Учитель музыки

    Клоппеншульц… Клоппеншульц… Сама фамилия – таинственная, жутковатая, хорошо подходящая к образу отшельника, управляющего людьми как марионетками. Жуткая и ужасная фамилия, но сколь прекрасно её звучание – Клоппеншульц. Это вам не унизительный набор звуков – Скуле. Человек с такой фамилией заведомо не может быть чем-то значимым для этого мира, он уже самим своим рождением осуждён прозябать на самом дне. Клоппеншульц – это даже не Эриксон. Кто он? Немец? Да, наверное, немец – ведь это немцы нация философов.

    Он был так увлечён своими мыслями и истомчивыми звуками флейты, что не сразу услышал стук в дверь, который был уже, видимо, не первый.

    Ну вот, опять… Что на этот раз ему приготовил неведомый режиссёр?

– Здравствуйте, – произнёс худощавый невысокий мужчина в плаще и шляпе, стоявший за дверью и глядевший на Эриксона с любопытством и даже радостью. – Я сначала спросил у консьержки, и был очень рад узнать, что с вами всё в порядке, господин Эриксон…

– Тише! – реакция Эриксона была мгновенной. Он едва не кинулся затыкать незнакомцу рот, кося глазом на площадку, где нёс своё нескончаемое дежурство Йохан. Но мальчишки, к счастью, не месте не оказалось, и вообще на лестнице никого не было видно.

    Одним движением он схватил гостя за локоть и буквально втащил в прихожую, захлопнув за ним дверь. На лице неизвестного отразилась растерянность и даже некоторый испуг, он поднял свой зонт, будто готовясь защищаться.

– Простите, – кинулся извиняться Эриксон, беря гостя за руки, – простите мою некоторую горячность.

– Э-э, – выдавил этот господин, пытаясь вырвать свои руки из хватки инженера. – Господин Эриксон…

– Ещё! Ещё раз! – Эриксон готов был броситься на пришельца с объятиями, но сдержался, чтобы окончательно его не испугать. – Назовите меня так ещё раз.

– Что вы… что вы имеете в виду? – совсем опешил гость.

– Простите меня, я просто немного не в себе от радости… Я объясню вам… это очень долгая история, но если вы согласитесь выслушать меня… Да, да, конечно, я Эриксон, Витлав Эриксон.

– Ну да, – неуверенно произнёс гость. – Так было написано на вашей визитке.

– На моей визитке! У вас есть моя визитка? Мы знакомы?

– Нет. Пожалуй, нет, – пожал влечами господин, и с его плаща посыпались на пол дождевые капли. – Вряд ли это можно назвать знакомством.

– Да что же мы стоим! – спохватился Эриксон. – Проходите, господин… господин…

– Кёль. Мартин Кёль, – поклонился пришедший.

– Замечательно. Кёль, Кёль… Замечательно, вы – счастливчик.

– В каком смысле? – заинтересовался Кёль, расстёгивая плащ.

– Фамилия у вас красивая. Впрочем, не обращайте внимания, номенология – это моя маленькая слабость.

– Да, – дёрнул бровью посетитель.

– Некоторые собирают марки, а я – красивые фамилии.

– Да, понимаю.

    Эриксон провёл посетителя в гостиную. Он заметил, что лицо Кёля сморщилось от затхлого запаха, который действительно наполнял комнату – даже Эриксон сейчас это почувствовал. Гость обежал взглядом убогую обстановку и, кажется, уже пожалел о своём приходе.

– Так значит, я дал вам свою визитку? – начал Эриксон, усадив гостя на банкетку и присаживаясь рядом.

– Да-да, – Кёль достал из нагрудного кармана пиджака карточку, протянул Эриксону. Несомненно, это была его визитка. И конечно нетрудно было понять, насколько не вяжется в глазах посетителя этот прямоугольник голубоватого картона, покрытый золотым тиснением и вензелями, с убогим зловонным помещением, в котором он сидел сейчас на скрипучей потёртой банкетке.

– Вы извините, господин Кёль, – принялся объяснять Эриксон, – простите, что оказались в такой обстановке, но дело в том, что… Постойте! – вдруг воскликнул он, осенённый внезапной мыслью, чувствуя, как от этой мысли вся его радость блекнет и растворяется, сменяясь ощущением новой опасности, очередной ловушки, поставленной умелым кукловодом Клоппеншульцем. – Постойте-ка… А… А почему вы пришли сюда?

– Простите? – не понял Кёль.

– Ну, я имею в виду, почему вы пришли ко мне – сюда, на Сёренсгаде? Я живу не здесь, это не мой дом. А? – и он вперил в незнакомца пронзительный взгляд, внутренне готовясь нападать и защищаться.

– То есть… – смешался Кёль. – Простите, я не понимаю… А куда я должен был прийти?

– На визитке указан мой настоящий адрес, смотрите, – он поднёс карточку к лицу Кёля.

– Там вообще нет адреса, – пожал тот плечами, глядя на Эриксона как на сумасшедшего.

    Эриксон повертел карточку в руках, внимательно рассмотрел обе стороны. Действительно, адрес не был указан – только фамилия и статус.

– Но… – не сдавался он, – но почему вы пришли именно сюда?

– Простите меня, господин Эриксон, – Кёль поднялся, – я лишь хотел убедиться, что с вами всё в порядке. На вас было столько крови, что я думал…

– Крови?! – вскричал Эриксон, тоже поднимаясь. – Постойте, постойте… Так вы… вы тот человек, который принёс меня сюда?

– Ну да, – произнёс Кёль. И тут же улыбнулся: – Ах, простите меня, господин Эриксон, я должен был сразу сказать. Ну конечно, всё недоразумение состоит в моей несообразительности. Я-то вас знаю, но вы-то меня вряд ли запомнили, вы были в таком состоянии…

– Пьяный? – подсказал Эриксон.

– Пьяный? – переспросил Кёль, задумчиво глядя на Эриксона. – Ну-у, пожалуй, да… Во всяком случае, вы были… э-э… неконтактны.

– Но почему вы принесли меня в этот дом?

– А-а, вот вы о чём… Ну, вы лежали на углу, там я на вас и наткнулся. Я живу неподалёку, возвращался домой из театра. Я ведь актёр. Долго пытался привести вас в чувство, но вы были… мертвецки пьяны, похоже, и никак не реагировали. Какой-то господин вышел отсюда и двинулся в сторону площади. Когда он проходил мимо, я спросил: «Послушайте, этот господин не в вашем доме живёт?» Он подошёл, наклонился, чтобы получше вас рассмотреть. «А-а, этот… – сказал он. – Опять надрался… Да, он из первой квартиры». «Вы не поможете мне донести его до дома? – спросил я». «Нет, – отвечал тот господин. – Очень мне надо таскать это…» Я не могу повторить его последнее слово, извините. Вот. Тогда я поднял вас и волоком потащил ко входу. То ли из кармана у вас, то ли из руки выпала эта визитка, я подобрал её. Доволок вас до крыльца, кое-как поднял (я, как вы можете видеть, не отличаюсь физической силой, – улыбнулся Кёль), внёс внутрь. Тут, надо сказать, мы оба чуть не растянулись на полу, потому что я не смог поддерживать вас на ногах, уж простите. На мой вопрос, в этом ли доме вы живёте, консьержка ответила утвердительно… Она у вас очень сильная женщина – с такой лёгкостью взвалила вас на спину и понесла по лестнице наверх!.. Ну, вот, собственно, и всё. Я ушёл. И все эти дни беспокоился о вас, ведь я даже не посмотрел, откуда на вас столько крови, не ранены ли вы.

– А вы не помните, что за человек разговаривал с вами?

– Ну, это был высокий и мощный господин – очень крепкого сложения и очень высокий.

    «Циклоп», – понял Эриксон.

    Он несколько минут испытующе смотрел в глаза Кёля, но ничего в них не увидел – если Мартин Кёль состоял в шайке Габриэля Клоппеншульца, то актёром он был очень хорошим.

– Вы представить себе не можете, господин Кёль, насколько я вам признателен, – счёл нужным Эриксон выразить благодарность, которой, разумеется, не испытывал.

    Кёль смущённо улыбнулся и сделал движение направиться к выходу. Эриксон стал предлагать гостю кофе, но тот с бесконечными извинениями рвался в прихожую. «Я только хотел убедиться, что с вами всё в порядке, господин Эриксон, – говорил он. – Спасибо, не беспокойтесь, мне нужно идти».

– А вы играете на флейте! – удивлённо улыбнулся Кёль, заметив положенный мимоходом на кухонный стол инструмент.

– Э-э… Нет, – смутился Эриксон.

– Нет? Но… Инструмент, я смотрю, замечательный и… весьма дорогой. Палисандр. Вы простите, господин Эриксон, что я любопытствую. Просто я немного разбираюсь в этом, я сам, видите ли, бывший флейтист. Хотя, бывших флейтистов, пожалуй, не бывает, не так ли? Флейта – это тот инструмент, любовь к которому проносишь через всю жизнь, даже если в детстве тебя силой заставляли браться за него. Понимание флейты приходит с возрастом, но если уж ты её понял…

– Да, – неловко кивнул Эриксон. – Да, вы правы.

    Он начинал догадываться, что оживлённый интерес Кёля вызвали не столько музыкальные способности Эриксона, сколько несоответствие дороговизны флейты и обстановки этой квартиры. Теперь, после слов собеседника, он и сам получил новую тему для размышлений: откуда у бедняка Скуле взяться такому инструменту? Это, конечно, если гость – действительно некто Мартин Кёль и к этому дому не имеет никакого отношения и разбирается во флейтах. А если он член шайки Клоппеншульца, то над его словами ещё тоже предстоит хорошенько поразмыслить.

– Знаете, что интересно, – продолжал Кёль, остановившись у двери, чтобы застегнуть плащ. – Особый интерес к флейте испытывают почему-то люди с техническим или математическим складом ума – ну, в общем, не с гуманитарным. Не замечали? Вот вы – инженер. А один мой знакомый, всю жизнь занимается математикой… Он тоже страстный любитель флейты, прекрасно на ней играет. Ну, меня в расчёт не берём, хотя по образу мыслей я тоже скорее технарь… Прощайте, господин Эриксон, всего хорошего.

    В открытую дверь Кёль буквально выскочил, с такой поспешностью, будто за ним гнались. Эриксону показалось, что его посетитель глубоко и с облегчением вздохнул, направляясь вниз по лестнице.

– Всего доброго, – сказал он ещё раз, оглянувшись уже на марше.

    Слава богу, он не произнёс его имени, настоящего имени. А то и Бегемотиха и снова маячащий на лестнице Йохан безусловно услышали бы.

    В следующее мгновение внезапный наплыв страха перед тем, что он снова останется один в этом доме, а кроме того, родившаяся уверенность в том, что человек, назвавший его настоящим именем, не может быть членом банды Клоппеншульца, заставили Эриксона окликнуть уходящего:

– Подождите, господин Кёль, я с вами. Решил немного прогуляться.

    Кёль оглянулся на устремившегося следом за ним Эриксона, удивлённо поднял брови, смерил его взглядом с головы до ног:

– Простите… Вот так? Вы пойдёте в этом?

    Эриксон оглядел себя. Да, его костюм, в котором он проспал две ночи, имел не самый свежий вид. Кроме того, на нём были только мятые брюки и давно утратившая вид рубашка, а на улице шёл дождь. Следовало набросить хотя бы пиджак, если уж плащ он где-то потерял в ту злосчастную ночь. Чёртова прачка, сколько она будет возиться с его костюмом?

– Я сейчас, – торопливо пробормотал он, поворачиваясь обратно. – Господин Кёль, я сейчас, буквально одну минуту, дождитесь меня.

    И устремился в квартиру. Под задумчивым и недоумевающим взглядом Кёля долго не мог подобрать ключ. Наконец ворвался в прихожую.

    Флейта. Она так и лежала на кухонном столе. Эриксон схватил инструмент, бросился в гостиную.

    Его посетители были правы: теперь, вдохнув немного свежего воздуха, он явственно ощущал омерзительный запах стоящий в квартире. Не сильный, но тошнотворный запах разложения.

    Он метнулся в спальню, положил флейту на стул схватил костюм, вернулся в гостиную, подбежал к окну и распахнул его настежь, с удовольствием вдохнув воздуха, насыщенного запахами осени и дождя.

    Эриксон подозревал – да что там, он был уверен! – откуда идёт этот тошнотворный смрад, который, кажется, нарастал с каждой секундой, несмотря на распахнутое окно, и готов был удушить. Шкаф. Конечно, запах шёл из шкафа.

    «Да уж, так воняют пресловутые скелеты в шкафу», – усмехнулся он.

    Попытка пошутить не ослабила натяжение его нервов, вызванное уверенностью в том, что рано или поздно ему придётся подойти к этому шкафу, вынуть бумажную закладку и, распахнув скрипучие створки, заглянуть внутрь. Что он там увидит? Об этом лучше не думать.

    Кёль. Надо было бежать, он и так слишком долго заставляет доброго Кёля ждать.

    И тут же, выглянув в окно, чтобы сделать ещё глоток воздуха, он увидел своего гостя, который торопливо переходил улицу, направляясь в сторону площади и на ходу раскрывая зонт.

– Кёль! – закричал Эриксон с тоской в голосе. – Господин Кёль, подождите!

    Но тот уже отгородился от него чёрной плоскостью зонта и, кажется, прибавил шагу, почти перейдя на трусцу.

– Проклятье! – зарычал Эриксон, выходя из себя. – Будь ты проклят, мерзавец!

    Ладно, как бы то ни было, бегство Кёля не отменяет его намерений покинуть дом. И он сделает это прямо сейчас.

    Эриксон захлопнул окно. Остановился на минуту, раздумывая, зачем он это сделал – ведь ему необходимо проветрить. Хотя, с другой стороны, зачем проветривать, если он собрался немедленно уйти и никогда больше сюда не возвращаться.

    Пока он раздумывал, взгляд его привлёк автомобиль, въехавший на пустынную Сёренсгаде со стороны площади. Этот автомобиль он запомнил с первого раза и, наверное, на всю жизнь.

    Отскочив от окна, Эриксон прижался к стене, тяжело дыша и не замечая, что стонет и поскуливает, как загнанная в угол собака, у которой нет выхода, а петля удавки уже медленно приближается к её шее.

    Краем глаза он выглянул в окно и тут же отпрянул: уже знакомый ему по прошлому разу инспектор Фергюссон стоял на тротуаре, задрав голову, и смотрел на окна. Несомненно, его взгляд был направлен на окно квартиры Якоба Скуле.

    Они обложили его, обложили! Загнали в угол и травят. Конечно, эти двое полицейских тоже состоят в банде Клоппеншульца, иначе почему они приехали именно сейчас, когда он твёрдо решил наконец-то покинуть этот дом? А если вспомнить, так ведь и прошлый раз именно они заставили его вернуться уже с лестницы, явившись в самый неподходящий момент.

    Их ни в коем случае нельзя впускать. Ни за что. Потому что первое, что они сделают, войдя в квартиру, – направятся к шкафу, чтобы «случайно» обнаружить там труп.

    Чей?

    Да какая разница, но в том, что там лежит труп, не оставалось никаких сомнений.

    Вдоль стены, огибая окно, чтобы не мелькнуть в нём, он бросился к шкафу.

    Да, безусловно, вонь шла именно отсюда.

    Первой мыслью было подвинуть шкаф, развернуть его дверцами к стене, чтобы никто из случайных посетителей не открыл их, привлечённый странным запахом.

    Но нет, это не годилось. Шкафы не ставят задней стенкой наружу, это сразу покажется подозрительным. Да и сдвинуть эту махину в одиночку… а сколько шуму он произведёт! Полицейские сразу догадаются, что он дома.

    Почему они опять приехали? Ах, да, он же так и не явился по повестке.

    Будут ли они ломать дверь, если он не откроет? Что делать тогда? Пойти упасть на кровать и притвориться спящим?

    А впрочем, чего он так разволновался? Он ни в чём не виноват. Нужно открыть дверь и спокойно им всё объяснить, да: господа, меня зовут Витлав Эриксон, я инженер компании «Норвиг Бильдверке», я понятия не имею, каким образом очутился той ночью в этом доме, но я не совершал никакого преступления, я не убивал, а эта шайка во главе с Клоппеншульцем пытается свести меня с ума и представить маньяком-убийцей, который…

    «Постой, постой… – перебил он свои мысли в следующий момент. – Что-то всё это не очень правдоподобно звучит. Они не поверят. Конечно, так не бывает. А ещё этот запах!»

    Он подошёл ближе к шкафу, прижал нос к щели между дверцами, вдохнул. Его тут же едва не стошнило от густого смрада, скопившегося внутри. Несомненно, там разлагался труп.

    В дверь постучали.

– Господин Скуле, – услышал он знакомый голос, – откройте, полиция. Мы знаем, что вы дома, консьержка нам сказала. Господин Скуле!

    Эриксон метнулся в спальню, упал на кровать, зарылся лицом в подушку. Спать. Спать!

    Нет, наоборот – проснуться! Да, конечно, ему всё это снится, это кошмарный сон, потому что в реальности такого не бывает.

– Господин Скуле, если вы не откроете, мы будем вынуждены взломать дверь!

    «Просыпайся же! – он перевернулся на спину, ударил себя по щеке, по лбу (и тут же зашипел от боли, задев шишку), снова по щеке. – Проснись!»

    Нет, он прекрасно понимал, что это не сон.

    «Зачем обманывать себя? Ведь ты знаешь, что не спишь. Сейчас они взломают дверь, войдут, сразу бросятся к шкафу, откроют его… Кто там? Неважно. Убийца – вот он. Убийца – это ты. Признайся, Эриксон, ведь это ты убил, а? На самом деле, ведь это ты убил того человека. И не важно, был ли ты пьян, или Клоппеншульц загипнотизировал тебя или накачал наркотиками, но ты – убийца. А значит, нужно встать, пойти и открыть дверь. И сдаться. За явку с повинной тебе выйдет послабление».

– Господин Скуле, мы знаем, что вы дома. Да откройте же, чёрт побери!

    «Почему они ни ломают дверь? А имеют ли они право сломать дверь? Нет! Конечно нет, иначе давно бы уже сделали это. У них нет против него никаких улик. Разумеется. Они даже не знают, он ли совершил убийство. И в повестке было указано, что его вызывают для дачи свидетельских показаний. Ты – свидетель. Возможно, ценный свидетель и подлежишь взятию под защиту законом. Да, и тогда Клоппеншульц уже не дотянется до тебя – руки коротки. Нужно пойти и открыть дверь».

    Он подскочил с кровати, бросился в прихожую.

    Уже подойдя к двери, вернулся в гостиную и остановился возле шкафа. Взялся за ручки, готовясь распахнуть створки, зажмурился, набрал воздуху в грудь, едва не сблевав.

    И отскочил.

    Нет. Нет, он не сделает этого. Надо бежать из этого дома. Если он сейчас откроет шкаф, он согласится с тем, что там спрятан труп – труп человека, которого убил он, Витлав Эриксон.

    «Ты не Витлав Эриксон, – горько усмехнулся он. – Ты – Якоб Скуле. Не пытайся обмануть сам себя. Все, все знают тебя как Якоба Скуле, учителя музыки, и только ты один… Нет! Нет, не один. Есть ещё Кёль – Мартин Кёль, совершенно посторонний человек, который назвал меня Эриксоном. Я – Витлав Эриксон. Это единственное, в чём я могу и должен быть уверен до конца, иначе – безумие и погибель».

    Он быстро вернулся в прихожую и распахнул дверь.

    За ней никого не было.