Сион

Посвящается всем, кто потерял то, без чего трудно дышать.

Глава Первая

Золотой город

25 февраля 1875 года в старинном городе Праге, где протекала река Влтава - артерия города, непрерывно пульсирующая с первого вдоха древнего Пражского града, - было невыносимо холодно. В тёмные, беззвёздные ночи по крышам старых домов, казалось, бегали черти, тихонько обсуждая пороки, отражавшиеся в огнях горящих окон. Сотни острых, как лезвие, шпилей пронзали и без того измученное, покрытое кровавым багрянцем небо.

Грозный мороз рисовал людям на окнах - маленьких порталах в повседневную рутину - отголоски их прошлого. Кто-то видел в них весёлые мгновения детства, когда не было более важного дела, чем кататься на санях с друзьями; кто-то - победы и поражения, которые, в сущности, привели его именно к этому окну; а кто-то - горе утраты близкого человека, который так далеко и в то же время всегда рядом, бьётся, пытаясь вызвать воспоминания в унисон с сердцем.

Несмотря на невыносимый холод, люди спешили по своим делам. Большинство жителей направлялись на рынок, чтобы пополнить и без того скудные припасы. Среди них шёл господин, который внешне ничем не отличался от остальных. Он был невысок ростом, широкоплеч, шляпа скрывала светло-русые волосы, волнами спадавшие к шее. Серо-голубые глаза его отражали солнечный свет и сияли, словно алмазы на дне тёмной бухты.

Звали его Владимир Камнев - сын отставного генерала и дочери богатого купца из Петербурга. Родители отправили его в чужую страну обучаться на юридическом факультете. Он шёл, стремясь как можно скорее добраться до прилавка с овощами и фруктами.

- Нужно поспеть… - твердил он себе вполголоса.

Накануне сосед, державший мясную лавку, сказал ему, что на рынок привезут заморскую диковину - настоящий ананас. Владимир решил, что ему непременно нужен именно он - в честь его двадцатишестилетия. Подходя к фруктовой лавке, он увидел его.

«Господи, какой дивный плод, - думал он. - Будто падающая комета, несущая конец всему живому».

- Отчего же его никто не берёт? Неужто все здесь слепы?

Словно в ответ на его мысль, из толпы зевак, собравшихся поглазеть на заморское диво, раздался голос:

- Почём продаёшь, хозяин?

- Три гульдена! - важно отозвался торговец.

- Что?! Да за такие деньги можно год, а то и два кормиться!

- Так и кормись себе, - усмехнулся тот. - Этот плод не для таких, как вы. Стоите в обносках да мечтаете вкусить запретный плод. Но уверяю вас - не по чину вам даже рядом стоять и его аромат чувствовать. Это - для истинных господ своей судьбы.

- Да ну его! - загудела толпа и начала расходиться.

Владимир медленно подошёл к прилавку, не отрывая взгляда от фрукта. Он восхищался его необычностью и красотой. Ещё маленькому Володе нравилось всё редкое и странное. Когда его матери, большой любительнице своего зимнего сада, привозили растения из дальних стран, он бежал, не разбирая ног, взглянуть на новое диковинное существо.

Он запоминал всё: цвет, запах, форму. Цветок невесты - похожий на кувшин, из которого боги пьют сладкую амброзию, сидя на облаках. Трициртис - невзрачный на первый взгляд, но при распускании являющий миру свою истинную красоту. Пассифлора - словно маленькая фея, тщетно пытающаяся выучить балетную стойку.

Людей же он никогда особенно не любил. Да и они обходили его стороной. В детстве, когда друзья отца - такие же отставные генералы - приезжали в гости и привозили с собой сыновей, те нередко жестоко избивали маленького Володю. Он прятался в тёмных углах зимнего сада, плача на листья своих друзей-цветов, которые впитывали его слёзы и обращали их в сладостный аромат, приносящий ему утешение.

- Я хотел бы приобрести у вас ананас, - тихо произнёс он.

- Что? - грозно переспросил торговец.

- Ананас… я хотел бы купи…

- Ступай прочь.

- У меня есть деньги.

- Откуда у тебя, студента, такие деньги? Не вор ли ты?

- Зачем вы так?.. Вот ваши три гульдена. Могу ли я забрать плод?

Торгаш быстро окинул его руку взглядом и вырвал деньги.

- Рука не дрожит… стало быть, твои. Забирай - и ступай прочь.

Владимир осторожно взял ананас, прижал его под мышкой и неспешно направился домой.

«Надо было громче ему сказать», - думал он про себя. - «Если бы я подошёл и сказал: «Вот твои деньги, я покупаю его». Нет… нужно было просто сунуть ему в руку купюры и молча забрать ананас. А теперь он растрезвонит всему рынку, какой чудак купил у него сегодня этот фрукт, и все будут смотреть на меня как на идиота - ещё и на рынке. Будто мало того, что так смотрят в университете и домоуправительница, у которой я снимаю комнату… теперь ещё и рынок».

Придя домой, он аккуратно поставил ананас на стол, снял шляпу и шинель, разгладил волосы и подошёл к окну.

«Сколько людей суетливо бегают по улицам… У них есть семьи, любимые, друзья. Нет, ну и у меня тоже есть друг… вернее, товарищ. А у него есть невеста - стало быть, и она мне товарищ. Вот уже и двое».

Он невольно усмехнулся.

«И семья у меня есть… Они, правда, за тысячи вёрст отсюда, но всё же есть. Интересно, как там маменька, на какие причудливые цветы она глядит теперь? А отец… какие битвы он ныне обсуждает со своими верными соратниками прошлого…»

Глаза его наполнились слезами.

«Что я здесь делаю? Какой рок занёс меня так далеко от дома? Я чужой для них всех. Завтра же пойду в университет и подам прошение об отчислении. Вернусь домой… В последний раз я

был там год назад. Прибавилось ли морщин на белых лицах родителей? Поеду - увижу…»

Он вспомнил голос отца:

«Сынок, негоже сыну помещиков быть необученным. Генерал Орлов вчера говорил: за юриспруденцией будущее. А с наследством и должностью судьи ты обогатишь не только себя, но и весь род».

«Зачем мне достаток? - мысленно отвечал Владимир. - Счастье не всегда в деньгах. Какой род? Я боюсь даже взглянуть на девушку, не то что заговорить. Я бы прожил с вами до старости, любуясь мамиными цветами, а после тихо ушёл бы к Богу - так, чтобы никто и не вспомнил».

Он простоял так до самого вечера, пока в дверь тихо не постучали. Он вздрогнул, подошёл к двери и открыл её.

На пороге стояли двое. Одни глаза - серые - принадлежали невысокому, плотному мужчине с короткими чёрными волосами, густыми бровями и носом картошкой. Другие же были зелёные: их обладательница была девушкой, ещё ниже мужчины ростом, с длинными, словно золото, слегка вьющимися волосами, резкими тонкими бровями и круглыми щёчками, порозовевшими от мороза.

- Что же ты, Владимир, так встречаешь гостей? - с усмешкой произнёс мужчина и неспешно потянулся снимать свою шляпу.

- Ты, верно, весь день проспал, - добавила женщина, улыбаясь.

- Виктор! Татьяна! Проходите, прошу вас… Простите за беспорядок, я не успел прибраться.

Хотя Владимир и жил в съёмной комнате, она была довольно просторной - самой большой из всех, что сдавала хозяйка дома. В ней помещались стол, несколько стульев, кровать; было два окна, огромный древний шкаф, а на стенах висели уютные картины родного дома, которые родители прислали ему вскоре после отъезда. Среди немногочисленной мебели в углу комнаты стояло зеркало в тяжёлой, потемневшей от времени раме. По краям её тянулся выцветший орнамент из лавровых листьев и античных завитков, а в верхней части угадывался почти стёртый профиль - то ли нимфа, то ли древний бог, давно утративший имя.

Жила с ним и кошка - маленькое чёрное существо, не дававшее ему окончательно сойти с ума.

Он нашёл её в декабре, оголодавшую, неподалёку от собора Святого Вита, в тот самый момент, когда настоятель церкви пнул её ногой, отгоняя от входа в храм. Увидев это, Владимир подбежал к маленькому чёрному комочку и тихо сказал:

- Разве так можно? Я полагал, что нет в этом городе человека более обязанного заботиться о невинном существе, нежели служитель Божий.

- Тут бы о людях поспевать заботиться, - устало ответил настоятель и медленно направился обратно в храм.

Заглянув в глаза котёнку, Владимир увидел в них такую боль, какую прежде замечал лишь в отражении собственного зеркала. Он поспешно спрятал его под шинель и произнёс:

- Ну что ж… будешь моей маленькой семьёй вдали от родных стен.

С тех пор Ария - так он назвал кошку - не давала ему чувствовать себя окончательно одиноким, а он подарил ей возможность быть нужной.

- Ария! Милая моя Ария! - радостно воскликнула Татьяна, подхватывая кошку на руки. - Какая же ты прелесть… Ах, как жаль, что мы с Виктором не нашли тебя первыми. Иначе, уверяю тебя, я непременно уговорила бы его взять тебя к нам.

Ария недовольно фыркнула, но всё же позволила себя погладить, после чего, едва Татьяна опустила её на пол, тут же вернулась к Владимиру и устроилась у его ног.

- Женщины, право слово, без ума от кошек, - усмехнулся Виктор, бросив взгляд на Владимира. - Знаешь, - продолжил он, - как студент медицинского факультета, я интересуюсь всеми ответвлениями нашей науки. Недавно вот начал читать о психологии. Пусть это ещё и не вполне признанная дисциплина, но я уверен - за ней будущее. К примеру, знаешь ли ты, отчего женщины так любят кошек?

- Отчего же? - тихо спросил Владимир, взяв Арию на руки и машинально поглаживая между ушами.

- Потому что каждая женщина втайне считает себя воплощением этого грациозного и своенравного создания.

- А я всех животных люблю, - возразила Татьяна. - Они ведь такие милые.

- Никто не милее тебя, дорогая, - сказал Виктор и, не скрывая улыбки, поцеловал её.

Татьяна рассмеялась - легко, почти по-домашнему.

- У меня ещё будет время тебя потискать, - сказала она, - а теперь давайте приберёмся и накроем на стол. Право, Вова, ты такой рассеянный… - она улыбнулась ему чуть лукаво. - Страшно представить, будь мой Виктор таким же.

Владимир едва заметно улыбнулся в ответ. Он смотрел на них и думал, что в их словах, жестах и взглядах есть какая-то простая, тёплая цельность - та самая, которая была чужда ему с самого детства.

После недолгой уборки они уселись за стол. Владимир попросил домоуправительницу принести самовар и чай. Та, окинув его суровым взглядом, молча кивнула и скрылась на кухне, вполголоса бормоча проклятия в сторону молодого человека, полагая, что он не услышит. Но он слышал всегда - и проклинал эту свою способность.

Он нередко слышал, как его называли нелюдимым, как студенты смеялись у него за спиной и даже как декан факультета однажды окрестил его идиотом. Ему было всё равно… или он лишь хотел в это верить.

- Настоящий ананас! - с восхищением воскликнула Татьяна, наклоняясь ближе к столу. - Я видела его всего однажды, несколько лет назад, и тогда даже не помышляла, что когда-нибудь попробую. Где ты его достал?

- Приобрёл на рынке… за три гульдена, - с улыбкой ответил Владимир, чуть пожав плечами.

- За три гульдена?! - изумлённо вскрикнул Виктор. - Да на эти деньги можно было бы жить несколько месяцев, ни в чём себе не отказывая!

- Мне просто хотелось порадовать вас, - сказал Владимир и опустил глаза, словно стыдясь собственной щедрости.

- Что ж, это тебе удалось, - мягко улыбнулась Татьяна.

Когда принесли самовар, они уселись пить чай, оставив ананас напоследок, словно некое торжество. Говорили об учёбе, о новостях в Праге и на родине, о лютой погоде, которая, по слухам, должна была продержаться до самого конца месяца. Владимиру было приятно хоть ненадолго отвлечься от мрачных мыслей, сжимавших его душу, точно холодные тиски.

- Ананас восхитителен, - сказала Татьяна с искренним наслаждением.

- Полностью с тобой согласен, - поддержал её Виктор.

- Я рад, что он пришёлся вам по вкусу, - тихо улыбнулся Владимир.

Виктор помолчал, словно собираясь с духом, затем произнёс:

- Вова, мы хотели сообщить тебе… Мы с Татьяной покидаем Прагу.

- Как?.. - по телу Владимира пробежал холодный ток. - Надолго?

- Навсегда, - ответила Татьяна, и в её глазах мелькнула тень грусти.

- Но почему?

- Отец велел мне возвращаться домой, - сказал Виктор. - Там уже готовятся к нашей свадьбе. Разумеется, мы будем ждать и тебя.

В голове Владимира всё закружилось: холодные улицы, безликие прохожие, тёмное окно его комнаты, насмешки, учёба - всё такое близкое и в то же время бесконечно далёкое. Душа его кровоточила ещё сильнее.

- Я бы хотел приехать… - сказал он после паузы. - Но мне следует окончить учёбу. Я и так бываю в университете через день. Нужно взяться за ум, иначе меня отчислят.

А в глубине души он, сам того страшась, мечтал именно об этом.

- Я как раз хотел поговорить с тобой, - продолжил Виктор. - Ты выглядишь подавленным. Тебе не хватает человека, который поддержал бы тебя… спутницы жизни, если угодно. У Тани есть подруга - весьма милая особа…

- Нет, - резко перебил Владимир. - Прошу, не нужно.

- Почему же? - удивилась Татьяна.

- Вы забыли, чем всё окончилось в прошлый раз?

- Кто же мог знать, что та девушка окажется столь ветреной? - вздохнул Виктор. - Если бы мы предвидели это, разве стали бы вас знакомить? А вот Клариса… она совсем иная. Ей по душе мужчины вроде тебя - тихие, нелюдим…

Татьяна незаметно толкнула его коленом под столом.

- Я хотел сказать… скромные, - поспешно поправился он.

- Я благодарен вам за заботу, - тихо сказал Владимир. - Но, право, не стоит.

- Жаль, - вздохнул Виктор. - Мы уезжаем завтра на рассвете. Если тебе что-нибудь понадобится - пиши в дом моих родителей в Ростове. Мы приедем… хоть на край света.

- Мы приедем, - повторила Татьяна и улыбнулась.

- Благодарю вас, - с горькой улыбкой ответил Владимир. - Я это очень ценю.

Они начали собираться. Татьяна ещё раз наклонилась к Арии и ласково погладила её.

- Всё-таки она у тебя чудо. Жаль лишь, что совсем не мурлычет, как бы ласково её ни гладили.

- Видно, такова её натура, - заметил Виктор. - Ей чужда нежность.

- Она с самого начала была никому не нужна, - тихо сказал Владимир. - Родная мать бросила её. Она бродила по холодным улицам в поисках тепла - и не получила его даже от того, кто призван помогать заблудшим и страждущим. Не судите её… она вправе обижаться на этот мир. Он слишком рано причинил ей боль.

Наступила тишина. Виктор крепко пожал руку друга и, улыбнувшись, тихо сказал:

- До встречи.

Татьяна также обняла его и, бросив напоследок тёплый взгляд, направилась к выходу. Уже в дверях она обернулась, улыбнулась и сказала:

- Знаешь… несмотря на всё пережитое, я думаю, она счастлива, что родилась. Ведь эта жизнь, в конце концов, подарила ей тебя.

Она поцеловала Владимира в щёку, вышла и тихо закрыла за собой дверь.

Владимир подошёл к окну и долго смотрел, как два едва различимых силуэта растворяются в вечерней мгле

Когда они исчезли, он опустился на диван, закрыл лицо руками, и слёзы покатились по его щекам.

Ария же сидела у окна, словно надеясь ещё раз увидеть двух единственных товарищей своего хозяина.

Глава Вторая

Роковая встреча

Владимир долго сидел неподвижно, предаваясь мыслям о том, что остался он совершенно один среди этих каменных джунглей. Слёзы его были столь горьки, что, казалось, одна лишь капля могла бы испортить десять бочек самого сладкого мёда: с таким искусством вложил он в них всю боль и все свои переживания. Никому в этом городе сотен шпилей не было до него дела, думал он.

К нему подбежала Ария, тихо мяукнула, привлекая его внимание. Владимир вытер слёзы, взял кошку на руки и стал ласково гладить.

- В самом деле, что это я… Ты, верно, голодна? - проговорил он, глядя в её изумрудно-янтарные глаза.

Не получив ответа на свой вопрос, он отправился к домоуправительнице - просить поздний ужин.

- Вы в своём уме?! - вскрикнула та. - В такой час требовать ужин!

- Простите меня, пожалуйста, - тихо ответил Владимир. - Я не мог прийти раньше.

– Потому что рыдали несколько часов? – усмехнулась она. – Да-да, я всё слышала, ей-богу. Ведёте себя, как какая-нибудь принцесса из древних романов, заточённая в замке и ожидающая спасителя. Чего вам недостаёт в жизни? У вас есть деньги, впереди образование, вы живёте в прекрасном доме; из окон ваших виден Страговский монастырь – да люди друг друга поубивали бы за такой вид! А вы всё ноете по любому поводу… Ну уезжают ваши друзья – что ж с того?

– Вы и это слышали? – глухо произнёс он.

– Разумеется. Я домоуправительница; мой долг – знать всё, что происходит в этом доме.

Она заметила, как изменилось лицо Владимира: щёки его запылали, а взгляд сделался странным, почти безумным. Женщина притихла и, испугавшись, отступила назад.

– Всё у меня есть?! – непривычно громко вскричал он. – А что из этого – моё? Что должно приносить мне радость? Деньги? Они никогда не принадлежали мне и не нужны мне вовсе. Образование? И для чего оно? Чтобы в красочных речах оправдывать преступников за десять, двадцать, а то и за сто рублей? Чтобы затем замаливать грехи в церкви, где святой отец простит всё в обмен на пожертвование – на храм и на собственное благосостояние? Чтобы ссылать крестьян, осмелившихся перейти дорогу помещику лишь потому, что у того с утра испортилось расположение духа: подали ему не тот напиток – вместо берёзового сока поставили на стол виноградный, – и оттого сделался он злее и беспощаднее обычного? А потом смотреть в глаза семье бедняка, которого я отправил на каторгу, оставив их сиротами?

Лицо его наливалось всё большим румянцем; кулаки сжимались от душевного гнева.

– Скажите мне на милость, – он шагнул к ней, и она отпрянула ещё дальше, встретив его покрасневшие от ярости глаза. – На кой чёрт мне этот вид? В этом окне я вижу лишь людей, которым нет дела друг до друга, людей, готовых перерезать глотки за минутное место под солнцем. Что мне этот монастырь? Мой Бог всегда со мною, в сердце моём, и мне не нужно взирать на этот храм покорности и воздержания, чтобы облегчить душу!

– Не повышайте на меня голос, – опомнившись, сказала женщина, сама покраснев.

Владимир остановился.

– Простите… я не хоте…

– Вам повезло, что ваши родители платят хорошие деньги за ваше проживание здесь, – перебила она. – Иначе вы давно были бы выставлены за дверь!

– Дайте мне ужин, пожалуйста, – сказал он и вновь опустил взгляд в пол.

Она фыркнула ему в лицо и захлопнула дверь. Он слышал, как она чем-то шуршала за нею; спустя минуту дверь вновь приоткрылась, и ему протянули миску супа с мясом.

– Пожалуйте, ваше высочество, – насмешливо произнесла она и закрыла дверь окончательно.

Он ещё несколько мгновений постоял во тьме, затем отправился к себе. Сев за стол, он вынул из миски несколько кусков мяса и отдал кошке. Сам есть не стал – ком стоял в горле. Он надел пальто, нахлобучил шляпу и направился к выходу.

– Поешь, Ария… а я пойду прогуляюсь.

Кошка смотрела ему вслед, пока дверь не закрылась, а затем принялась за трапезу.

Он шёл по ночным улицам, где, кроме него, не было ни души; лишь изредка проезжали экипажи с хмельными и довольными пассажирами, спешившими навстречу приключениям, да иногда из тёмных закоулков выбирались пьяницы – искать забав на свою одурманенную голову. К вечеру потеплело, и этого оказалось достаточно, чтобы густой туман окутал весь город своими полупрозрачными объятиями.

«Снег и туман… редкое сочетание», – думал он.

«Так похоже на то, что творится во мне: снег и туман. Идёшь по снегу, как по пеплу, оставшемуся от сгоревшего прошлого, которому не воскреснуть, подобно жар-птице. А будущего не видишь – оно, как туман, скрывает всё, не позволяя разглядеть, что ждёт впереди: добро или зло».

Вялой рукой он полез в карман, вынул портсигар, достал папиросу и закурил. Он редко позволял себе курить – лишь в минуты крайней тоски. Так дошёл он до великого Карлова моста, стоящего уже почти пять веков и, казалось, готового простоять ещё столько же. Проходя по нему, Владимир смотрел на каменные лики святых, будто провожавших его суровыми взглядами.

«Неужели, когда придёт мой час отправиться на тот свет, такими же взорами встретят меня истинные лики перед Страшным судом? И что скажу я им? Что был добрым судьёй? Что помогал людям – но лишь тем, у кого были деньги? Скажу ли, что святой отец отпустил мне грехи, тогда как сам, быть может, уже стонет в реке смерти, осуждённый задолго до меня? Признаюсь ли, что сделал сиротами десятки семей, отправив их отцов в выселки? Что не оставил после себя ни ребёнка, ни доброй памяти – и не вспомнит меня никто во веки веков…»

Перейдя мост, он остановился.

– Нет… – прошептал он. – Я не желаю более думать об этом. Всё ещё можно предотвратить. Мне не обязательно становиться таким. Я могу быть Фемидой – надеть повязку на глаза и не видеть, кто богат, а кто беден…

«Нет, в таком случае меня просто раздавит система: меня вышвырнут из-за судейского стола и наймут нового, “правильного” судью. Ну а тогда я и вовсе могу не становиться судьёй – подать прошение об отчислении, и делу конец. И что скажет мне в таком случае отец? “Молодец, сынок, теперь мне не страшно за наш род – он просто вымрет в нищете”.

Нет… довольно. Хватит думать об этом».

И он молча пошёл дальше.

Прогуливаясь по набережной, Владимир вдруг услышал плач, доносившийся со стороны Славянского острова, где высился величественный дворец Жофин, возведённый в 1837 году и названный в честь принцессы Жофии Баварской – почтенной особы своего времени и будущей матери императора Австрии Франца Иосифа Первого. Почти каждый вечер там устраивались балы и пышные приёмы, где, словно сотни снежинок, закруженных шальным вихрем, танцевали прекрасные дамы, а возле дворца раскидывался ухоженный сад для пеших прогулок. Оттуда-то и доносился плач.