Теплоход

Глава четвертая

Еще одна встреча, задуманная Есаулом как акт стратегической разведки, состоялась в закрытом, элитном клубе «Джентльмен», что соседствовал с роскошным казино «Золотой век». В советские времена в доме с античным фасадом располагался Дворец культуры, теперь же здание было перестроено, приобрело вид экзотического храма с золочеными колоннами, было усыпано разбегавшимися по фасаду огненными змеями. Неоновая танцовщица то исчезала, пропадая в фонтанах огня, то появлялась, кружась вокруг блистающего шеста. Весь окрестный квартал переливался, мерцал, был завешан электрическими гирляндами, уставлен тропическими иллюминированными пальмами. В дразнящем, возбуждающем зареве, черные, в перламутровых отливах, проскальзывали дорогие автомобили, отражая в стеклах вспышки самоцветов. Останавливались перед входом, где их встречал огромного роста полуголый зулус в набедренной повязке, с плюмажем. Охрана окружала тяжеловесный автомобиль. На асфальт опускалась волевая стопа богатого джентльмена, на минуту открывалось надменное лицо. Очередной посетитель нырял в зеркальные двери казино, сопровождаемый поклонами африканского вождя.

Именно сюда, в разраставшийся посреди Москвы Лас-Вегас, приехал поздним вечером Есаул, чтобы повидаться со своим главным соперником, претендентом на президентское кресло Аркадием Трофимовичем Куприяновым и его спонсором, угольным магнатом Францем Егоровичем Малюткой, чья счастливая свадьба с Луизой Кипчак обыгрывалась во всех гламурных журналах и светских телевизионных программах.

Они сидели втроем в небольшом ресторанном зале, не торопясь заказывать ужин. Одна стена ресторана состояла из сплошного звуконепроницаемого стекла, за которым переливалось великолепное пространство казино. Противоположная стена была также стеклянная, за ней располагался вольер с живыми павлинами. Горделивые птицы возносили надменные головы на тонких шеях, распускали громадные веера изумрудно-золотых, фиолетово-синих хвостов, трясли изящными хохолками, напоминавшими горящие бенгальские огни. Немногочисленные гости, сидящие за столиками, могли любоваться одновременно живыми павлинами, поражавшими драгоценным оперением, и павлинами электрическими, рассыпавшими в зале казино магические ворохи искусственных бриллиантов, сапфиров и изумрудов.

– Продолжайте, Франц, мне так интересно. История вашей любви заслуживает того, чтобы превратиться в телесериал. – Есаул, изображая наивысшее внимание, обволакивал Малютку своим восхищением, в котором присутствовали симпатия, мужская зависть, благоволение. – Вы – баловень, любимчик Гименея. Мало кто пережил столь бурный, ошеломляющий роман.

Франц Малютка расцветал от этой дружеской лести, был польщен признаниями могущественного человека, отношения с которым еще недавно казались небезупречными, но теперь приобретали род дружбы. Он возвышался над столом, как скала, одетая в дорогой английский костюм, под которым напрягалась могучая мускулатура. Из ворота рубахи вздымалась короткая, в розовых жилах шея, на которую была насажена маленькая сверхплотная голова, – твердые скулы, расплющенный нос, низкий лоб и кудрявый черноволосый чубчик. Он выглядел свирепо и благодушно, был жесток и сентиментален, казался настороженным и в то же время мягко расслабленным.

– Так где же вы познакомились со своей будущей женой?

– Да вот, Аркаша во всем виноват, – кивал Малютка на Куприянова, который снисходительно улыбался, поощряя откровения друга. Статный, плечистый, он напоминал безукоризненный манекен, на котором великолепно сидел дорогой костюм. Сероглазый, гладкий, барственный, он был похож на пресыщенного кота. Дитя успеха, он был исполнен уверенности в победе на президентских выборах, куда его влекли могущественные, необоримые силы внутри страны и за ее пределами. Он согласился на этот ужин втроем, чтобы насладиться превосходством над врагом, еще не поверженным, но уже обреченным. Взирал на Есаула с легким снисхождением, как на человека, которому было невозможно помочь.

– Аркаша большой мастер на всяческие развлечения, – продолжал Малютка. – Раз в месяц у себя в Успенском устраивает скачки, на манер лондонских дерби. Это надо видеть, я вам скажу. Полсотни лошадей, каждая стоимостью в миллион долларов. Лучшие жокеи Европы. Смотреть – загляденье! Чубайс вскакивает и в трансе бьет по голове Немцова. Хакамада, как бандитка, свистит в два пальца. Дедушка Ельцин в азарте хватает своего зятя Юмашева и скидывает с трибуны. Деньгами все сыпят, проигрываются в пух и прах. Вижу среди них женщину – блеск. От страсти кончает и стонет. Из сумочки вынимает пачки по десять тысяч зеленых. «Кто такая?» – спрашиваю у Потанина.

«Не знаешь? Это же Луиза Кипчак. Дочка петербургского мэра, который на спор с принцем Чарльзом проглотил яйцо Фаберже и умер. Патологоанатомы после вскрытия вернули яйцо в Эрмитаж. Дочь вся в него». Я ее тогда засек и подумал, Аркаша меня познакомит. – Он легонько ткнул Куприянова локтем, тот чуть поморщился от боли, но продолжал улыбаться, прощая фамильярную выходку. Малютка был главным спонсором его предвыборной кампании, и каждый подобный толчок приносил в предвыборный фонд несколько миллионов долларов.

– Понимаю вас, Франц. Луиза – настоящая светская львица, а вы, я знаю, охотились в Кении на львов. – Есаул выражал высшую степень заинтересованности, восхищаясь искусством рассказчика. При этом изучал состав кружка, который сложился вокруг Куприянова, продвигал его к власти. Олигархи «ельцинского призыва» и сам престарелый властитель желали видеть Куприянова Президентом, с его помощью восстановить свое пошатнувшееся могущество, вновь опрокинуть Россию. – И как же вы познакомились?

– Вечером Куприяныч устроил коктейль с демонстрацией стриптиза. Аркаша любит шашлык из молодого женского мяса, насаженного на штырь. Правильно я говорю, Аркан? Вокруг шеста увивалась стриптизерша из Нигерии, у которой груди как два черных арбуза. Классная девка из Швеции, гибкая, как рыжая кошка, с лобком в виде серпа и молота. Креолка из Коста-Рики, у которой в пупке горела лампочка, а из лобка торчала горящая золотая свеча. Женщина-змея из Японии обвивалась вокруг шеста тремя узлами, а потом уползала, оставив на подиуме светящуюся чешуйчатую кожу. Среди нас, мужиков, была Луиза. За ней ухаживал Дерипаска, с сальной рожей, все подносил коктейли. Она разогрелась на все сто, выскочила на подиум и стала танцевать у шеста. Это был танец, я вам скажу. – Малютка раздул красные ноздри своего сплющенного в боксе носа, и казалось, из них повалил розовый пар. – Сперва сбросила туфли и стала топотать босиком, и я от лапок ее обалдел. Потом нажала какую-то кнопку, и платье с нее слетело, как листья с клена. Такое тело я видел только раз в Голливуде, когда купил себе на ночь кинозвезду. Она увидела, что я смотрю на нее, как на НЛО, сняла лифчик и метнула мне прямо в лицо. Я чуть в обморок не грохнулся – в лифчике ее запах, тепло, духи, а она кружит вокруг шеста, и груди ее плещутся, как два дельфина. Трусы ее полетели куда-то в зал и упали на голову Дерипаски, который тут же их стал набивать купюрами. А я увидел, как она без трусов выгибает вперед бедра, крутит животом, раздвигает ноги, и ослеп натурально. Между ног у нее сияние, бриллиантовый блеск, как в Лас-Вегасе, когда ночью летишь над Невадой. Думаю, для пирсинга она использовала весь Алмазный фонд. У меня на пальце был перстень с тяжеленным алмазом, – купил в Амстердаме у еврейских ювелиров. Я этот перстень снял, кинул ей, и она, представляете, поймала его ртом, как собака кость, и показала мне зад обалденной красоты. Тут же решил – моя женщина, женюсь и все, чем владею, отдам.

Есаул восхищался этим порывом бычьей страсти, пасовал перед разгулом неандертальских чувств. Кутался в эти эмоции, как убийца кутается в плащ, пряча клинок. Понимал, что союз Малютки и Куприянова питает силу последнего, и надо рассечь союз, умным и точным ударом обессилить Куприянова.

За стеклом переливалось, бесшумно плескалось казино, словно огромный павлин распустил свой пышный, в золотых и зеленых звездах хвост. За другим стеклом прохаживалась горделивая птица с ворохом сложенных перьев, похожих на гаснущий в небе салют. Затрепетала, страстно задрожала, раздувая стоцветный сноп, и раскрылся громадный веер, великолепная радуга, из которой смотрели темно-синие очи с изумрудными и золотыми подглазьями, словно лик изумленного языческого божества.

Есаул чувствовал напряженное поле, которое создавали эти две великолепные стеклянные стены, окружая его бесчисленными переливами цвета. Он находился в реторте, где шла таинственная реакция, пролетали бесшумные разряды, вспыхивали сгустки света. Дух, сжатый мощными силами, накалялся, струился под воздействием световых лучей, преображался, был готов к восприятию огромной фантастической истины.

– И вот вы решили сыграть свадьбу? Отправиться на теплоходе по Волге? – Есаул ничем не выдавал происходящую в нем глубинную работу по сотворению чудесного кристалла. – Вы покорили самую недоступную красавицу России. Так альпинисты многолюдной командой отправляются покорять Монблан, но до вершины доходит единственный.

– Наоборот. Чтобы ею овладеть, я был вынужден спуститься в самую глубокую шахту, из тех, что принадлежат мне. Вы знаете, что она мне сказала, когда я сделал ей предложение и подарил бриллиантовое колье, не заплатив шахтерам месячный заработок? «Франц, я отдамся тебе на глубине двух тысяч метров. Поставь наше брачное ложе в своей самой глубокой шахте». Я выбрал воркутинскую шахту. Аварийная, глубина две тысячи метров. Угли выбраны, добираем остатки. Шахтеры спускаются, молятся, как перед смертью. Даю приказ: «Двуспальную итальянскую кровать поставить в самый дальний забой. Застелить лучшим французским бельем. Рядом торшер, обогрев, бар с лучшим вином». Все сделали, как приказал. Мы с Луизой надеваем робы и каски, берем шахтерские лампы. Опускают нас в ствол, отводят в тупиковый забой. Там стоит роскошная кровать, шелковое одеяло, розовые наволочки. Рядом торшер из сердолика, шампанское в серебряном ведерке со льдом. А кругом куски угля, свод чуть укреплен опалубкой, угольки шуршат с кровли. Раздеваемся. Она сняла пластмассовую каску, робу и осталась ни в чем, со своим Лас-Вегасом, как Хозяйка Медной горы. «Давай, говорит, милый, выпьем шампанского». Чокнулись с ней на глубине двух километров, легли в постель. В свете торшера ее бриллианты горят, как электросварка. Каменный уголь в кровле блестит, в нем всякие окаменелые папоротники, древние ящеры, первобытные слюдяные стрекозы. Я ее обнимаю, а сам думаю: «Да это же рай подземный!» Она такое со мной вытворяет, что у меня полный отпад. Вдруг по громкой связи сигнал тревоги. В соседней штольне авария. Метановый взрыв и обвал. Бригаду засыпало. «Срочно покинуть шахту!» «Надо, говорю, сматываться». – «Нет, говорит, самый кайф для любви». – «Засыплет обоих, и вся любовь!» – «Где нет смерти, там нет любви». Села на меня верхом, как ведьма, и понеслась. По громкой связи аварийные команды, пожар, люди гибнут. Кто Бога молит, кто проклинает, кто с родными прощается. А мы несемся по адским кругам, и она меня пятками пришпоривает. Угомонилась, когда у меня глаза на лоб вылезли. Поднялась, надела робу, каску, выпила шампанское и сказала: «Теперь пойдем, милый. Буду твоей женой». Нас вытащили, а потом мертвых шахтеров два дня поднимали. Она на похороны пошла, смотрела, как красные гробы несут, и под духовой оркестр кончала. Я понял, что второй такой женщины мне не найти.

– Ты, Франтик, породнился с великой фамилией, – многозначительно заметил Куприянов, как знаток сокровенных таинств. – Ее папенька, прежде чем подавиться яйцом, любил с тазом горячей воды опускаться в склеп Петра Первого и часами перемывал косточки государю императору. А его вдовица, великолепная госпожа Стеклярусова, сделала себе на живот пересадку кожи с мертвой принцессы Дианы, отчего раз в месяц, когда наступает урочное женское время, она начинает синеть, как болотный гриб. Ты, Франтик, приобщился к августейшим фамилиям. Не случайно твое свадебное путешествие состоится в августе.

– Хочу, чтобы ты понял, Аркаша, мое свадебное путешествие – твоя первая предвыборная поездка. На теплоходе ты должен объявить себя будущим Президентом России. Это гигантский пиар. Вся элита окружит тебя, и ты проплывешь исконным русским путем, из одной столицы в другую. Я нанял лучшего телеоператора Шмульрихтера, который снимет фильм о нашем путешествии.

– Спасибо тебе, Франтик, – растроганно произнес Куприянов. – Стану Президентом, отблагодарю тебя стократ.

Есаул поглощал информацию, как индусский йог поглощает прану, как гренландский кит всасывает питательный планктон. Перед ним сидели враги, рвущиеся к власти, несущие неисчислимые беды стране и ему, Есаулу. Его ум искал спасительный выход. Единственное в своей простоте и разящей силе решение, которое сможет повергнуть врага. Решение было рядом, он ощущал его близость. Так чуткие ноздри волка ловят близкий запах оленя, его парное тепло, дразнящие испарения. Не хватало последней искры, последней мерцающей частицы, чтобы пришло озарение, возникла ясность открытия. Он улыбался врагам, делая вид, что смиряется перед неизбежным поражением, заискивал, льстил.

За стеклом бесшумно кипело казино. У игральных столов сгрудились гении покера, усыпая зеленое сукно королями, валетами, дамами. Рулетки, как ядовитые цветы, переливались радужными лепестками. Крупье изящными лопатками передвигали разноцветные фишки. Здесь были известные на всю Москву шулера с пальцами чуткими, как морские актинии. Удачливые бандиты и киллеры – авторы «нераскрытых убийств».

Роскошные проститутки – отрада олигархов и министров. Солидные господа из корпораций, утомленные обилием нефтедолларов. Богемные артисты в шелковых бантах, с размытыми половыми признаками. Среди блеска, в аметистовом свете прожектора, на постаменте, напоминавшем алтарь, возвышался фиолетовый «бэнтли», похожий на перламутровую раковину. Как языческое божество, был вожделенным кумиром людских страстей и пороков.

За другой стеклянной стеной павлины свесили пучки хвостов, собрали воедино золотые и зеленые звезды, выставили шеи в голубых и изумрудных кашне. Короны из рубинов и топазов венчали их маленькие горделивые головы.

Есаул чувствовал бесшумные ожоги цвета, словно огненные поцелуи незримого духа.

– Господа желают сделать заказ? – Официант в предупредительном поклоне, словно уличный фонарь, навис над столиком, раскладывая тяжеловесные карты. – Что будут пить господа?

Все трое отказались от вина, предпочитая свежевыжатые соки. Куприянов выбрал блюдо французской кухни – мясо провансальского теленка в вине. Малютка остановил свой выбор на японском блюде – королевские креветки, нагулявшие свою золотистую плоть в потоках Куросио. Есаул заказал средиземноморскую рыбу сибас, попросив приготовить ее на пару. Официант устремился выполнять заказ столь пылко и трепетно, словно речь шла о спасении собственного ребенка.

– Действительно, теплоход – великолепный повод начать предвыборную компанию. – Есаул, как мог, изображал восхищение, будто являлся страстным сторонником Куприянова. – Волга – великая русская река, откуда видна и слышна вся Россия. Сам теплоход – образ святого ковчега, где собрались избранные мира сего, уцелевшие от потопа. Две столицы – два извечных полюса, меж которых колеблются чаши русской истории. И, наконец, свадьба – образ грядущего расцвета, мистического бракосочетания, венчания на царство, символ плодоношения и продолжения рода, что столь актуально при нынешнем демографическом кризисе.

Куприянов с недоверием слушал.

– Действительно, я полагаю, у меня будет возможность объясниться с народом и элитами и нарисовать тот образ России, к которому я стану стремиться во время моего президентства, – заметил он, строго посмотрев на Есаула. – К тому же я укажу народу на врагов, которые мешают сделать Россию процветающей, обеспечить людям достойную жизнь.

В его барственном рокочущем голосе прозвучала угроза, из мягких кошачьих лап показались когти.

– Вы, Аркадий Трофимович, блестящий оратор. – Есаул верноподданно заглядывал в глаза Куприянова, изображая покаяние поверженного соперника. – Ваша речь предельно убедительна. К тому же природа наградила вас изумительным баритоном, с которым вас могли бы принять в театр Ла Скала. Мне говорили, вы замечательно исполняете арии Верди. Но кто же те враги, что посмеют встать у вас на пути? После того как Президент Порфирий отказался выдвигаться на третий срок, у вас больше нет врагов. Никто не сомневается в вашей победе.

– Конечно, те, кто еще недавно выступал против меня, позволяя грязные выпады в мой адрес, сейчас выглядят смехотворно, – торжествующе улыбнулся Куприянов. – Я не говорю о нынешнем премьере. Он потеет от страха и выглядит так, словно его мучает геморрой. Наверняка, у него в брюках скрываются бандаж и катетер, из которого во время заседаний правительства капает в бутылочку. – Он победно взглянул на Малютку, который с наслаждением раздувал бычьи ноздри, всасывая пропитанный иронией воздух. – Но вот господин прокурор Грустинов, эта чугунная баба, которой планомерно разрушалось здание демократической России, он уж у меня загрустит. Он еще позавидует своему предшественнику, которого в голом виде показали с двумя проститутками, так и не сумевшими превратить его из мертвой рыбы в мужика. И другому своему предшественнику, которого посадили в тюрягу за прокурорские взятки, и он стал легкой добычей тюремных гомосексуалистов. Обещаю, что эту свинью в прокурорском мундире увидят в клетке Басманного суда, где он расскажет, как поощрял беззаконие, изгоняя из России лучших ее бизнесменов – Березовского, Гусинского, Невзлина. Как посадил за решетку мужественного, жертвенного Ходорковского. Как разгромил лучшую в России компанию ЮКОС. Как утаивал от общественности ужасающую правду о «Норд-Осте» и Беслане. Как пугал меня тюрьмой, посылая землемеров обмеривать мою дачу в Петрово-Лыкове. Он еще будет стоять на коленях, целовать мне туфли, умолять о прощении! – Красивое, благодушное лицо Куприянова исказилось мщением, стало уродливым и зловещим, словно было обращено на врага, которого удушали деревянным винтом – хомут сдавливал жирную прокурорскую шею, тот хрипел, страшно выпучивал готовые лопнуть глаза.