- -
- 100%
- +
Горгоной вспомнил: Ольга была его любовницей пару сезонов назад. Девятнадцатилетняя Олечка тогда училась на юриста и работала моделью в крупном агентстве. Познакомились они на вечеринке, тогда же Горгоной добился своего. У Оли был покладистый, еще неиспорченный характер. Статуса ради Горгоной взял модельку постоянной любовницей.
Ольга была плоская и некрасивая, как значительная часть моделей. По наблюдениям Горгоноя, чаще всего эту форму занятости, рассчитывая урвать свою долю траха, избирали мальчикоподобные худышки.
Оля предпочитала слезливые мелодрамы и глупые комедии. Читала она «Поющих в терновнике» и «Анжелику».
В сексе женщина была пятым колесом, за исключением оральных навыков: моделей ее агентства хорошенько учили этому функционалу. Кинув Олечку, Горгоной полгода усматривал в этом имени анаграмму слова «бревно». Довершением бесполезности Ольги являлась ее неглубокая кривая вагина. Стоило хорошенько зайти в нее, как Оля пищала: «Мне больно!».
Ее любимым идиотизмом были слова «Дорогой, я хочу, чтобы ты взял меня так сильно, как хочешь, чтобы ты вообще не сдерживал себя… Но только пока я не скажу тебе, что пора прекратить».
Кто-то из родителей Ольги умер много лет назад, второй платил алименты до ее совершеннолетия. Горгоной забыл, откупалась ее мама или соскочила уже в начале.
Алёна жила далеко, бабушка не смогла воспитать Ольгу человеком. Голова у Оли была забита традиционной для плохо воспитанных женщин чепухой. Ей хотелось быть одновременно грязной шалавой, нежно любимой девушкой и матерью семейства.
За столом Оля нарезала еду, хватала вилку правой рукой и чавкала.
Хуже всего было полное отсутствие у нее интуиции. Это было загадкой, ведь интуиция особенно сильно развивалась у глупых женщин. Горгоной приходил к Ольге, трахнув другую бабу. Горгоной прощался с Ольгой и шел трахать другую бабу. Ольга не выказывала беспокойства.
Однажды Горгоной укатил в Италию с моделью того же агентства. Это была Ирина, Горгоной скоро кинул ее в Тайланде. Ирина была фигуристее Ольги; та, наконец, стала переживать.
Прилетев в Москву, Горгоной увиделся с ней и обрисовал диспозицию. Блюдя каноны жанров, что она исповедовала, моделька ударилась в слезы, залепетала про непобедимую любовь. Горгоной ответствовал, что смертельно устал и не любил ее. Он сказал, что его утомили тошнотворные россказни, воспевавшие невероятную гармоничность их пары. Ольгуня размазывала косметику по лицу и старалась манипулировать ненаглядным Горгонойчиком.
Горгоной опаздывал на трах с Ириной. Он дал любительнице гармонии слово подумать насчет их будущего. Условием этого Горгоной провозгласил ее немедленное обнажение в кафе. Ольга ломалась минуту и поцокала в туалет. Еще через минуту по-прежнему одетая женщина вышла из туалета, снова заплакав. Горгоной пошел к выходу.
К восторгу некоторых гостей заведения, Ольга бросилась раздеваться. Когда Горгоной обернулся в дверях, на плаксе были лишь трусики и сапожки. Горгоной поднял бровь. Под кудахтанье евшей салат усатой жирной бабы Оля выпрыгнула из трусиков. Раздетая и зареванная, она подбежала к Горгоною. Отчитав эксгибиционистку за то, что даже при беге ее сиськи ввиду маленького размера не колыхались, Горгоной ушел. Стоял декабрь, Олечка не побежала за Горгоноем.
– Я с ней редко разговаривал. Да и столько времени минуло. И потом, о моих чувствах к женщине я говорю только с ней. Простите, такова уж странность организма. Вам угодно тут же царапать глаза, или для начала попробуете разбить мне сердце?
– Кофе, будьте добры, – сказала Алёна разносчику напитков.
– Нет, спасибо. Я в отеле позавтракаю, – сказал Горгоной.
– Вы сюда надолго, что ли? – спросила Алёна.
– Вечером собираюсь назад.
Горгоной присмотрелся к Алёне: сестры были непохожи.
– Тогда зачем отель?
– Принять душ и надеть костюм.
– Вы что, не могли надеть костюм в Москве?
Горгоной решил, что секса у Алёны не было пару лет.
– Не люблю путешествовать в костюме.
– Вот я женщина и нормально путешествую в костюме.
– Завидую вашей самоотверженности.
– Я просто поражаюсь, какие мужики пошли изнеженные! Вы бы еще на массаж записались после поезда. Случись сейчас война, мы бы проиграли из-за таких, как вы. Такие, как вы, не стоят мизинца моей сестры. Даже фаланги ее мизинца не стоят!
– Несомненно. Примем за аксиому отсутствие у меня симпатичных черт. Так вам будет проще со мной общаться. Однако согласитесь, насчет фильма я был прав.
– Меня достал закадровый голос.
– Хуже другое. Мы видим афишу фильма, где сыграли Крус и Йоханссон. Нас мучает вопрос. Нет-нет, ясно, что переспят. Однако увидим мы это или нет? Мы этого не видим. Не обидно ли?
– Слушайте, вы этими туалетными шуточками кадрите лучше своих студенток! Они как раз на такое должны вестись.
– Еще как.
– Или они вас уже раскусили, и вы остались без внимания восемнадцатилетних дурочек?
– Я навеки обречен быть любимым восемнадцатилетними дурочками. Развелись в этом году? Или в декабре?
– Как вы узнали?
Лицо Алёны стало недоверчивым и по-детски обиженным.
– Вы часто гладите нижнюю, извините за это слово, фалангу безымянного пальца. Очевидно, прежде вы носили кольцо.
Женщина подняла чересчур густые брови.
– Думаю, ваш бывший муж иностранец. Последние года два вы жили за рубежом. Скорее всего, он кореец. Или китаец. А жили вы не там. Это были Штаты или Канада.
– Канада… Господи, как вы это поняли?
– Этот аромат Moschino вам, безусловно, к лицу. А он мало кому подходит. Однако за ним пробивается спертый флер какого-то шкафа. Этот костюм долго висел без употребления. Он не сезонный. Вы могли бы носить его осенью и даже летом. Значит, вы год или даже больше не работали. Вряд ли намного больше. Замужние женщины толстеют, а на вас хорошо сидит добрачный костюм. Почему же вы не работали? Потому что были замужем. Причем за границей, иначе вы бы работали.
– Но почему за корейцем или китайцем?
– Это еще проще. У вас относительно небольшой рост. Однако вы странно глядите на меня. Поначалу смотрите куда-то в область груди. И только затем поднимаете взгляд на лицо, будто опомнившись. Я, правда, веду себя так же. Однако я глазею на ваш пуш-ап. И я попросту мужчина нормального для европейца роста. Аккурат такого, какой вы успели забыть.
– А почему мой муж не мог быть просто невысоким европейцем?
– У вас, Алёна, отвратительная привычка щурить глаза. Хотя зрение у вас, готов поспорить, нормальное. У меня есть опыт взаимодействия с японистами и аналогичными фриками. Люди, которые постоянно якшаются с узкоглазыми, начинают щуриться.
Как я догадался, что жили не в Азии? Оттуда вы так просто не уехали бы. И у вас, простите, едва заметный акцент. Английский, не какой-нибудь узкоглазый. За рубежом вы говорили преимущественно на английском.
– Но почему не японец, например?
– Японец? Полагаю, у вас есть хоть капля самолюбия. Белая женщина и японец это плохой Шекспир.
Алёна явила присущую большинству женщин неспособность одновременно разговаривать и контролировать свои движения. Кофе пролился на ее блузку.
– Твою мать! – сказала Алёна. – Мне же не во что переодеться!
– Купите новую блузку. Если времени до суда нет, идите туда голой.
– Как вы узнали, что у меня суд?
– Куда же вы едете с таким огромным чемоданом? Конечно, в суд.
Горгоной помог женщине спустить чемодан из вагона. Он махнул рукой человеку с табличкой «А. В. Горгогной».
– Вы юрист, мне Ольга рассказывала. Суд здесь вероятнее, чем переговоры. На которые обычно берут меньше документов. В Нижнем есть пара сносных магазинов, купите блузку. Удачи вам.
Горгоной протянул Алёне руку. Женщина аккуратно ответила на рукопожатие и прищурилась.
– До свидания, – сказала она. – Вы что же, даже номер телефона у меня не возьмете?
– Родным сестрам незачем быть еще и молочными. Успехов.
7 февраля
– Девушка! – сказал Акемгоним.
Кривоногая женщина в развратной даже по столичным меркам юбке обернулась. Ей было лет двадцать. Пуш-ап кричал о третьем размере, но Горгоной диагностировал второй. У женщины были завитые крашеные светлые волосы.
Акемгоним был пятничен: черные массивные очки Gucci, футболка Armani, зауженные джинсы Diesel и новый синий кардиган Hugo Boss.
– Вы очень красивая, – сказал Горгоной.
– Здравствуйте, я не знакомлюсь на улице, – сказала женщина. На ее лице отобразилась усиленная работа мысли.
– Мы в торговом центре, это не улица.
Женщина улыбнулась, показав относительно ровные зубы с налетом.
– Вас как зовут? – спросил Акемгоним.
– Лера.
– Очень редкое имя. У меня тоже редкое: Акемгоним.
Горгоной протянул Лере визитку. Он не был апологетом соблазнения перечнем регалий. С визиткой женщины легче разбирали его имя.
Лера проявила навыки чтения.
– Записываю ваш номер, – сказал Горгоной.
– А-кем-гоним, – сказала Лера, – а дайте вы мне свой номер. Мой парень вам позвонит, и вы спросите, можно ли узнать мой номер.
– Отличный план. Однако и вы дайте мне номер парня. Я спрошу у него, что можно.
Лера продиктовала номер, сказала имя. Горгоной позвонил, и на другом конце молча взяли трубку.
– Привет, это Данила? – спросил Акемгоним.
– Да, – сказал молодой голос на фоне церковного хорового пения. Горгоною показалось, что это запись.
– Меня зовут Акемгоним. Я только что познакомился с Лерой. Хочу спросить у тебя ее номер.
Хор утих, Данила молчал: вычислял цену Леры сообразно оферте Горгоноя или просто размышлял.
– А зачем? – спросил Данила. Акемгоним не уловил в его голосе тревоги.
– Хочу сводить ее в кино или поужинать. Ты не против?
– В общем, нет. Записывайте номер.
– Долбанутые люди, – сказал Акемгоним Кириллу, усаживаясь в Mercedes.
Пропуск был заказан на Ваську Хулью. Назвав это имя, Горгоной зашел в «Очко Мефистофеля». В минувшую среду член Акемгонима упал. Перед Валей оставался должок.
На вечеринке уже было человек сто. Здесь топтались надрывавшие жопы в режиме 24/7/365 партнеры столичных юридических фирм. Встречались и руководители практик. Горгоной заприметил нескольких своих однокурсников, только метивших в партнеры. Все они завистливо смотрели на Акемгонима.
Обсуждали всякое:
– Конечно, дала, еще бы она не дала! Как только мою новую «бэху» увидела, тут же отсосала мне в тачке…
– Тихо, вон она идет!
– Блин, какие же у нее сиськи…
– И вот приходит эта ее подруга, а сиськи у нее пятого размера! Я просто охренел! Натуральные сиськи пятого размера… А соски просвечивают сквозь лифчик и блузку…
– А твоя чего?
– А моя как раз пошла за сыном в детский сад… Я думал, сдохну от эрекции…
– Я ему и говорю: «Мне по хрен на твой тюнинг, ты мне детский сад не устраивай».
– А в страховую позвонил?
– Да погоди ты со страховой…
– А что страховка?
– А что страховка, мы же катались за пределами разрешенной зоны. Страховая бы ничего не оплатила. Поэтому мы взяли все лыжи и палки и потащили Андрюху в ту зону, где можно было кататься. Но было еще светло, и до фига народу. Инсценировать его падение не получилось. Поэтому мы поперлись ужинать и дожидаться темноты.
– Погоди, а мужик всё это время был со сломанной ногой и без сознания?!
– Мало того, мой дядька не просто никогда не звенит на металлоискателях, у него еще и штырь в ноге после военного госпиталя остался. Он может спокойно пройти рамку в аэропорту, ничего не выкладывая, и она на него не реагирует! У него в карманах ключи, мелочь, еще полно всякой шняги, а он проходит рамку, и хоть бы хны!
– А как у него так получается? Мне даже очки приходится снимать, чтобы рамку в каком-нибудь суде пройти!
– Суд суду рознь. Я тут был в городском суде по моему теперь уже знаменитому бракоразводному делу, так там…
– Слушай, ты ведь занимаешься семейными вопросами? Может, возьмешься за одно дельце? Вроде ничего сложного, но я не спец в этом, да и времени особо нет. Люди не самые бедные, гонорар будет нормальный, думаю. Суть в следующем. Семейка дипломатов. Прожили почти двадцать пять лет, более-менее тихо-мирно…
– Прямо тихо-мирно двадцать пять лет?
– Нет, всякое бывало, конечно… Там жена тетка моей жены, поэтому я всё знаю. Короче, бывало всякое. Она бухала, дипломат ее бил. Он тоже бухал. Нормальная семья, короче. Вырастили детей, шито-крыто. Потом муж совсем забухал, а жена пошла по рукам. Пялили ее только всякие старпёры, конечно. Короче, разводятся. Вся недвижимость записана на дипломата, надо развести их так, чтобы ей тоже что-нибудь упало. Ты же можешь попробовать представлять ее интересы?
– Адвокат противоположной стороны как закричит судье: «Посмотрите, кто представляет интересы оппонентов! Это же Васильев! У него все дела длятся годами, он постоянно затягивает процессы!».
– А ты что?
– Я спокойно так говорю: «Уважаемый суд, да, дела с моим участием длятся годами, потому что я в основном специализируюсь на банкротствах, а они все годами длятся»…
– И у нас секс продлился целый час! Я уже стал опасаться за сердце… Теперь чёрт знает, что с ней делать. Как бы так извернуться, чтобы всё было благополучно и с женой, и с любовницей…
– Рецепт благополучия прост: не женись и не выдавай генеральную доверенность.
– Тебе легко говорить, а моя жена строгого воспитания, она мне до свадьбы только в попу давала…
Акемгоним увидел Нину. Кастальская дружески обняла его. У Горгоноя возникло ощущение прикосновения чего-то резинового.
Отстранив его, Нина помахала кому-то. Обернувшись, Акемгоним увидел Мартынова. Любитель кушать в отхожем месте шел, раздаривая голливудские улыбки и пережевывая жвачку.
– Добрый вечер! – сказал Мартынов и протянул Горгоною руку. Чрезмерно отполированные ногти вынуждали подвергать сомнению здравость интимных устремлений ресторатора.
– О, и Нина идет, – сказал Петрович. Показав на очки Акемгонима, Мартынов добавил:
– Крутые.
Нина тщательно прижалась к ресторатору искусственными грудями.
– Куда пропал твой друг, который присылал мне охапки цветов всю неделю? – спросила она.
– Эдуард? – спросил Мартынов. – Изотов? Да он лучший офтальмолог Норвегии!
Акемгоним знал Изотова. Тот, и правда, был выдающимся глазным доктором. За трахом Эдуард уже лет десять ездил в славянские государства.
– Скорее идите, мадемуазель, – замахал Петрович официантке. Та с равнодушным видом прошла мимо.
– Ускорьтесь, люди! – дав петуха, крикнул Мартынов в сторону бара.
– Я король рестораторов! – сказал он более мужественным голосом.
Одновременно заметив Акемгонима, к нему рванули Лена и Валя. Валя нацепила что-то полосатое. Одеваться Валя не умела. Все ее удачные наряды были случайны. Лена тоже выглядела страхолюдиной. Истерически вздергиваемые брови говорили, что секс у нее по-прежнему отсутствовал.
Валя дошла раньше, ухватила Горгоноя и повела к столу. Он чмокнул Лене. Нина уцепилась за руку Мартынова и потащила его следом. Лена дернула набриолиненного Вениамина Скворцова. Он прослыл самым красивым геем местной юридической тусовки.
Вшестером они уселись за стол. К ним присоединились еще семь или восемь человек. Вениамин говорил о фильме «Двенадцать лет рабства».
– Это про негров? – спросил Акемгоним.
– Про афроамериканцев, – сказал Веня.
– Нужно быть толерантнее и добрее, Акемгоним, – сказала Кастальская и посмотрела на Мартынова.
– Вы как хотите, а я за европейские ценности, – сказал тот.
– Безусловно, – сказал Горгоной. – Я добр к расам с иными, чем в Европе, точками преломления умственных наклонностей.
– Что ты имеешь в виду? – спросила Валя.
– Девушка, у вас есть блины с «Нутеллой»? Если нет, всё равно принесите, – сказал Мартынов официантке. Акемгоним усомнился в искренности чувств Нины к Петровичу.
Завязался разговор об умственной идентичности афроамериканцев белым людям. Акемгоним молча вспоминал сиськи Глории, единственной чернокожей проститутки, которую он трахал. Петрович уплетал блины. Насколько Горгоной заметил, одновременно тот пережевывал жвачку.
Закончив есть, Мартынов встал.
– Минутку, – сказал он и, раскачиваясь, направился к туалету.
Акемгоним захотел облегчиться и двинул следом. В дверях уборной он разминулся с неизвестным ему малорослым типом. У того были светлые волосы и невыразительное лицо. Тип зашагал прочь из ресторана.
Внутри уборной Горгоной обнаружил сушившего руки Мартынова. Под ногами у того стоял маленький черный кейс будто из дурных американских фильмов.
– Давно не виделись, – сказал Петрович.
Отлив, Акемгоним вышел из кабинки. Мартынов стоял у раковины и копался в чемодане. Горгоной стал мыть руки, и Петрович, улыбнувшись ему, защелкнул кейс.
Они вышли из туалета. Навстречу шел миниатюрный Александр Крупинштейн, управляющий партнер юридической фирмы имени себя. Раньше он был партнером в Фирме Горгоноя, затем крестился, украл деньги и сбежал.
«Выкрестам доверять нельзя», – говорил Акемгоним.
Крупинштейна сопровождала жена. Ее тело являлось коктейлем рецептуры «силикон + ботокс». Она была выше мужа на полметра.
– Приятно зреть, когда большой медведь ведет под ручку маленькую сучку, – сказал Мартынов.
– Что это? – спросил Горгоной.
– «Подвиг» Набокова. Наверняка вы читали. У этого романа занятная структура.
Они встретили Сергея Желтовского, бывшего коллегу Акемгонима, зануду и девственника. Руки у него постоянно были мокрые, словно он только что их вымыл. Горгоной уклонился от рукопожатия. Мартынов сделал вид, что не узнал Желтовского.
– Мокрорукий урод, – произнес он тихо.
– Есть небольшой разговор, – сказал Мартынов Акемгониму. – Спустимся, хочу взять кое-что из машины.
На улице Петрович зашагал к черному Audi. Откуда ни возьмись, к Мартынову бросился здоровенный доберман. О таких мразях их подвергнутые фронтальной лоботомии хозяева говорили, что зверушки надежно кастрированы. Мартынов выхватил ствол и дважды пальнул. Тварь замертво рухнула под ноги Акемгониму, брызнув мозгами и кровью.
– В машину, быстро! – сказал Петрович.
– Твою мать! – сказал двухметровый обыватель, подбегая к Мартынову. Обыватель был в тренировочных штанах, пальто и кепке. В руках он держал поводок. Громила произнес еще ряд инновативных выражений не без сексистского оттенка.
Мартынов поднял ствол.
– Назад! – сказал он. – Убью, гнида!
Горгоной уселся в Audi. Мартынов не опускал пушку. Владелец начинки для пирогов из собачатины будто окаменел. Петрович нырнул в машину, завел ее и газанул.
– Я за европейские ценности, – сказал он и включил музыку. Заиграла «Dog Eat Dog» «AC/DC».
9 февраля
– А есть девушки, у которых по-настоящему большая грудь?
– Ну вот Алиса, посмотрите, у нее довольно большая грудь.
Администратор показала на увядшую женщину с обвисшей грудью третьего размера и дряблыми бицепсами. Женщина с готовностью закружилась перед Акемгонимом.
Борис облюбовал черноволосую девицу с фигурой почти как у мальчика. Горгоной не исключал, что это был мальчик с фигурой почти как у девицы.
Он взглянул на сиськи администратора под желтой блузкой и черным лифчиком. Администратор замялась, и Горгоной дал ей пятитысячную банкноту. Женщина продолжала изображать наследницу какой-нибудь европейской монархии. Акемгоним дал ей вторую банкноту и сказал:
– Пять тысяч за каждую.
Озираясь, женщина быстро расстегнула пуговицы и явила Горгоною сиськи номер четыре.
– Почему на измене, вышибала твой бобер, что ли? – спросил Акемгоним.
У администратора были относительно правильные черты физиономии, крутая задница и длинные густые волосы. Ей было лет двадцать шесть.
– Откуда вы знаете?
– Так, интуиция. Он далеко?
– Поехал забрать долг. Вместо него его брат, он смотрит телевизор.
– Пойдем, развлечемся немного. Девочки твои пусть молчат.
Они двинулись по коридору с мерцавшими лампочками. Горгоною казалось, что под ногами разбегались тараканы.
– В какую комнату ты хочешь? – спросила администратор.
– А какая между ними разница?
– Есть обклеенная фотками из Playboy, есть с большим теликом, там можно смотреть порнуху, есть зеркальная…
– Это какая?
– Зеркальная.
– Вот сюда и пошли, без разницы.
Акемгоним толкнул женщину внутрь и, щелкнув хлипкой дверной задвижкой, поцеловал. Администратор попробовала было сопротивляться. Ее губы пахли луком. Горгоной сжал женщину, нежно треснул кулаком между лопаток и проник языком внутрь ее рта.
– Я лишен некоторых предрассудков, – сказал он.
– Я никогда раньше не целовалась с мужчиной, даже не зная его имени…
– Познакомимся: великий князь Сент-Анжело. Друзья имеют право обращаться ко мне «Ваша Светлость».
Акемгоним приглушил свет.
– Вот как? Тогда я Белоснежка.
– Займемся делом, Белоснежка.
Горгоной сел на здоровенную кровать. Простыня была темная, чтобы стирать реже. Акемгоним усадил женщину себе на колени. Он снял ее вонявшую потом блузку и расстегнул лифчик. Грудь Белоснежки не особенно провисала. Форму ее сосков не тронуло грудное вскармливание. Женщина прижалась к лицу Акемгонима вспотевшей грудью, давая ему соски. Белоснежка попыталась опрокинуть его. Горгоной сбросил ее на кровать. Он скинул пиджак и расстегнул на женщине брюки. Администратор стянула их, оставшись в застиранных красных трусах.
Акемгоним быстро разделся. Минут пять они целовалась, щупая: Горгоной – вагину, Белоснежка – член. Затем Акемгоним снял ее трусы, пососал грудь женщины, надел Durex и вошел.
– Какой ты большой, – сказала женщина, и Горгоной задвигался в ней.
Неожиданно для экземпляра с крупными формами Белоснежка оказалась любительницей жесткого траха. Судя по чавкавшим звукам, взмокла она до неприличия. Ее вагина была чрезмерно разработана – из-за отсутствия должного трения Горгоной не мог кончить сверху. Он вышел и поставил женщину раком.
– Ой, – сказала она и протекла.
По-собачьи дело шло лучше. Акемгоним вспомнил стрельбу по доберману.
Петрович с давних времен оказывал услуги некоему толстосуму. У того была племянница двадцати лет. Отец хотел выдать ее за парня из какой-нибудь богатой семьи. Девка была не из робких. Она нашла полунищего длинноволосого гитариста и всерьез собралась замуж. Мать переметнулась на сторону дочери, бракосочетание ждали в июне. Отец запил, и дядя принял командование на себя.
Он рассудил, что требовался мерзавец, который успел бы похитить сердце невесты до июня. Мартынов хотел было впрячься сам, но девка презирала его за ресторан.
Между тем, юридический бомонд еще не забыл любовный экзерсис Акемгонима полуторалетней давности. Горгоной тогда мимоходом разорвал помолвку дочери вице-президента крупного зарубежного банка. Она гостила у семьи русского жениха – инвестиционного банкира. Женщина была старше Акемгонима на пару лет. Банкирша случайно ответила на его ленивые домогательства. Влюбилась она безоглядно, позабыла карьеру и жениха, хотела только Горгоноя. Она была не красавица и слишком тощая, зато ухоженная, воспитанная. Им пророчили венец, но Акемгоним счел его терновым. Он не хотел в пажи к гораздо более состоятельной любовнице. Банкирша продержалась три месяца, аккурат до Вероники. В паре компаний Горгоной стал нерукопожатным. Мамы-папы и женихи-любовники узнали, от кого надо было прятать девок.
Горгоной встретился с шекспировски коварным и притом бородатым дядей невесты. Тот назвал цену, Акемгоним удвоил, сошлись посередине. Тридцать процентов Горгоной взял авансом и четверть отстегнул Мартынову за сводничество. Акемгоним оговорил легитимность траха невесты. Также Горгоной обсудил безусловное покровительство дяди в случае нападок иных родственников.
Жутковатые стоны Белоснежки вырвали Акемгонима из задумчивости. Он ускорился, и женщина вскрикнула, чуть повернув к нему голову. Акемгоним заметил, что широко раскрытые глаза женщины были устремлены вперед. Горгоной отвел взгляд.
– Где ты учился трахаться?! – спросила Белоснежка, валясь на постель. – Это лучший секс в моей жизни…
Не успел Акемгоним ответить, как из-за двери громко сказали:
– Шлюха, где ты?! Лярва тупая, ты здесь?!
Акемгоним натянул трусы и джинсы, Белоснежка оделась скорее его. В дверь забарабанили. Надев футболку, Горгоной достал из пиджака ствол Артура.
Задвижка поддалась, и в комнате очутился накачанный девиант. Он укладывал волосы, как Антон Чигур из фильма «Старикам здесь не место».
– Ах ты мразь! – произнес Чигур. Горгоной не понял, кому именно адресовались эти слова.
Белоснежка заверещала так, что перепонки Акемгонима едва не лопнули. Горгоной уронил пиджак, и женщина схватила его за руку. Он едва не спустил курок.