

На любом сборище я всегда садилась к нему поближе: потому что с другими было менее интересно, и потому что в процессе можно было облокотиться, или залезть к нему под руку, чтобы обнял и поделился своим теплом.

Это тактильное общение никто не воспринимал всерьёз. У нас разница в возрасте в шесть лет; да и за Лёшкой, считай со своих двенадцати, бегала Сонька. Она младше его на год, мягкая с виду, но от этого не менее проворная.

Не успела Сонечка Ланс отпраздновать свои восемнадцать, как заявила всем и во всеуслышание об их отношениях, и даже беременности. Последняя в последствии как-то сама собой рассосалась, но помолвка осталась... Понятное дело, родители приняли их будущий брак на ура, раз Соня с шестнадцати прилюдно ходила с Капой за ручку из школы...

Как-то не вовремя я её вспомнила, прям в суе. Начиналась то эта цепочка ассоциаций с той первой драки...

В школе я никогда не была примерной девочкой и только балет был второй стороной моей же медали. Там я жила во всем белом и нежном. Там я танцевала не думая, а в школе ежесекундно ждала нападения и от всех защищалась.

До сих пор не пойму, почему отец не перевёл меня в другую, менее пафосную после всех слухов о разводе и грязи, что было вылито со всех сторон на весть об уходе из семьи мамы...? Почему?

Известные семьи, элитный поселок, а пересуды — чернее грязи. Дети таких родителей обычно ещё более жестоки. С чего вдруг быть ми-ми-мишками, когда отсутствием запретов сорваны клеммы?

Но, кажется, папа даже и не задумался о том, что громкий развод заденет в школе его детей. Меня в большей мере, ведь Стас, как и вся компания, на шесть лет старше. На тот момент он был уже старшеклассником, имел вес, репутацию, а я...

Смутно помню с чего начался разговор с одним недоумком, но только привёл он к тому, что парень обозвал меня дочерью шлюхи.

Школьный двор. Перемена. В самом разгаре весна и большинство учащихся вышло на улицу. Меня учили отвечать за свои слова: я, естественно, ринулась вперёд, с диким желанием наказать обидчика и заставить подавиться обидными фразами, а он... Пнул меня так, что на пару секунд реально отъехала. А когда привела взгляд в правильный фокус, то придурка уже месил Капа.

Получал от директора тоже он, и родителей на разбирательства вызывали его, а меня не стали и слушать. Маленькая, глупая девочка, что с неё взять? Та, что соврёт и даже не покраснеет. Чего ещё ждать от дочери Виктора? Правильно. После заголовков о громком разводе и слухов, что разошлись по округе до самой окраины — ничего хорошего.

В общем-то меня тоже тогда наказали, но против это вердикта не выступил даже папа. Приговором послужила отправка на принудительные дебаты со школьным психологом. Часто. Много. И пока тот не подпишет бумажку о моей эмоциональной вменяемости.

И никому невдомёк, что к тому моменту я и без него вычислила единственно верное, что стабилизирует моё внутреннее состояние: это возможность танцевать и Капа рядом.

— Я помню намного больше, чем помнишь ты, — шепчет он у моего уха и будоражит дыханием.

Вибрация врывается внутрь сквозь слуховой канал, цепляет каждую мышцу, натянутую как струны и отдается где-то на кончиках пальцев ног. Онемением. Дрожью. И жаром, что возрастает в груди под его крыльями. Теперь уже их пушат не мурашки от холода, а бесконтрольные волны и тепло, что курсирует от груди по всему телу.

— Капа, а я тебе ещё должна за тату, — улыбаюсь, меняя подтекст и смысл фразы, когда-то услышанной от отца. Почему «насосала» должно звучать именно так: противно и гадко, когда можно расставить приоритеты иначе? А заодно и разом проработать все глубокие детские травмы.

— Кате-е-рина, — глубоко выдыхает он, как-то не впечатлившись ещё одной новой идеей. Осталось только добавить, что до совершеннолетия папа настойчиво запрещал распаковывать всё... Тихо смеюсь своим мыслям и покрываю поцелуями любимое лицо. Дорвалась. Домечталась. И нифига это не переслащено!

Сильные мужские пальцы, что ранее выдерживали тысячи тренировок и могут быть крепче, чем сталь — сейчас невесомо скользят по моим рёбрам. Вызывают особые токи-иголки, которыми колют под кожу. Клеймят, единолично записывают под себя каждый пройденный сантиметр.

Они беспроблемно скользят под широкой мужской футболкой, что надета на моё тело. Лёшка даже не задирает её вверх, не снимает. Будто боится моего стыда, хотя минуты назад я показала ему куда большее.

Он действует безумно аккуратно. Словно опасается спугнуть. Буквально ощупывает всё моё тело подушечками и периодически снимает с моих губ горячие вздохи.

— Первый раз будет больно, — уходит в низы мужской голос, чей обладатель даже и не пытается нацепить на меня розовые очки.

Тяжесть его тела вдавливает в плотный мат.

— Ты никогда не задумывался о боли, когда ввязывался за меня. Спасибо, — шепчу ему запоздало. Конечно ранее говорила, но не с таким глубоким надрывом. — И я всегда знала, Лёш, что первым будешь именно ты. Хотелось бы уверять, что единственным, но кто я такая, чтобы о подобном клясться... Одно его слово и меня...

Жмурюсь и обнимаю широкую шею крепко-крепко. Впечатываюсь грудью, противореча всему враждебному миру:

— Я никогда не стану шлюхой, Капулов. Я была и буду всегда только твоя.

Он плавно целует меня в висок, удерживая освободившейся рукой под затылок. Глубоко тянет носом запах моих волос. Не обещает лишнего, потому что не приучен бросать слов на ветер. Но всё запоминает. Каждое из озвученного. Знаю. Придёт время — обдумает.

Лучшая

Я могу сделать всё это через того, кто даёт мне силу©сп4:13

-Катерина-

Даже по лезвию ножа можно пройти так, чтобы не пораниться и не оступиться. Пуанты, балет — на деле, это про силу духа, а не про видимую нежность и робость.

Балансировать на грани — ежедневная работа и условие успешного выполнения любых задач. Однако, после «столкновения» с Лёшкой я впервые ощутила всю мощь собственной слабости — десяток минут мнимого самоконтроля и небывалое ощущение хаоса. Внутренний мир не просто начал трещать по швам. Он разошелся на огромные щели, каньоны, овраги. Там, где прежде было более менее тихо и зелено — мгновенно выжгло всё бесконтрольное пламя.

Кожа к коже, скользя по слою испарины. И представить не могла, насколько это возбуждает и обостряет рецепторы. Слух и тот становится чётче. Различаются новые тональности знакомого голоса, такт дыхания. Мозг, не успевает записывать ощущения, путается в командах той или иной части тела. Все системы сигнализируют о нескончаемых сбоях. Голос сипит, пальцы дрожат. Волны внутри, подобно нескончаемой работе электрошока — накатывают, иссушая жаром нутро и резко выстужают холодом влагу на коже.

Поцелуи пьянят. Губы двигаются хаотично. Лишь бы что-то захватить. Лишь бы где-то оставить свой след, вкус, запах. На слова не хватает сил. И поэтому, каждое из них, обретает неимоверную значимость. О пустом в такой момент не болтают. Не растрачивают силы на глупости. Говорят о сокровенном и важном. Признаются в собственной слабости.

— Люблю, — вывожу на разрыв сознания, личности, плоти. Кусаю до крови губы, ощущая, насколько и он меня мощно и сильно.

Жар, боль, солоноватый привкус железа, сбитый фокус, рябь перед глазами, кровь — сотни ассоциаций, поменявших значение. Объединенных отныне одним и единственным центром притяжения: Капа. Без права стереть чем-то эти воспоминания или переписать под другим именем.

Толчки. Внеземные импульсы. Не столько ощущение боли, сколько осознание и моральное удовольствие от свершения. Мой. Единоличный. Выбор. Вопреки всему, что могло быть навязано. Момент, который уже никто не сможет отнять, перечеркнуть или испортить. Бессчётное количество поцелуев, прикосновений, объятий — база моей новой крепости и силы воли. И ни одно слово отца, ни один приказ или насмешка — не способны разрушить или отнять то, что сейчас дарит мне Лёшка.

Белая простыня. Флаг, который на наутро гордо выкину перед отцом. Его капитуляция. Моя победа. И плевать на то, какой речью он встретит подобный выпад. Против этого шага ему мне уже ничем не ответить.

Ощущения. Позволяю себе закатить глаза и отдаться им вдоволь. Без возможности анализа, сопротивления. Чисто на инстинктах и желании принадлежать лишь ему одному. Сейчас. Выбивая лишний мусор из головы толчок за толчком. Бездумно впивая ногти в стальные плечи.

Топлю в поцелуях стоны и звуки. Сжимаю зубы и мышцы, ощущая всю мощь и давление, габариты, если так позволительно высказаться.

Усмехаюсь, сквозь слёзы от переполняющих эмоций:

— Капа... Я тебя до конца...

— Мало, — выдыхает он чётко. — Придётся его отсрочить.

— Нокаутируй, — смеюсь и целую. А крепкие руки бережно держат меня в своём коконе и вдавливают в тело, соединяя орбиты.

***

Десять минут. Больше. После...

Обессиленно лежу на плече Капулова, прикрывая глаза под медленные, уверенные поглаживания. Кажется, Лёшка ко всему в жизни подходит продуманно, и только я получаюсь спонтанно...

Сверху на мою спину накинута его футболка, а простынь испачкана настолько, что у отца, при одном взгляде на улику, отпадут все сомнения. Главное, чтобы не возникло желание снять ДНК и сверить с теми, кто входит в мой круг общения.

Кто ж мог подумать о том, что Капа не таскает с собой пачку презервативов? Кто-то. Возможно. Точно не я.

Вопрос, насчёт измен невесте, так же толерантно оставим открытым. Нет сил лезть с такими расспросами. После. Возможно. Но не сегодня.

— Камеры? — задаёт он коротко.

— Выключила.

— А посёлок?

— Пацан с КПП был должен. Скажет: сбой.

— Ты когда всё продумать успела? — усмехается с виду, на деле вздыхает.

— Я умная, — вторю устало. Он всё же тихо смеётся и ощутимо кивает.

— И что мне с тобой такой умной делать, Катеринка?

— Ничего, — хмурюсь, не продумав ранее эту часть плана. Резко обрубаю мечты, заставляя себя вернуться к реальности.

Складывать сказки про «долго и счастливо» — не моя тема. Не было подобных в детстве перед глазами. В моих мыслях всегда чёткие кратковременные и долгосрочные планы. В первое, Капа до сегодняшнего дня и не входил вовсе, во второе, к сожалению, просто не вписывается.

— Лёш, я не врала насчёт клуба, — прячу глаза, считывая его дыхание, что замедляется сильнее, чем мой неспешный вдумчивый слог. — У меня реально завтра прогон. Справлюсь — получу эту работу. Всё сложится — свалю из дома. Я не собиралась обязывать тебя к чему-то. И разом ломать твою жизнь тоже не собиралась. У тебя профессия, династия и даже Сонька, а я..., — усмехаюсь ниоткуда взявшимся силам на разговор. — А я умею танцевать, обольщать мужской пол и правильно снимать компромат. Несколько флешек спрятано в моём ящике в академии. Их копии под днищем моей кровати.

— Это ты мне сейчас для чего рассказываешь? — голос Капы уже не несёт дружелюбия и веселья. В нём живая стать и желание, как минимум объяснить мне на пальцах, что подобного делать нельзя. Как максимум... А максимум был уже. Всё. Не воротишь.

Поднимаюсь на колени, натягивая футболку.

— Просто, чтобы знал. Не лезь, ладно? Я сама со всем разберусь. С отцом тоже.

— Ка-ать, — тянет, схлопывая пальцы вокруг моего запястья.

— Я в душ, — сглатываю, как и он, толком не понимая, что делать дальше. — Ты следующий, а потом уходи. Просто уходи.

— И всё, да, умница?

— Не знаю, — дергано улыбаюсь и, как он учил, ловко выхожу из захвата. — Спасибо за всё. Я правда люблю, но... Не смотри так. Не знаю, что дальше…

Гордячка

Молю, чтобы не упасть мне пред противниками, и чтобы не порадовался надо мною враг мой©сп 23:3

-Катерина-

— Выходим так же через окно, — бросаю тому, кто буравит меня взглядом насквозь, в то время, как я стыдливо отпускаю в пол голову. — Лёш, постарайся, чтобы тебя никто не увидел. Пожалуйста.

— Как скажешь, Бершка, — хмыкает он безлико, так редко упоминая при мне эту форму прозвища.

...«как скажешь...» — отдается гулом в висках, пронзает насквозь тупой болью, а с его «я тебя люблю», — моё прозвище звучало куда вкуснее и намного приятнее...

Ворот мужской футболки мокрый от его отросших на макушке волос. Влага блестит на руках, потому что он едва ополоснулся ледяной водой и вытерся наспех.

Я за это время успела переодеться в своё: черные лосины, худи с капюшоном — вещи, в которых до полуночи вылезла по стене дома из своей спальни.

Молчу, не поднимая взгляда выше, чем его шея, а всё равно любуюсь тем, что имею. И прогоняю в памяти Лёшкины поцелуи. Всё то новое, что за эту короткую ночь удалось мне познать. Ощутить. Проникнуться.

И всё же задумываюсь, нехотя, но наперёд, о том, что для меня в нём ещё остаётся скрытым и столь притягательным.

— Иди, — прошу выдыхая. — Иначе брошусь на шею и не отпущу. Пожалуйста, Капа. Это моя ставка против отца. Тебе не нужны эти скандалы. У тебя карьера впереди, а он их устроит. Я помню, как было с мамой. Он тебе такое припишет и свидетелей же найдёт. Не отмоешься...

— Прекрати пугать, — чеканит серьёзностью. — Я за каждое слово и действие способен ответить.

— Знаю, — многократно киваю. — И за это я тебя тоже..., — вздыхаю, сглатываю недоговаривая. — Иди. Я чуть позже.

Не надо просить трижды того, кто понимает тебя с первого раза.

Он уходит к стене. Забирается на небольшой приступок и ловко подтягивается вверх. Этого достаточно чтобы ухватится за карниз, что служит дополнительной перекладиной.

Пара секунд и Лёшка исчезает в небольшом прямоугольном окне, что располагается практически вровень с землёй.

Я выжидаю десять долгих минут. Слушаю тишину и отбойный молоток, вместо сердца. А после повторяю его манёвр. Прикрываю специальной ниточкой раму. Тихо обхожу дом сбоку. Прислушиваюсь. Набрасываю капюшон на голову и начинаю восхождение по трубе.

Когда-то подсмотрела за Стасом. Решила повторить — получилось.

Взять что ли рюкзак? Накидать на его пересменку, паспорт, наличку, флешки и свалить куда глаза глядят? Пробовала. Быстро нашли. Не успела даже заселиться в скромный отель — паспорт тут же пробили. Но тогда я была несовершеннолетняя, а теперь...?

Подоконник моей спальни. Всё быстро и чётко. Открыть, прикрыть после рамы.

Выдыхаю только после того, как оказываюсь на середине матраса. Тело начинает не по-детски знобить. Скидываю кроссовки и прямо в одежде забираюсь под одеяло. Внизу осталось шампанское, простынь, белье... Вообще сейчас пофигу.

Дверь спальни закрыта на замок и приторкнута стулом. Не отслеживаю время. Не беру в руки телефон, чтобы прочитать немногочисленные поздравления. Плевать.

Сон. До утра. Как минимум до рассвета. А что потом? Потом крики, ругань, мат и возможно рукоприкладство. В этом случае просто солью собранные данные в сеть.

На моих бесконечных глупых селфи тоже запечатлено много интересного. Задний план — подарок для тех, кто подмечает детали. Сколько мероприятий за последний год я обошла с отцом? Бессчётное множество.

Здесь вам и любовницы, и любовники известных деятелей, или их жён. Здесь интрижки и удачные сделки. Бизнес не всегда бывает чист на руку. Папа один из тех, кто имеет друзей и связи по обе стороны от закона. И использует их в своё удовольствие, сохраняя репутацию человека, знакомство с которым может открыть для тебя большинство необходимых дверей, но и обанкротить тебя за считанные минуты.

Каким бизнесом в реальности он владеет, под маской достопочтенного и честного налогоплательщика? Если когда-то решу сдать его, то расскажу. Пока эту информацию лучше не трогать.

Натягиваю на глаза повязку для сна и начинаю проваливаться в забытие буквально через секунды. Конец весны. Гулять бы ночи напролёт, а я...

«...с днём рождения...» — отдается где-то знакомым голосом в мыслях.

Благодарю про себя, а может даже озвучиваю. Не помню....

По утру, под непрекращаемый грохот в дверь, возникает лишь желание резко присесть на кровати, стянуть с глаз маску и пространственно осмотреться.

Сон был не сном, обрывком реальности. Рядом с подушкой лежит конверт, а в нём, на проверку, оказываются деньги.

Банально, но чего ещё ждать от старшего брата, который и понятия не имеет, что мне действительно надо?

— Катерина! Снесу эту дверь с петель, если не откроешь! — грозно призывает отец не своим голосом. Видимо, чтобы тоже встать в очередь и поздравить меня с днём рождения.

Опускаю из слуха мат, что наполняет пространство. Не спеша поднимаюсь. Миную зеркало, стараясь в него не смотреть. Убираю повязку на голову, фиксируя растрепавшиеся пряди.

Лосины, толстовка, вчерашний макияж и прическа — навряд ли этот лук покажется отцу сносным.

Убираю стул. Слегка отхожу в сторону, отпираю замок.

Дверь тут же отлетает в стену от яростного удара.

— Что это? — тихо зубоскалит он, растягивая мои губы в довольной улыбке.

Нависает — на полметра шире, на пару десятков выше. Грозит своей силой, возможностями, и держит в правой мой скомканный реквизит со дня рождения, а в левой бельё и шампанское.

— Кажется, это называется повзрослеть, папочка. Выкинь. Я наигралась. Не стоит оставлять использованные игрушки на память.

Простынь действительно падает на пол, а вслед, по моим губам, прилетает нечто вроде пощёчины. Пару раз прежде улавливала похожую ласку, случайно высказавшись при нём вне цензуры.

Только сейчас приложенная сила слегка увеличила свою мощь. Пересохшая нижняя губа разом трескается от такого напора и рецепторы языка активно ощущают металлический привкус крови, а челюсть — щемящую боль.

— Восстановишь, — машет он по мне недовольным взглядом, говоря далеко не про губы, с которых слизываю языком кровь. — Захотела потрахаться в своё удовольствие — значит ляжешь ещё и под нож. А потом отработаешь, — усмехается любящий отец, заканчивая свою поздравительную речь.

Забирает из моей ослабевшей левой конверт, что оставил Стас. Заглядывает внутрь, опрокидывая до этого в глотку не газированное шампанское.

— Приму как задаток. Быстро собрала вещи, умылась и подготовила паспорт. Отвезу в клинику после завтрака.

— Пап! — выкрикиваю, поджимая губы. Мотаю головой. — Ты не имеешь права...

— Пока ты живёшь в этом доме, то выполняешь мои порядки, — усмехается он, превращая улыбку в оскал дикого хищника.

Темные ёжик на голове отливает сталью, как жёсткая звериная шерсть. Радужку карих глаз пожирают зрачки и всё, что мне остаётся в ответ — только прятать свои. Бегающие из стороны в сторону в испуге.

— Мы с тобой договаривались? — хмыкает он. — Оставишь сообщение на своей странице, что улетаешь на пару дней в неизвестном направлении. Типо сюрприз. И сдашь телефон, ясно?

Мотаю головой.

— Ты не посмеешь.

— Катерина, ты хочешь хорошо устроиться в этой жизни или повторить судьбу мамы?

Молчу. Подбирая слова, а он считывает паузу за согласие и даёт установку, без права на дальнейшее размышление:

— Через двадцать минут будешь внизу с вещами, иначе дам ребятам поиказ перерыть носом землю, но узнать кто он такой и бесшумно, в тёмном переулке, свернуть ему шею. Или желаешь сама откусить её после спаривания, а дочь?

— Я буду, — сжимаю челюсти и разворачиваюсь на пятках.

Грудь выжжена изнутри едкой ненавистью. Ноги сами по себе идут к шкафу. Руки кидают на смятую постель походную сумку, вещи. Мозг не стыкует сигналы.