Темная ночь души. Биофизика пробуждения. Путь к целостности. серия Живой Свет

Мне было тридцать девять. Утро начиналось как сотни других. Впереди были совещания, переговоры, десятки сообщений, решения, которые нельзя было откладывать. Я руководила крупной фармацевтической компанией, отвечала за людей, проекты, результаты. Со стороны казалось, что моя жизнь идеально собрана. Я всё успевала. Умела держать удар. Находила решения там, где другие видели тупик. И всё же однажды утром, собираясь на работу, я поймала себя на странном ощущении. Смотрела в зеркало и не понимала, кого вижу.

Передо мной стояла успешная женщина, руководитель, человек, который много лет строил карьеру и привык быть сильным. Но внутри было почти ничего. Я больше не понимала, зачем продолжаю жить той жизнью, которую так долго строила. Работа, достижения, планы — они никуда не исчезли. Исчезло ощущение, что всё это имеет отношение ко мне. Тогда я ещё не знала слова «индивидуация». Я знала только одно: прежняя жизнь перестала помещаться внутри меня.

Многие представляют, что Тёмная ночь начинается после большой потери — развода, болезни, краха привычной жизни. Но мой опыт говорит о другом. Очень часто всё начинается именно тогда, когда, кажется, наконец можно выдохнуть. Человек получает должность, к которой шёл много лет. Защищает диссертацию. Покупает дом мечты. Добивается признания. Со стороны — именно то, чего хотелось. А внутри вдруг оказывается странная тишина.

Ты смотришь на свою жизнь и понимаешь: всё получилось. Но почему тогда внутри так пусто? Приходит понимание: дело не в успехе. Просто к вершине чаще всего поднимается одна часть личности — та, которая умеет быть сильной, правильной, соответствующей ожиданиям. Юнг называл её Персоной. А когда вокруг наконец становится тихо, появляется возможность услышать другой голос — той части себя, которая всё это время терпеливо ждала. Поэтому иногда самая глубокая пустота приходит не после поражения, а после исполнения мечты. Не потому, что мечта была плохой, а потому, что исполнилась мечта той версии себя, которой однажды пришлось научиться выживать.

Мне очень нравится образ гусеницы. Оказавшись в коконе, она не просто отращивает крылья — сначала её прежнее тело почти полностью растворяется, и лишь после этого постепенно собирается бабочка. Наверное, поэтому во время Тёмной ночи так часто возникает ощущение внутреннего распада. Дело не в том, что человек становится хуже. Просто прежняя форма жизни уже перестала подходить, а новая ещё не успела родиться.

Часто меня спрашивают, можно ли избежать этого пути. Думаю, нет. Можно не знать слова «индивидуация», никогда не читать Юнга. Но внутреннее развитие не зависит от того, верим мы в него или нет. Юнг однажды сказал точную фразу: «То, что не осознаётся, приходит к нам как судьба». Когда человек долго отворачивается от себя, психика всё равно пытается привлечь его внимание — через пустоту, хроническую усталость, тревогу, зависимости, повторяющиеся конфликты, или через чувство, что внешне жизнь складывается правильно, а внутри всё равно чего-то не хватает.

В первой половине жизни мы учимся занимать своё место в мире — получаем образование, строим карьеру, создаём семью, учимся достигать целей и побеждать. Но однажды жизнь начинает задавать другие вопросы. Уже не так важно, чего ты достиг. Гораздо важнее — кем ты стал, пока достигал всего этого. Во многих традиционных культурах рядом с образом воина существовал образ старейшины — человека, который уже не доказывает свою силу, а видит шире и передаёт опыт тем, кто только начинает путь. Иногда мне кажется, что индивидуация помогает человеку перейти именно в это состояние.

Юнг называл один из таких процессов энантиодромией — переходом в противоположность. Разрушается не человек — начинает распадаться тот образ себя, который когда-то помогал жить: роли, убеждения, способы защищаться. Именно поэтому Тёмная ночь переживается так болезненно: кажется, будто рушится вся жизнь, хотя на самом деле меняется способ её проживать.

Раньше почти у каждой культуры существовали ритуалы перехода. Антрополог Арнольд ван Геннеп описал их как три этапа: отделение от прежней жизни, период неопределённости, возвращение уже в новом качестве. Именно середина всегда была самой сложной — человек уже переставал быть тем, кем был, но ещё не становился тем, кем предстояло стать. Сегодня таких ритуалов почти не осталось, и то, что раньше воспринималось как естественный этап взросления, человек переживает в одиночку и чаще всего считает личной катастрофой. Хотя происходит не разрушение. Пересборка.

Юнг называл то внутреннее состояние, вокруг которого постепенно собирается новая личность, Самостью. Для меня Самость — не идеал и не просветление, а внутренний центр, рядом с которым постепенно становится спокойно. Не исчезают сложности. Не прекращаются кризисы. Но появляется ощущение, что жизнь больше не требует постоянно играть чью-то роль.

Под микроскопом

Когда я начала разбираться, что происходит с мозгом в этот период, меня удивило, насколько многие изменения физиологичны. К середине жизни постепенно меняется работа дофаминовой системы — того, что помогает нам стремиться к новому, ставить цели, испытывать азарт от движения вперёд. В молодости она работает очень активно: новые достижения, признание, победы приносят сильное удовлетворение. Но постепенно чувствительность дофаминовой системы снижается — организм уже не так щедро вознаграждает за бесконечную гонку. Поэтому многие однажды ловят себя на мысли: «Я получила всё, о чём мечтала. Почему же больше не чувствую прежней радости?» Кажется, будто пропал интерес к жизни. Но иногда дело не в том, что человек разлюбил свою жизнь, — меняется сама система, через которую мозг переживает удовольствие.

Есть ещё один участник этого процесса — BDNF, белок, который помогает мозгу создавать новые нейронные связи и сохранять способность учиться и перестраиваться даже во взрослом возрасте. Хронический, изматывающий стресс истощает эти возможности. Но стресс другого рода — встреча с новым, необходимость искать непривычные решения — напротив, может запускать процессы перестройки. Это скорее гипотеза, чем доказанный факт, но она хорошо объясняет закономерность, которую я много раз наблюдала: после самого тяжёлого периода нередко появляется неожиданная ясность, будто психика находит новый способ жить.

Если ощущение безнадёжности, потеря сил, нарушения сна и выраженная апатия сохраняются больше двух недель — стоит обратиться к врачу и исключить клиническую депрессию. Иногда эти процессы похожи. Иногда идут одновременно.

Больше о том, чем нейрохимическая перестройка отличается от депрессивного расстройства, — в Приложении Б, «Механизмы подробно», в разделе к этой главе.

Нить целостности

Маска начинает рушиться. То, что сначала кажется катастрофой, со временем оказывается освобождением. Встреча с Тенью перестаёт восприниматься как нападение: перед человеком не враг, а часть собственной жизни, которой когда-то не нашлось места. Старая внутренняя структура распадается не потому, что человек сломан, — просто прежнего способа жить уже недостаточно. В этом, наверное, и есть смысл Тёмной ночи: она не уничтожает человека, а уводит только то, что перестало быть настоящей опорой.

Тот же путь проходит и тело: напряжение сменяется расслаблением, защитные реакции ослабевают, дыхание становится свободнее. Психика и тело — не два отдельных процесса, а два языка одной истории. Дальше мы попробуем услышать оба. Ты не теряешь себя. Уходит лишь то, что слишком долго казалось твоей личностью. А навстречу выходит человек, которого больше не нужно прятать за ролью.

Ко мне пришла Марина — назову её так — и почти шёпотом произнесла фразу, которую я слышала уже много раз в разных вариациях: «Мне кажется, я умираю». Анализы были в порядке. Сердце работало ровно. Про мысли о самоубийстве я спросила прямо, как спрашиваю всегда, — и в её случае ответ был честным «нет». Она просто не находила другого слова для того, что происходило внутри. Что-то заканчивалось так необратимо, так полно, что смерть казалась единственным словом, способным передать масштаб.

Я не стала её разубеждать. Потому что в каком-то смысле она была права.

Мы редко задаёмся вопросом, почему это случается именно сейчас — не годом раньше, не годом позже. У Марины ничего катастрофического не произошло: ни развода, ни болезни, ни потери работы. Просто накануне её сорокалетия умерла бывшая коллега — не близкий человек, скорее фигура на периферии жизни. И что-то сдвинулось.

Ирвин Ялом и пробуждающий опыт

Американский психиатр Ирвин Ялом, много лет изучавший, как люди проживают предельные вопросы существования, называл такие моменты пробуждающим опытом — awakening experience. Не обязательно трагедия. Иногда — круглая дата, уход ровесника, новость о болезни друга, момент, когда дети уезжают из дома и в квартире становится непривычно тихо. Что-то маленькое, почти незаметное со стороны, вдруг пробивает защиту, которую психика годами выстраивала против одной простой мысли: однажды всё это закончится.

Ялом писал о четырёх данностях существования, с которыми рано или поздно встречается каждый: смерть, свобода, изоляция и бессмысленность. И его главное наблюдение здесь особенно важно: тревога смерти почти никогда не бывает страхом именно перед биологическим прекращением. Гораздо чаще это ужас перед исчезновением определённой формы себя — той, вокруг которой была выстроена целая жизнь. Ялом видел это у пациентов с неизлечимым диагнозом. Но точно такой же ужас поднимается там, где тело совершенно здорово, а рушится роль, идентичность, привычный ответ на вопрос «кто я». Разница не в интенсивности переживания. Разница в том, что именно умирает.

Есть и обратная сторона этой мысли, которую Ялом называл важной терапевтической опорой: осознание конечности не только пугает, оно отрезвляет. Пока человек живёт так, будто у него в запасе бесконечность, он может годами откладывать вопрос, действительно ли эта жизнь — его. Пробуждающий опыт отнимает эту иллюзию. Именно поэтому за ужасом нередко проступает странная, почти неприличная в такой момент ясность: если конечно, то — что из всего этого действительно моё?

Экзистенциальная смерть и смерть тела: критическое различение

Здесь нужно провести черту так же ясно, как раньше я разводила Тёмную ночь и депрессию. Экзистенциальная смерть — это не эвфемизм и не поэтический оборот. Но это и не биологическое событие. Это конец определённой организации личности: набора ролей, убеждений, привычного ответа на вопрос «кто я», — при полностью живом и работающем теле. Персона, о которой шла речь в предыдущей главе, — и есть та форма, которая умирает первой.

Разграничение здесь не философская тонкость, а вопрос безопасности. Если за словами человека стоят не метафоры, а реальные мысли о собственной смерти или причинении себе вреда, — это не Тёмная ночь, и никакая философия перехода не заменяет здесь психиатра. Но у подавляющего большинства людей, которые в этот период произносят «я умираю», за словами стоит именно то, о чём писал Ялом, — гибель формы, а не намерение прекратить жизнь. Умение различить одно от другого — часть той же врачебной ответственности, о которой я говорила с самого начала книги. Хороший ориентир простой: если, вглядевшись в это чувство внимательнее, находишь под ним ужас перед исчезновением себя-нынешней — это экзистенциальная смерть. Если находишь желание, чтобы жизнь тела действительно прекратилась, — это повод для немедленного разговора со специалистом, а не для чтения дальше этой главы.

Ван Геннеп: карта перехода

В начале XX века французский этнограф Арнольд ван Геннеп изучал ритуалы, которыми традиционные культуры отмечали любые значимые переходы. Юношу, вступающего во взрослую жизнь, на недели или месяцы уводили из деревни — иногда буквально в отдельную хижину на краю леса. Вдова в период траура переставала быть частью обычной социальной жизни: другая одежда, другое место за столом, иногда даже другое имя. Жрец перед посвящением проходил через испытания, смысл которых был один — стереть прежний статус до того, как появится новый. Ван Геннеп увидел за этим разнообразием одну и ту же структуру из трёх стадий: обряд отделения, когда человека выводят из прежней роли и прежнего круга; лиминальный период, порог, — человек уже не тот, кем был, но ещё не тот, кем станет; и обряд включения — возвращение уже в новом качестве, которое признаёт вся община.

Полвека спустя антрополог Виктор Тёрнер, изучая обряды посвящения у народа ндембу в Центральной Африке, вгляделся именно в среднюю стадию — ту, которую ван Геннеп обозначил, но не развернул. Тёрнер назвал людей на этой стадии лиминальными личностями и описал их состояние почти буквально словами, которые могла бы произнести любая из моих пациенток: ни здесь, ни там — betwixt and between, между положениями, которые устанавливают закон, обычай и церемония. У лиминальной личности нет статуса, нет собственности, нет знаков отличия, нет ничего, что отличало бы её от других находящихся в том же положении, — именно поэтому традиционные культуры окружали эту стадию таким количеством символов смерти: посвящаемых порой буквально красили в цвет трупа, укладывали в символические могилы, обращались с ними как с умершими.

И здесь Тёрнер увидел ещё кое-что важное: тех, кто проходит порог вместе, связывает особое чувство, которое он назвал коммунитас, — глубокое равенство и близость, не похожие на обычные социальные связи, возможные именно потому, что все статусы на время сняты. Люди в лиминальной стадии проходят её не в одиночку. Их сопровождают, о них знает вся община, для их состояния существует язык, ритуал, даже расписание — когда закончится порог и начнётся возвращение.

Именно этого сегодня почти не осталось. Ритуалы исчезли, но структура, которую они описывали, никуда не делась — человек по-прежнему проходит те же три стадии, только теперь чаще всего в одиночку, без сопровождения, без коммунитас и без слова, которое объяснило бы происходящее. То, что раньше было понятным этапом взросления, превращается в необъяснимую личную катастрофу. Я всё чаще думаю, что одна из практических задач этой книги — вернуть хотя бы язык там, где давно нет обряда: назвать стадию, чтобы человек мог сказать себе не «со мной что-то не так», а «я на пороге».

Однажды я заметила и ещё одну вещь: три части этой книги — не просто удобное деление для чтения. Распад — это отделение. Пробуждение — это тот самый порог, время между мирами, когда старая идентичность уже не работает, а новая ещё не сложилась. Возвращение — это включение, только не в прежнюю жизнь, а в новую форму себя. Если тебе сейчас плохо и непонятно, где ты находишься на этом пути, — ты, скорее всего, ещё в первой части. Это не значит, что порог не наступит. Это значит, что отделение почти завершено.

Танатотерапия: философия перехода в теле

Всё сказанное выше можно было бы оставить на уровне идеи — красивой, убедительной, но умозрительной. У экзистенциальной смерти есть и телесный, практический язык.

С середины 1980-х годов в России развивается танатотерапия — метод, созданный психотерапевтом Владимиром Баскаковым в русле телесно-ориентированной традиции, той самой, откуда пришёл и мышечный панцирь Райха. Отправная точка метода звучит почти парадоксально: многие внутренние нарушения — от бессонницы до хронической тревоги — Баскаков связывал с утратой контакта со смертью. Современный человек, приученный вытеснять саму мысль о конечности, вытесняет заодно и способность по-настоящему расслабляться, отпускать, завершать. Страх смерти, загнанный слишком глубоко, прорастает десятками вторичных страхов — потери контроля, болезни, одиночества, перемен.

Практика построена вокруг простой мысли: чтобы возникло что-то новое, старая форма должна на время перестать удерживаться — не разрушиться силой, а быть отпущенной. Баскаков описывает три обычные, повседневные формы такого отпускания, которые он и называет символической смертью: глубокий сон, полное телесное расслабление и любой настоящий переход из одного жизненного состояния в другое. Тело, которое годами держало Персону мышечным усилием, физически не умеет иначе: прежде чем собраться в новую форму, оно должно перестать держать старую.

На сессии человека укладывают в затемнённой комнате, часто под тихую, медленную музыку, — и просят принять не привычную позу шавасаны, поджатую и по-своему всё ещё настороженную, а позу максимально открытую: руки и ноги разведены в стороны, почти как у витрувианского человека Леонардо. Терапевт работает руками — мягко растягивает мышцы, аккуратно сгибает и вращает конечности, снимая тот самый остаточный тонус, который человек годами не замечал в себе, — а иногда работает вовсе без прикосновения, просто оставаясь рядом настолько внимательно, что участники и это чувствуют как присутствие. Опишу собирательный случай: женщина, прошедшая несколько таких сессий, рассказывала мне, что в какой-то момент возникло ощущение, будто она опускается куда-то вглубь, оставляя тело далеко на поверхности, — а вслед за испугом пришла неожиданная, почти озорная свобода: «Ну и что теперь с меня взять».

Это не психотерапия травмы, и метод честно очерчивает свои границы: он не показан при остром соматическом состоянии, тяжёлых психических расстройствах и состояниях острого опьянения. Танатотерапия не заменяет ни психиатра, ни работу с конкретным травматическим событием. Но там, где задача — научить тело заново отпускать то, что оно годами держало, у метода есть то, чего часто не хватает разговорной терапии: он работает не через объяснение, а напрямую через ткань, которая держит форму дольше, чем психика успевает её осознать.

Отсюда и мост к тому, о чём пойдёт речь дальше. Психика может сколько угодно понимать, что старая идентичность больше не работает. Но пока тело продолжает держать её мышцами, дыханием, осанкой, — переход не завершается на уровне, который можно почувствовать. Дальше мы оставим на время философию и обратимся к самому механизму: что происходит в теле человека, который проходит через смерть, не убивающую его.

Под микроскопом

Идея Ялома о том, что за страхом смерти чаще стоит страх исчезновения идентичности, получила неожиданное экспериментальное подтверждение. С конца 1980-х годов психологи Джефф Гринберг, Шелдон Соломон и Том Пищинский разрабатывали теорию управления страхом смерти (Территория управления страхом сметри). В одном из первых и самых известных экспериментов судьям муниципального суда — до того, как они выносили решение о размере залога для условной обвиняемой в проституции, — незаметно напоминали об их собственной смертности через короткую анкету. Судьи, которых просили заранее подумать о собственной смерти, назначали залог в среднем почти в девять раз выше, чем судьи из контрольной группы. За полвека и сотни повторений в разных странах общая закономерность подтвердилась: напоминание о конечности заметно усиливает то, насколько крепко человек держится за свою групповую идентичность, мировоззрение и привычные роли, и насколько жёстче он реагирует на тех, кто эти роли или взгляды ставит под сомнение. Ровно то усиленное цепляние за Персону, которое описано в предыдущей главе, воспроизводится в лаборатории простым напоминанием о конечности.

Есть данные и о телесной стороне вопроса. Ещё в 1970-х годах кардиолог Герберт Бенсон описал так называемый релаксационный ответ — устойчивый физиологический паттерн, обратный стрессовой мобилизации: снижается частота сердечных сокращений и потребление кислорода, падает симпатическая активация, растёт активность блуждающего нерва. У практик глубокой управляемой релаксации — в духе тех, что использует танатотерапия, — обнаруживают похожие сдвиги: вариабельность сердечного ритма смещается в сторону большей гибкости, снижается уровень кортизола. Тело в этом состоянии физиологически выходит из режима защиты, который годами поддерживал мышечный панцирь.

Здесь стоит сразу оговориться честно: сама танатотерапия как метод пока не становилась предметом крупных контролируемых исследований — то, что о ней известно, в основном описано клинической практикой, а не рандомизированными испытаниями. Это не значит, что метод не работает, — это значит, что о его эффектах пока правильнее говорить как о клиническом наблюдении, а не доказанном факте, и я обещала в этой книге честно указывать, где заканчиваются данные и начинается гипотеза.

Больше о terror management theory, о лиминальности по Тёрнеру и о физиологии релаксационного ответа — в Приложении Б, «Механизмы подробно», в разделе к этой главе.

Нить целостности

Марина не умирала. Умирала версия её самой, которая много лет отвечала на вопрос «кто я» одним и тем же способом. Ялом объяснил бы, откуда берётся этот ужас, и назвал бы смерть коллеги пробуждающим опытом. Ван Геннеп и Тёрнер дали бы состоянию имя — порог, лиминальность — и напомнили бы, что раньше через такой порог не проходили в одиночку. Танатотерапия показала бы, что тело уже умеет отпускать старую форму — сну и глубокому расслаблению этот навык знаком с рождения, — нужно только перестать ему мешать.

Дальше мы наконец посмотрим, как именно тело участвует в этом переходе — не метафорически, а на уровне клеток, нервной системы и энергии.

Глава 7. Человек как единая система