Узник №8

№∞

    «Помилован», – было первой мыслью по пробуждении – «Помилован!»

    Взгляд его сразу обратился к столу, чтобы увериться, что давешнее посещение начальника не было сном. И оно, кажется, не было – новенький китель всё так же синел на столе, поблёскивала в тусклом свете кокарда на фуражке, сияли начищенные пуговицы.

    Узник сполз с лежака, подошёл к столу и, затаив дыхание, долго рассматривал обмундирование, словно боялся, что он ему снится и вот сейчас сновидение рассеется, как дым. Потом наспех умылся. Сбросил с себя робу, чтобы примерить китель. Униформа сидела справно, словно была сшита аккурат по мерке. Жаль, не было в камере зеркала, чтобы осмотреть себя с надлежащим тщанием.

    Сунув руки в карманы, в одном из них он нащупал сложенный лист бумаги. Достал и развернул. На мятом листке в клеточку, вырванном, из ученической тетради сына начальника тюрьмы, неловко теснились дрожащие строки его жалобы. Испытывая мучительное чувство стыда за недавние столь неблаговидные движения своей души, невольно краснея, он торопливо перечитал письмо и с дрожащей поспешностью изорвал его в мелкие клочки, которые тут же забросил под топчан, с глаз долой. Душа его преисполнилась чувства бесконечной благодарности начальнику тюрьмы, который так деликатно вернул ему позорящий его листок, так тонко дал понять, что не намерен давать делу ход, что он доверяет узнику окончательно. «О боже, боже, – бормотал узник, – спасибо, что ниспослал ты мне человека сего!»

    Бормоча так, он стянул с себя заскорузлые от грязи штаны, стесняясь несвежего исподнего, надел форменные брюки. Подпоясался широким ремнём. Натянул фуражку, стараясь придать ей по возможности строгую посадку. Обулся в чёрные кирзовые ботинки.

    В голове вызрела мысль: «А ведь я свободен теперь!» Взбудораженный этой мыслью он метнулся к двери, толкнул её. Но нет, засов с той стороны был заложен. «Не время ещё», – тут же покорно смирился он.

    В нетерпении, прищёлкивая на каждый шаг пальцами, принялся молодцевато вышагивать по камере, выправляя походку, стараясь избавить её от былой обречённости, вялой покорности, страха и придать ей новые ритм, размах, скорость, чёткость, независимость. Держать осанку. Взгляд ровный, целеустремлённый, спокойно оценивающий. Вот так, да. Плечи, плечи расправить. Ах, как пахнет униформа, как сладко веет гуталином от новеньких ботинок, как трёт жёсткий воротничок!

    «Да, – думал он, шагая, – конечно, пока нет узника, я не могу быть свободен. Камера не может пустовать – никогда… Это была бы бессмыслица какая-то, неслыханный абсурд, да, разумеется… Задержка только в недостаче узника. Ничего, ничего, господин начальник тюрьмы что-нибудь придумает, я уверен».

    Словно отвечая его мыслям, загремел с той стороны засов и дверь камеры распахнулась. Внутрь ступил начальник тюрьмы – выспавшийся, подтянутый, бодрый, с неизменной добродушной улыбкой на лице.

– Ого, господин надзиратель! – весело произнёс он, довольно оглядывая узника. – Да вы, я смотрю, уже совершенно готовы к исполнению новых должностных обязанностей. Похвально-с!

    Узник смутился, скромно потупился, закраснелся. А начальник тюрьмы ободряюще продолжал:

– Ну, ну, не тушуйтесь, господин надзиратель! Мне нравится ваша мобильность, ваша такая лёгкость на подъём: вчера узник, сегодня палач, завтра надзиратель, всё очень быстро, беспрекословно, с полной готовностью и самоотдачей. Вижу, господин надзиратель, вижу, что я не ошибся в вас, не прогадал: наш штат пополняет отличная, так сказать, единица, да. Уместно будет упомянуть, господин надзиратель, что оклад будет начисляться вам как раз с сегодняшнего дня.

– Спасибо, господин начальник тюрьмы!

– Можно было сказать просто: спасибо, шеф. Сейчас имел место как раз один из таких моментов – помните, я говорил вам? – которые вы должны научиться чувствовать.

– Я научусь, – порывисто ответил узник. – Я обязательно научусь!

– Постарайтесь, – кивнул начальник тюрьмы. – Это немало поспособствует вашему продвижению по службе. Кстати, а где ваш фон Лидовиц? – вдруг как бы между делом спросил он.

– Мой фон Лидовиц? – не понял надзиратель.

– «Размышления о пустоте» я имею в виду, – улыбнулся начальник тюрьмы. – Книжка такая у вас была, помните?

– Ах, это… – надзиратель подошёл к лежаку, поднял томик, который использовал вместо подушки, протянул начальнику тюрьмы.

    Тот взял книгу, с задумчивой улыбкой полистал, долго и сосредоточенно разглядывал страницы пустоты, словно читал или прислушивался к немым и незримым строкам. Потом вдруг одним быстрым движением переломил книгу пополам, дёрнул, с треском разрывая корешок. Надзиратель охнул, выпучил глаза на происходящее и почему-то задрожал – то ли в жутком страхе от свершившегося у него на глазах святотатства, то ли в предчувствии того, что следующей в очереди на разрыв будет его душа.

    Начальник тюрьмы меж тем быстро и уверенно разодрал книгу на несколько тетрадок и отдельных листов, скомкал, сложил их кучкой на полу, присел, достал из кармана спички. Фыркнула и пыхнула серой одна. Занялся от жёлтого пламени верхний скомканный листок. Поначалу неуверенный, огонёк быстро оживился, метнулся, заплясал, пожирая строки, сжигая мысли, превращая их в серые и синеватые завихрения удушливо-острого дыма. Узник отметил для себя, что горящие мысли великого философа воняют ничуть не лучше любого брошенного в огонь бульварного романчика. «Вот она, тщета мысли человеческой!» – подумал он.

    Книга горела долго и дымно. Затхлый коридор не мог втянуть в себя через открытую дверь весь чад, поэтому надзиратель и начальник тюрьмы заливисто кашляли, зажимали рот и взмахами рук пытались хоть как-то разогнать повисшие в тусклом воздухе камеры едкие останки мыслей великого философа.

    Через несколько минут на полу оставалась лишь кучка чёрных, пожухлых и свернувшихся трупов, которые ещё тлели, испуская зловоние, и которые начальник тюрьмы двумя уверенными движениями ноги растоптал, превращая в лепёшку пепла.

– Вот же странно, – улыбнулся он, затоптав последнее слабое дыхание огня. – Казалось бы, пустота, а пепел – оставляет. Ну какой пепел от пустоты, скажите на милость? А вот поди ж ты… Странно и грустно, – поник он взглядом. – Никогда не сжигайте пустоту, господин надзиратель.

– Да, – кивнул бывший узник. – Да, вы правы, это очень печально.

– Грустно, – продолжал начальник тюрьмы, словно не слыша. – С каждой сожжённой книгой что-то уходит из этого мира, что-то он теряет – незаметное, быть может, но оттого не менее важное. Так же и с каждым человеком, покидающим сей бренный мир… Да, грустно. Ведь с этого момента в нашей жизни уже никогда не будет чего-то – чего-то, может быть, важного, красивого, очень нужного, но нелепой игрой судьбы обращённого в пепел. Мы лишились его, оно невозвратно утрачено, а нам и невдомёк.

– Какие грустные вещи вы говорите, господин начальник тюрьмы! – воскликнул надзиратель. – У меня мороз по коже.

– Надеюсь, это был не последний экземпляр великой книги.

– Да, – кивнул надзиратель. И неуверенно вопросил: – Но… но я не понимаю, зачем вы… Зачем?

    Начальник тюрьмы словно не слышал его робкого вопроса. Он смотрел на кучку пепла, ворошил его носком ботинка и сосредоточенно думал о чём-то своём.

– Знаете, – произнёс он через минуту, – знаете, господин надзиратель, в одну из наших долгих бесед профессор сказал мне: если когда-нибудь, юный друг, вы захотите сжечь мою книгу, не отказывайте себе в удовольствии. А вы непременно захотите, потому что пустота противна природе этого мира, она всегда стремится быть заполненной – как детская память, торопливо вбирающая в себя любое малозначительное происшествие, как девственное лоно, жаждущее наполнения мужским жизнетворным соком, как хладная камера, тоскующая по своему узнику…

    Начальник тюрьмы быстрым движением отёр набежавшую слезу и хотел было продолжать, но тут зашуршал и заскрипел между камнями стен песок времени. Потом явился ещё один странный звук: словно кто–то ступал по этому песку и бубнил себе под нос то ли песню, то ли молитву. И ещё – шорох, будто следом за неизвестным путником ползли десяток–другой самых разных змей. А за змеями два человека катили бочку, наполненную камнями. Видимо, этот последний звук – бочки – возник, когда стена за спиной явившегося ангела сомкнулась, как смыкается вода вслед за телом человека, выбравшегося на берег.

    Узник с удивлением посмотрел на пришедшего – он совершенно не видел причин для появления ангела. Меж тем как начальник тюрьмы только улыбнулся и приветливо кивнул посланцу божьему.

    Ангел постоял, озирая ползающие по камере дымные нити и завихрения, кашлянул и посмотрел в лицо надзирателю. Во взгляде его не было удивления и не было узнавания, будто форменная одежда настолько изменила узника, что узнать его в надзирателе стало решительно невозможно.

– Что-то не так? – растерянно спросил надзиратель.

– Не знаю, – пожал плечами ангел.

– Но зачем ты здесь?

– Я видел огонь. А пожарного ты убил.

– Так ты теперь и пожарный?

– Я – всё. Я хранитель. Я храню.

– Меня?! – воскликнул узник, сражённый вдруг пониманием всех недопонятых причин и следствий.

    Ангел не ответил. Он направился в угол, взял стоящие за унитазом веник и совок, вернулся, присел и принялся аккуратно собирать фон Лидовица. Некогда белые, но теперь грязновато-серые концы пропылённых крыльев подметали пол за его спиной. Узнику смутно вспомнилась какая-то то ли сказка, то ли история про мальчика, охотившегося за пером гордого орла. Что-то там было в конце, какая-то грусть…

– Что ты делаешь? – прошептал он, растерянно наблюдая за действиями ангела.

– Сто семнадцатый, – произнёс ангел.

– Предоставьте мёртвым самим хоронить своих мертвецов, – сказал начальник тюрьмы, – странно поглядывая на ангела и не переставая улыбаться.

– Это уже сто семнадцатый экземпляр за год, – продолжал ангел, никак не реагируя на слова начальника. – Простая арифметика показывает, что примерно раз в три дня где-то сжигают фон Лидовица. Как думаешь, почему? – поднял он глаза на узника.

– Пустота? – неуверенно отозвался узник.

– Пустота… – задумчиво повторил ангел, выпрямляясь и словно пробуя слово на вкус. Потом покачал головой и отнёс веник на место, взялся за совок с кучкой пепла. Рассеянно взглянул на узника. По виду его можно было догадаться, что предположение было неверным.

    «А когда госпожа дочь надзирателя сожгла портрет дамы, он не пришёл собрать пепел», – отвлечённо подумал надзиратель.

– Невозможно сжечь пустоту, – сказал ангел. – Как невозможно примирить будущее с прошлым.

    Аккуратно неся совок с пеплом, он уже направился к стене, когда начальник тюрьмы взмахнул рукой.

– Одну минуту, господин ангел, – улыбнулся он. – У нас тут небольшая неувязочка.

    Ангел остановился, повернулся, вопросительно глядя на начальника.

    Начальник тюрьмы поблагодарил его кивком и обратился к новоиспечённому надзирателю:

– Помните, я обещал вам муху, господин надзиратель? Вот и ваша муха, получите, как говорится, распишитесь, – и он улыбнулся широкой довольной улыбкой.

– Муха? Где? – опешил от неожиданности узник.

– Да вот же она, – начальник тюрьмы с улыбкой кивнул на ангела. – Можете делать с ней что хотите. Но рекомендую прежде всего оторвать ей крылышки. Чтобы не улетела, хе-хе-хе.

– Но… – узник опешил, смятение затопило его душу.

    А начальник тюрьмы вдруг подскочил к ангелу, быстро схватил его за плечи и ловким приёмом джиу-джицу повалил на пол. Загремел по полу жестяной совок. Взметнулся и повис чёрным облачком пепел философских прозрений и великих истин.

– Ну что же вы, стоите, надзиратель, помогайте! – крикнул он бывшему узнику.

    Узник-надзиратель минуту топтался в нерешительности, в то время как начальник тюрьмы боролся с ангелом и в конце концов ловко завернул ему руку за спину и вынудил улечься на живот. Упершись коленом ангелу в спину, прижимая к полу, начальник взялся за одно крыло.

– Ну же! – крикнул он надзирателю, который нерешительно топтался рядом. – Беритесь за крыло, помогайте.

    Тогда надзиратель, решившись, бросился к нему на подмогу. Вдвоём они быстро преодолели последнее сопротивление ангела. Если бы ещё надзиратель лучше понимал, что́ от него требуется, какой цели хочет добиться шеф, несомненно, им было бы проще. Борьба проходила в молчании, никто не произносил больше ни слова, и узник не решался это молчание нарушить. Он только пыхтел, но помощи от него начальнику тюрьмы было, кажется, не много. Помогало лишь то, что ангел почти не оказывал сопротивления – он, похоже, не понимал, что происходит и хотел прежде выяснить. Во всяком случае, он лежал молча, почти не шевелился и лишь вопросительно поглядывал то на бывшего узника, то на начальника тюрьмы.

    Наконец, объединённым усилием и поворотом рук им удалось сладить с крылом, благо соединительный сустав был не слишком толстым. Послышался треск ломаемых костей, опали на пол несколько пёрышек, к потолку камеры взлетел крик бесконечной боли, исторгнутый из груди ангела.

– Одно есть! – довольно пропыхтел начальник тюрьмы.

    Наступив на шею ангела, чтобы лишить его манёвра, которого, впрочем, тот не собирался, да, кажется, и не мог теперь совершить, он быстрыми уверенными движениями, в несколько поворотов вокруг оси, окончательно отломил крыло и выпрямился, держа его в руке и брезгливо оглядывая. Капала кровь. Сахарно-белый обломок кости, торчащий из раны, обрывки сухожилий, лохмотья мяса – при виде всего этого узник почувствовал тошноту; он побледнел, глаза его покатились под лоб верным признаком назревающего обморока. А довольный начальник тюрьмы отбросил крыло к двери и взялся за следующее. Ангел не переставал кричать от боли.

    Со вторым крылом дело вышло быстрей и проще, поскольку узнику удалось справиться с наплывом дурноты, он теперь уже знал, что следует делать и стремился поскорей покончить с неприятной процедурой, пока обморок не победил его.

    Хруст ломаемой кости. Крик.

– Ну вот, – довольный голос начальника, – дело сделано. Теперь ему не уйти, хе-хе. Теперь ваша муха никуда не улетит, господин надзиратель.

    Второе крыло отправилось вслед за первым, роняя по пути на пол капли алой крови. Начальник тюрьмы довольно потёр окровавленные руки.

    Узник тоже выпрямился. На лице его, перекошенном тошнотой и душевной мукой, разлилась растерянность. В глазах читался вопрос: что мы сделали? Зачем?

    Ангел перестал кричать, затих. Он молча и не шевелясь лежал на полу между двумя мужчинами, уперевшись лбом в холодный грязный цемент, больше похожий на сбитую влёт странную птицу – безжизненную, раздавленную, смятую. Из ран на спине торчали обломки кости, текла кровь. Пальцы на бледных руках мелко подрагивали, словно в теле начиналась агония.

– О боже, боже! – выдавил узник – Что мы наделали? Это же ангел.

– Что вы такое говорите, господин надзиратель? – усмехнулся начальник. – Где вы увидели ангела? Это обычный узник. Самый обычный узник. Вверяю его вашему бдительному попечению.

– Это? Узник?

– А кто же, по-вашему? – поднял брови начальник тюрьмы. – А вы-то беспокоились, где взять узника, – улыбнулся он с лёгкой жалостливой иронией. – Вот он, пожалуйста, охраняйте на здоровье, пожизненно, вашего узника номер восемь.

– О боже, боже!

– Да что вы заладили-то! – рассердился шеф. – Давайте-ка, господин надзиратель, принимайте подопечного. Для начала рекомендую вам провести с ним профилактическую беседу. Расставить, так сказать, точки над «ё». Показать узнику его место в тюремной иерархии, познакомить с нашими порядками, объяснить, что отныне вы ему и отец родной и мать и господь бог. Ведь вы же – бог, не так ли? Палка при вас? Ага, при вас, вижу. Ну вот и поговорите с господином узником, погрузите его в глубины философии пожизненного заключения, хе-хе.

– У него кровь идёт, – произнёс совсем сомлевший узник.

– Кровь? Ну, кровь, да. Это ничего, господин надзиратель, ничего с ним не случится, не он первый, не ему и последним быть. Много у кого в этом мире льётся кровь, вот прямо сейчас и льётся, господин надзиратель, и что с того? Да ничего. Сейчас я пришлю сюда женщин и они сделают ему перевязку, прижгут и… что там ещё надо сделать. Ничего страшного. Заодно и приберут, а то мусору тут, мусору… – поморщившись, он кивнул на ангеловы крылья. – А вы приводите себя в порядок (не заляпали новую-то форму кровушкой?) и готовьтесь к принятию присяги. Сегодня после обеда присягнёте, а там уж и заступите на дежурство. Думаю, ничего с вашей мухой до обеда не случится, женщины о ней позаботятся. Ну-с, давайте, господин надзиратель, не стойте столбом…

***

    После обеда (неизменный горох) и присяги, прочитанной в присутствии всех, коленопреклонённо, громко и с выражением, начальник тюрьмы торжественно довёл его до двери камеры, угостил сигаретой, по-отечески обнял и торжественно пожелал успехов в службе.

    Когда совершенно растроганный начальник тюрьмы ушёл, надзиратель, обессиленно опустился на старый табурет, на котором всегда сидел другой – его – надзиратель, куря и читая газету, проверяя уроки сына или играя с ним в шахматы. Обвёл взглядом короткий коридор, в котором ещё чувствовался слабый запах сожжённой пустоты.

    Теперь это был его коридор. Теперь он всегда будет по эту сторону. Теперь у него есть жена. Будет ребёнок. А там, глядишь, родят и второго, а будет охота, так и третьего. Жена у него справная: бёдра, грудь, широкая кость… Заживут. И будет он всегда ухожен, обстиран, накормлен, приласкан. Заведут со временем рамки для фотографий, пальму, канарейку… патефон. Чтобы в доме была музыка, да. Классическая или джазовая. Но только не хоралы – хоралы всегда ввергают его в бездну скорби.

– Ты не думай, узник, – заговорил он по возможности громко, чтобы слышно было в камере, – я буду хорошим надзирателем, я буду добр к тебе, никогда не стану бить тебя почём зря, без вины. Буду приносить тебе мух, чтобы ты мог чувствовать себя богом. Понимаешь, узник, чтобы чувствовать себя богом, порой достаточно такой безделицы как муха. Ты только смотри, чтобы она не улетела в окно, а лучше сотри его, это окно. Я принесу тебе растворитель, и ты его сотри, пожалуй, да.

    Узник ничего не отвечал ему; через толстую дверь доносились только слабые стоны.

– Ты не думай, узник, – продолжал надзиратель, – я буду хорошим, добрым надзирателем. Я ведь и сам пережил такое… такое, что… Уж я не стану бить тебя почём зря, без вины, будь спокоен. А окно ты сотри, не надо его тебе. Ведь какая тебе разница, идёт ли на улице дождь…

1

Ecce Deus – се Бог (лат.)

2

O tempora, o mores! – О времена, о нравы! (лат)

3

Sic – так (лат.)