Как казак пить бросил
- -
- 100%
- +
Батька умный был, далеко вперед глядел, кладезем мудрости был. Все присказками, да поговорками молвил. На вопрос Верниги: откуда он все знает, отвечал: «Так меня, сынок, жизнь учила, да так, что я едва выжил. Жизнь – вот лучший учитель. Ты думаешь, я не такой ершистый, как ты был? Ошибаешься. Егозил и гулял напропалую, да все потом так и бросил. И у тебя к этому время придет. Вот тогда мои слова и вспомнишь. Вот только не давай себе сильно упасть. Подниматься потом долго придется».
Эти слова батьки Вернига вспомнил именно в тот момент, когда к нему кто-то обращался. И этот кто-то, как не хотелось признаться в этом себе Верниге, был Аламирст или Алам, как его стал называть Вернига.
Тут бы Верниге совет Мирши вспомнить и не беседовать с Аламом, да не послушал ни себя, ни Миршу Вернига. Интересно ему стало, чего же от него хочет этот мужчина. Страх Вернига к тому моменту совсем потерял. Поэтому сквозь дрему спросил: «Тебе чего от меня надо. Да и кто ты?». И сразу же получил ответ: «Я твое прошлое, преследующее тебя. Ты меня не знаешь, а я о тебе забочусь от рождения».
– Ты бы отстал, – вырвалось у Верниги.
– Только после того, как сделаешь то, что нам обоим нужно.
Такой ответ Вернигу заинтересовал. Он сквозь сон и спрашивает:
– И чего же нам надо?
«Ты моим посыльным будешь, – сразу же получил Вернига ответ. – Меня видишь ты хорошо, как и я тебя. Здесь за многими должки есть. Надобно их взыскать. Как видишь, ничего такого. Душу твою отдать себе я не предлагаю. Она мне не нужна. Завшивела твоя душа, да грязью покрылась. Воплощался много твой дух, только то и делал, что по жизням в переделки попадал. А там, сам знаешь, не щадили».
«А что же ты такой хороший тут появился, если я таким стал и так опустился? Я что за это иметь буду?»
«Ты же запил. Горилку хочешь иметь, когда невмоготу и бесплатно?»
«Ты, что ль, ее разливать будешь?»
«Я тебе укажу на того, кто это будет делать, но в долг».
«А мне долгов не надо. Я в них и так, как в шелках».
«Значит так, – заявил Алам. – Мне тело физическое нужно. Сам я, как видишь, в виде облака энергий нахожусь. Не сподручно мне. Ты будешь выбивать из должников, на которых я укажу, дань, что мне причитается. Платить будут всем: и зерном, и утварью, и звонкой монетой. И тебе хватит на пропитание».
«И что же я, по-твоему, вот так к кому-то войду в дом и скажу: давай деньги, ты задолжал? Кстати, ты так и не назвался, кто ты есть…».
«Зови меня Люцем. Как видишь, из рогатых я. Не последнее место в табели о рангах занимаю. В эти места издалека пришел. Поэтому без помощников не обойтись».
«Не буду я на тебя работать, – поразмыслив, заявил Вернига. – Не нравишься ты мне. Вот сейчас тебя перекрещу, и ты пропадешь».
В ответ Люц только лишь засмеялся и говорит: «Начинай». Вернига для такого случая пробудился, головой повертел, плечами повел, холодно ведь, а потом взял и перекрестил три раза нечистого, а тот только лишь еще больше смеется. Что, говорит, полегче стало? Задело это Вернигу.
«Ах, ты ж чертово отродье. Я тебя сейчас укатаю», – подумал Вернига, но что он не делал, а Люц только лишь его еще больше побуждал к тому, чтобы казак против него выступал. И дошло до казака, что не стоит на него бросаться.
«Это же я сам себя ослабляю, а ему, хоть бы что. Нет, чертяка, так дело не пойдет. Ты хитер, да и я не лыком шит».
«Что же ты остановился?» – донеслись до Верниги мысли Люца.
«Так тебя же просто так не взять. И чего я буду надрываться?»
«Казак, да ты умен! Ты над предложением моим подумай. Все равно, хочешь или нет, мне помогать будешь. Если по своей воле, то нам обоим сподручнее. Я тебя заботой не оставлю. Сыт будешь, да и кров над головой найдется…».
«А ты что уверенный такой? События и жизнь наперед видишь?»
«Так мне положено. Работа у меня такая, оброк и долги взыскивать. Должников развелось, особенно, как война началась. Все готовы за победу и душу, и что угодно отдать».
«Только казаки или ляхи тоже?»
«Так ляхи-то в первую очередь. Вот мне работы хватает на день и ночью. Не справляюсь. Все верчусь, как белка в колесе. Покоя нет…».
«Темнишь и хитришь ты. Насквозь тебя вижу».
«Сроку тебе три дня. Больше ждать не могу».
«Если не соглашусь, что тогда?»
«Лучше точно не будет», – с кривой усмешкой заявил Люц.
«Это мы еще посмотрим, чертяка», – подумал Вернига.
Отпустило его сразу же после того, как мысленный диалог завершился. Вернига дальше спал без «задних ног». Только утром на зорьке проснулся. Солнце только-только вставало. По земле стелился туман. В лесочке, где остановился Вернига, было прохладно, несмотря на лето. Вернига, замотавшийся в кунтуш, слегка пошевелился, хотел, было, продолжить занятие, снилось ему что-то доброе, да не смог. Снова услышал он призыв, обращенный к себе. Вернига даже не захотел присматриваться, кто к нему обращается, повернулся на другой бок, умостился удобно и засопел. Да не тут-то было. Поспать ему не дали. И это возмутило казака. Недовольство так и распирало его. Ругаться Вернига не стал, но недовольно мысленно проговорил:
«Кто бы ты ни был, меня не тормоши. Поспать дай. Чего привязался?»
Ответ, который получил Вернига, побудил его прервать дрему и сесть.
«Если хочешь жить, выслушай меня. Иначе жизнь твоя прервется вскоре. Может, тебе ее и не жаль, но я дал тебе возможность видеть то, что скрыто от других. Ты же не принял того, что проявилось в тебе. Как только видеть перестанешь, смерть твои глаза закроет. Умрешь подлой смертью. Такого хочешь?»
«Вот только пугать меня не надо», – сразу же отреагировал Вернига, окончательно пробуждаясь ото сна.
Подлая смерть его точно не прельщала. И решил он выслушать незнакомца. А тот как будто знал, что казак его послушает и продолжал посылать мысли, которые Вернига четко разбирал, по мере их поступления…
«…Ты последний из нашего рода, – всплывало у него в голове. – Я говорю с тобой из прошлого, с того времени, когда рода людского еще не было. Ты глаза закрой и меня увидь. Это несложно для тебя. Внешнему виду моему не удивляйся. Так выглядели люди десятки тысяч лет назад. Наш род был другим, но он выродился. Мы вырастили вас, свое продолжение…».
«А от меня ты что хочешь?» – перебил Вернига мужчину, который посылал ему мысли.
«Слушай, пока контакт не прервался. Я удерживаю связь. У тебя силы нет. Все пропил и отдал. Без нее ты уже не жилец. Вопрос только в сроках. Полгода тебе ходить по свету в лучшем случае осталось, если не одумаешься и не начнешь себя в порядок приводить. В худшем – коршуны склюют твои глаза еще раньше».
Поежился казак от таких слов. Не любил он, когда ему приговор вот так запросто оглашают. А мужчина, который говорил с ним из прошлого, между тем продолжал:
«Я вижу твоими глазами жизнь в будущем. Мои способности ты используешь. Как ты это делаешь, не спрашивай. Когда глаз закроется, смерть наступит. Это ясно осознай. Мне нужно, чтобы ты женщину разыскал и ей помог, а перед этим еще одного друга-казака. Тогда можешь делать все, что захочешь, хоть помереть сразу. Вижу, что жизнь тебе надоела и за нее ты не держишься».
«Что-то я всем нужен. Тут только что на меня Люц выходил…».
«Ты картинку спроецируй на меня».
Вернига, не будь дураком, пожелание незнакомца сразу же исполнил.
«Это кровник твой и мой. Аламом его зовут в наше время. Много пакостей он натворил. Все не уймется. Ты на его условия не соглашайся. Только для виду делай, что хочет, если совсем уж невмоготу будет. Смерти он твоей хочет. Задача у него такая: наши воплощения прекратить».
«Постой, – оживился казак. – Ты, что ли, мое воплощение? Батька мне рассказывал о воплощениях души…».
«И духа, – сразу же ответил незнакомец. – Что душа без духа? Она лишь одна из составляющих его тел.
«Зовут-то тебя как? Ты бы лицо свое показал, а то все скрываешь его».
«Только не пугайся. Восприми так, как есть».
В следующую секунду казак, присмотревшись, увидел мужчину, который вел с ним мысленную беседу. Его золотистые волосы, спадавшие на плечи, голова и туловище струились в вихрях вишневых и изумрудных энергий. Золото волос гиганта, казалось, окружало его ореолом. Орлиный нос, высокий лоб, обруч на голове, в котором в районе лба блестел кристалл, свободные одежды, которые только лишь подчеркивали атлетическую фигуру мужчины, – все это в одночасье промелькнуло перед глазами Верниги. Как он был не готов, а слегка вздрогнул, эмоционально восприняв мужчину.
«Оце чоловьяга! – вырвалось у казака. – Сильный ты и большой. Это же я тебе по пояс буду! И как вы там живете – хлеб жуете?»
«Меня слушай! Времени мало. Долго не смогу держать нить.
«Какую еще нить?»
«Нить связи между прошлым и твоим временем. Говорю тебе, сил мало».
«Слушаю тебя», – телепатировал казак мужчине, который поразил его воображение.
«Сила моя да прибудет в тебе, – еле слышно сказал великан. – Ты тот, кто должен помочь себе и друзьям не погибнуть. Тогда сможет измениться будущее. Выживут достойные. Будешь видеть, хочешь или нет. Без этого не разобраться».
Как бы в подтверждение этих слов указательный палец гиганта направился в сторону казака. Что было дальше, Вернига точно не помнил, но то, что палец гиганта каким-то самым непостижимым образом вошел ему в лоб, после чего как бы помассировал его изнутри, казак ощутил предельно ясно. После этой манипуляции лоб у казака зачесался да так, что Вернига почесал спереди его.
«Придет время, когда ты забудешь, если захочешь, и меня и то, что произошло. Воспоминания тревожить тебя не будут, если выживешь, конечно. Тень, забирающая жизнь, идет по твоим стопам. Не говори с ней, лучше пойди на Хортицу к Серезу. Он казак опытный, что делать подскажет, если ты своей головой думать разучился».
«Так что я теперь, лучше видеть стану?»
«И слышать тоже. Не верь ни одному слову Алама. Он обманет тебя. Для него ты – жертва. Ты по его замыслу должен помочь одному из его воплощений. В нем копятся и проявляются темные энергии».
«Так он сам сказал, что физического тела не имеет, а существует в виде вихря энергий…».
«Ты больше обманщиков слушай. Свою голову надо на плечах иметь, а не, уши развесив, внимать тому, что в них кто-то пытается впихнуть. Кровный враг – есть кровный враг, кем бы он ни был: кумом, братом, сватом или товарищем. Его натура проявится рано или поздно так, что тебя подставит. Это должен запомнить. Иначе погибнешь».
«Чудно ты говоришь».
«Я говорю правду. Это ты чудно меня воспринимаешь. В мире война идет. В ней лучшие погибают, а ты поддался слабости и запил. Силу пока что всю не предоставляю. Ты с ней не справишься. Поэтому вначале от хвоста освободись. Если все правильно сделаешь, побратимов увидишь и им поможешь…».
«Как помогу?»
«Переведешь их тонкие тела туда, где они не так быстро разложатся».
«А я это смогу сделать?»
«Связь прерываю. Сомнение подтачивает тебя. Нет нужной опоры на себя и свои силы. Много можешь, но предпочитаешь этого не делать. Ты живешь, но уже омертвел внутри. Жизнь надо ценить, как шанс, предоставляющийся для важного дела».
«Для какого?»
«Тебе решать. Поговорим еще. Будь сильным, казаче».
После этих слов связь оборвалась, а Вернига окончательно проснулся и протрезвел. В голове восходило солнце. Такого состояния Вернига никогда не переживал. Он потрогал голову, ощупал себя и констатировал: «Вроде все на месте. Я это я, в этом сомнений быть не может». Перед Вернигой стоял главный вопрос: что же ему после всех перипетий, с ним произошедших, делать дальше? И решил Вернига, как и советовал ему мужчина-гигант, податься на Хортицу, да не судилось ему сразу туда попасть.
На посылках
Вернига быстро собрался, все по сторонам оглядывался, как будто его кто-то невидимый обычным взором подгонял. Не то, чтобы страшно было казаку. Начал понимать он, что попал в переделку, в которой еще не бывал. И здесь, как в бою, саблей не помашешь и врага из ружья или пистоля не достанешь. Тут думать надо. А думать Вернига не наученный был. Когда батька говорил, что «тямыты» нужно, Омельян Вернига только лишь хмурился, да затылок чесал, морщился иногда, на небо поглядывая. Нельзя сказать, что казак уж совсем не думал, и все ему невдомек было, но особых усилий, чтобы думать, Вернига не прилагал, ошибочно считая, что казак, да еще и с саблей, решит сам по себе все проблемы. Да только не вышло так, как хотелось…
Больно ударило по Верниге, да и не только по нему, поражение казаков под Берестечком. Смерть побратимов на самом деле была только лишь одной из вех. Когда после событий Вернига вернулся на Сечь, то почувствовал, что и там настают другие времена. Многое менялось и не в лучшую сторону. В этом Вернига отдавал себе отчет. Что точно происходило, он не знал, да и не хотел разбираться. Слишком заведен был и накручен. Не хотел ничего знать. В сердцах был недоволен Богданом, который в самый решительный момент куда-то исчез. О пленении его татарами узнал позже, когда от раны оправился, да только погибших не вернешь, а сколько их полегло, не считали. Тысячи сложили голову.
Вот тут-то каким-то непостижимым образом учуял Вернига, что дело казацкое подломилось, что лучшее, что было в казацкой среде, стало постепенно по ветру развеиваться. Это тоже побудило Вернигу отчаяться, а потом искать успокоения на дне кружки. Хуже всего, что стал Вернига замечать за многими из казацкой старшины, что не привержены они казацкому делу, что хотят, как паны, руководить голотой. Больно тогда эта несправедливость задела Вернигу.
Расслоение в казацкой среде все четче обозначалось. Это были даже не времена Семерия Наливайко, когда реестровики почубились с голотой. Тут дело глубже лежало. Многое поменялось, а еще больше должно было измениться в худшую сторону. Что будет, Вернига точно не знал, но твердо знал: лучше точно не будет. Предчувствовал Вернига наступление руины, видя ее в головах казаков, а также в их противниках. Видел, но не знал, что делать…
Горилка, она, конечно, на время помогает забыться, но возвращение из страны угара бывает очень тяжелым. Это Омельян на себе проверил. Решил он завязывать с опасной страстью после беседы с гигантом. Подумал и решил на Хортицу вернуться, чтобы с Серезом встретиться, даже мысленно с ним поговорил, уже знал, что скажет при встрече.
К вечеру добрался Омельян до деревеньки, которая возникла на правом берегу ниже Чигирина. Домов сорок притаились в зелени садочков на холме, а внизу шумел, катя волны, Днепр-Славута. Тут у одного из жителей Омельян и остановился переночевать. Он давно уже не пил, но по виду жители сразу определили, кто к ним пришел. Сабля да два пистоля четко выдавали в госте казака, но печать горилки в виде едва заметного опускания все-таки явно значилась на его лице. И уйти от этого пока что для Омельяна Верниги не представлялось возможным.
Ночевал Вернига в сарае. Там ему и приснился сон, в котором тень в виде темного мужчины приближалась к нему все ближе, окутывая саваном темных энергий. Вернига вначале говорил с тенью. А потом выхватил саблю и порубил ее и сеть, которую тень на него набрасывала, да только все без толку. Сабля не брала вязкие и темные энергии, окутывавшие казака. Разрезы, нанесенные саблей, затягивались, а к казаку тянулись руки тьмы, раздавался чей-то смех, как будто кто-то забавлялся с Вернигой. И этому кому-то очень нравилась неспособность Верниги что-то сделать и как-то за себя постоять. Проснулся Вернига в холодном поту. Видение исчезло, но чувствовал себя казак разбитым.
«Да, так дело не пойдет, – подумалось Омельяну. – Если так и будет продолжаться, всю силу точно потеряю. Надо что-то менять, но что?»
Ответа на этот вопрос у Верниги тогда не было. Как-то сам незаметно для себя казак снова заснул, погрузившись в тяжелую и тягучую дрему. В этом состоянии на него снова вышел Люц. Мысленно через сон приказал: «Будешь делать то, что я скажу. На Хортицу не пойдешь. С утра в Чигирин, а потом в Черкассы и в Киев направишься. Там тебе дело надо будет одно, а может, и два сделать. Справишься, так и быть, навестишь родные края. Не справишься, так никуда больше и не пойдешь…».
Вернига поумнел, да так, что Люцу решил не прекословить. Решил он до поры до времени не проявлять крутой нрав и свое несогласие. Утром, проснувшись, казак, перекусив, чем богаты были хозяева, приютившие его, отправился в путь, да не вниз по Славуте, а вверх. До Чигирина Вернига добрался через три дня. Шел бы дольше, но, о чудо, то ли Люц, то ли кто-то еще «подогнал» коня. Вернига, поймав коня, который мирно себе пасся, перед тем, как вскочить на него и двинуться в путь, даже поразмыслил: «Все в руки само дается. Не пойму, почему так происходит. То ли рогатые так сильны, что делают все, что захотят, то ли еще какой-то помысел в отношении меня есть».
В бога Вернига давно не верил, еще с того момента, как, понадеявшись на некую высшую силу, забыл сделать то, что нужно для удачной вылазки. Тогда его ранили, а лучшего друга, Васька Зарекшу, убили. Винил себя за это Вернига, даже батьке пожаловался: так, мол, и так, «верха» не помогают. Батька же, выслушав казака, несколько раз разгладил усы, прежде чем слово молвить. С какой-то необычайной ясностью смотрел он на Вернигу, а потом из уст повидавшего виды казака слетели следующие слова:
– Ты, казаче, где живешь, на небе или на земле? Если на земле, то у тебя есть сабля, пистоли и ружье, а, главное, голова. Она у тебя для того, чтобы смекать и тямыты, а не для того, чтобы лбом стенки пробивать или поклоны бить. Ты кто? Ты воин. Запомни: не позаботишься о себе, о тебе никто не позаботится.
Вернига тогда что-то пробовал сказать в свою защиту, но Семен его сразу же на место поставил, выслушав неубедительные доводы казака, а под конец беседы сообщил «по секрету»:
– Если хочешь стать характерником и прожить жизнь долгую, надейся только лишь на себя. Друзья, если смогут, то помогут. Учись воином быть всегда, особенно в мирной жизни, чтобы ты мог за себя постоять без сабли и без пистолей. И ты тут мне молнии из-под бровей не мечи, как норовистый конь ноздри не раздувай и не кривись, как будто что-то кислое съел, да все никак не придешь в чувство. Доживешь до моих лет, поймешь: в двух третьих случаев смерть наступает по твоей вине от того, что ты не готов, чего-то не учел, где-то не досмотрел или вовремя не сообразил…
Вернига тогда многое услышал от батьки, да только одно дело слушать и слышать, а другое – делать то, что говорят. Этому надобно учиться. Вернига батьку слушал, да не понимал, что он говорит. То ли Семен просто излагал, то ли Вернига в глубине своего естества считал, что ему нравоучения и советы батьки не нужны. Как бы то ни было, а начал с какой-то особенно ясностью вспоминать то, что ему было сказано Семеном Куличуком, Вернига только после того, как с ним поговорил гигант, а еще больше после появления в его жизни Люца-Алама. Про себя Вернига сказал, что эту рожу еще отделает, да так, что чертяка позабудет к нему дорогу. Вот только это были пока что беспочвенные угрозы и намерения.
Батька Верниге давно уже не снился, но, когда Омельян его вспоминал, охватывало казака необычное чувство. Стыдно ему было в глаза батьке смотреть: не слушал он его советов, сошел с пути, характерником не стал. «Подвел я батьку, – все чаще думал про себя Вернига, – а он надеялся на меня». Что с батькой стало, точно никто не знал, но за месяц перед тем, как Богдан на Сечь пришел, исчез Семен Куличук, как будто его никогда на Сечи и не было. Искали его, да не нашли, а вскоре весть пришла, так, мол, и так, погиб батька, на татарский отряд набрел, когда травы собирал. Татары не пощадили. В эти россказни досужие Вернига не верил, знал батьку, как умного, тямущего, смекалистого казака, который просто так подставляться под татарские сабли не будет. Да только годы шли, а батька все не объявлялся. Тогда его погибшим точно сочли.
Омельян, хотел того или нет, также вынужден был признать сложившееся положение дел. Его тогда закрутил вихрь войны. Омельян Вернига был сотником, выполнял с побратимами самые рискованные поручения и задания, о которых, потомки, не рассказывали даже в наше время. Прошел Вернига вместе с Богданом от Сечи до Берестечка без отдыха и на одном дыхании, да только война рано или поздно дает о себе знать. Не беспредельны людские силы, особенно, если их умело подтачивают, а те, кто поддаются на уловки, только все больше ранят себя. К чему это я говорю? К тому, что легко, споткнувшись, упасть, а вот вставать и подниматься, когда ты лежишь, гораздо сложнее, чем не упасть…
Что же Верниги касаемо, то казак без приключений до места добрался. Денег у него не было, а как-то переночевать надо было, да еще и с конем. Можно было коня продать, но Вернига, глядя на красавца-коня, не решился совершить такое святотатство. Животное, пока казак на нем до места добирался, начало чуять в нем хозяина, да у этого хозяина ничего не было для того, чтобы накормить верного друга. И тут казак решился на «подвиг». Коня на время у знакомых оставил, а сам пошел по городу пройтись, посмотреть, как люди живут, где и на чем заработать можно.
Война-то продолжалась. Конца и края ей не было видно. Только с некоторого времени Вернигу война не прельщала. Вдоволь пороху нанюхавшись, казак решил, что пока он важное дело не сделает, товарищам не поможет, не воевать. Знакомых у Омельяна много было, да друзей не было. Все полегли. Побродил казак по Чигирину, да на окраину вышел, сел и задумался, что дальше делать. Вокруг никого не было видно. Вернига зевнул, а потом вздохнул. Дело не ладилось. Уже хотел, было, встать, да обратно пойти, как вдруг, присмотревшись, увидел впереди себя в шагах двадцати как сгущается темная энергия. Казак, глядя на это, прищурился.
«Везет мне, подумалось ему. – Никак Люц снова о себе напоминает».
И в выводах казак не ошибся. Едва заметный темный вихрь перед ним сгустился, и перед казаком вдруг возникла фигура. Мужчина, стоящий перед Вернигой, был в костюме богатого шляхтича, выставлял вперед грудь, победно слегка поглаживал усы, с высоты взирая на казака. Казак молчал, а мужчина, стоящий перед ним, не спешил заводить беседу.
«Вот нечистый привязался, – подумал Омельян. – Видать, я ему сильно нужен, раз является. Смотри, как вырядился, шапку богатую надел, хоть сейчас тепло, не зима. Впечатление, что ли, на меня произвести хочет? Так ведь рога спрятать все равно не получится…».
«Что это ты меня в мыслях рогатым называешь, даже обидно», – начал беседу Люц.
«Так что же ты рога выставил и красуешься?»
«Рога-рожки – это не главный мой атрибут. Они всего лишь связь осуществляют с главным, с тем, который на небесах сидит», – при этом Люц подъемом головы указал на небо.
«А я-то всегда думал, что на небе бог главный», – решил поддержать мысленный диалог Вернига.
Беседует Вернига с Люцем, а сам думает, как бы это ему отцепиться от нечистой силы, да так, чтобы эта рожа его больше не донимала, а Люц, видимо, решил казака просветить, да и говорит:
«Ты меня только в одном обличье видишь. У меня ликов много. Кем хочешь, могу прикинуться. Что же касается бога, то тебе какой из них больше нравится?»
Казак от такого слегка оторопел.
«Что, и богом можешь прикинуться?»
«Любым и на раз».
«А ксендзом можешь?»
В следующую секунду лик Люца изменился. Вместо победно стоящего шляхтича, держащегося одной рукой за эфес сабли и время от времени проводящего рукой по усам, появился ксендз, да не обычный, а высокое положение в церковной иерархии занимающий. А как только появился, сразу же казаку начал проповедь читать о послушании, пока Вернига его не остановил.
«Я смотрю, ты везде успел».
«Так и небо, и земля давно поделены, казаче. Вот только вы, казаки, тут по свету мыкаетесь, да все не хотите покоряться, все свободы какой-то хотите. Глупо это. Что смотришь на меня? Хочешь убить? Давай, заведись, будь злее!»
«Нет, – подумал казак, – я тебе такой радости, как с саблей на тебя кидаться, не доставлю. Хватит, ты меня больше на этом не проведешь».
«Что ты молчишь? Саблю из ножен не достаешь? Я тут, рядом с тобой. Убей меня, прояви свою злость и тебе станет легче».
«Чертяку не слушай, – донеслась в это же время до казака посланная кем-то мысль. – Обманет и тебя еще больше запряжет в свое ярмо».
«Может, проговорить что-то?» – пронеслось в голове у Верниги.
А Люц, видимо, мысли казацкие слышал, и давай Вернигу подзадоривать:
«Казак-молодец, ты перекрести меня. Я уйду сразу же. Знамения испугаюсь».
Вернига на побуждения Люца попался, как он говорил, так и сделал, а Люц, как увидел напрасные казацкие старания, так только давай хохотать. Теперь перед казаком стоял уже не ксендз, а корчмарь с брюшком. Он зло и, одновременно, хитро и озорно щурился, а в руках у него была полная кружка горилки. Люц, глядя на казака, хлебнул горилки, а потом, залихватски подмигнув Верниге, влил в себя горилку, крякнул, вытер усы и воззрился на казака. В это же время кружка в руках корчмаря вдруг оказалось вновь полной заветной влаги, но пить снова корчмарь не стал. Хитро усмехаясь, он начал выливать влагу из кружки. Горилка стекала на землю тоненькой струйкой, а из нее вначале маленькая, а потом все больше, рождалась змея зеленовато-темного цвета.