А за окном – человечество…

– Вы у неё хоть документы какие-то догадались посмотреть? – очень умно сказал я.

– Ты что, не знаешь нас?

– Знаю…

– То-то и оно… – подкашлянул Дмитрий. – Да вон она бежит… Вернее, плывёт. Походка у неё какая-то странная. Не врублюсь. Точно девка над землёй скользит. Сейчас я вас познакомлю. Только, Вить, ты, пожалуйста, не лезь к Аннушке ни с какими полицейскими вопросами. Мне кажется, она такая ранимая. Словно вместо тела у неё какая-то зыбкая инстанция. Точно электронное облако вокруг ядра.

Я Аннушку ещё издалека узнал. Это была та самая загадочная худышка в словно бы космическом серебристом комбинезоне, которой мы с Верой любовались в предбаннике возле кабинета ВЛК. Но самая главная и узнаваемая деталь была её до глянца обритая аккуратная головка, над которой даже сейчас, днём что-то вроде нимба нежно мерцало.

Когда электроны, вращаясь вокруг ядра, перемещаются с орбиты на орбиту, они покрывают расстояние мгновенно. То есть исчезают в одном месте и появляются в другом. Этот феномен назвали квантовым скачком.

Аннушка строго посмотрела на меня. Кажется, узнала.

– Здравствуйте… – сказала она мне с каким-то неожиданно красивым, густым тембром, который никак не совмещался с её бестелесностью.

Я сдержанно кивнул.

Подбородок остренький, тот самый. Как и ярко чёрные глазищи, словно видящие одновременно всё и везде, даже за спиной. А бледнющая такая, что, кажется, сквозь неё глядеть можно. Правда, как через туман. Но, при всё при том, ещё самый настоящий ребёнок! Девчушечка. По всему видно, что топни на неё ногой, так и расплачется, разыкается. Или в обморок, не дай Бог, упадёт.

– Вы бы Веру сейчас не беспокоили… – вздохнул я.

– А мы как невидимки проскользнём… – маленькими своими губками улыбнулась Аннушка и странно добавила. – Веру Константиновну можно посещать. С ней всё хорошо. Не волнуйтесь.

Как поведут себя объекты квантовой физики, мы никогда не можем с абсолютной уверенностью сказать наперёд. У них бесконечное количество вариантов превращения.

Мне почему-то от таких её, в общем-то, достаточно обычных слов, как-то не по себе стало. Я поспешил проститься. Тем более что к нам приближалась моя одноклассница Лена, у которой, наверное, истекли её рабочие часы. Мне было не до школярной ностальгии.

Частица не находится в определённой точке и не отсутствует там. Она не перемещается и не покоится. Изменяется только вероятная схема, то есть тенденция частицы находиться в определённых точках.

Дома я не стал ничего готовить, и погасил голод холостяцким хот догом: батон, по возможности свежий, разрезается на две части и между них выкладываются ломтики колбасы. Из личного опыта не рекомендую никому в это время предаваться мыслям о том, содержит она или нет хотя бы следы мяса или это изысканное произведение новейших пищевых технологий. Женатый почти полвека мужчина, впервые оставшись дома один, очень скоро узнаёт сам о себе много нового и порой шокирующего. Самым главным моим открытием стало то, что без Веры я не хочу смотреть телевизор, книга вываливается у меня из рук, у меня не получается умыться, побриться и так далее. Меня нигде не было в квартире. Меня нигде не было в этой Вселенной. Может быть потому, что её тоже не было? А почему тогда за окном звёзды? Да разве это они! Россыпи городских огней гораздо более похожи на рукава Галактики…

Я почти неподвижно пролежал на диване до утра. Сны были, но урывками. Как всегда обычная галиматья, словно во сне мы лишаемся интеллекта: то я вульгарно пьянствую с Вериными профессорами, то ищу свой раритеный автомобиль, забыв, на какой стоянке я его оставил, или раздаю деньги налево-направо, кому достанется. У снов плохой режиссёр, а сценарист и вовсе никудышний. Обычно, я только задрёмываю, а сон уже тут как тут. Скользит перед глазами… Сон всегда наготове. Но мне-то он зачем? Я на него билет не покупал! Иногда я начинаю видеть сон ещё на подходе к кровати. Я как-то видел сон даже на ходу. Слава Богу, сны почти тотчас после пробуждения забываются.

Назавтра утром в вестибюле онкологического стационара первое, что немедленно обратило на себя моё внимание, так это маслянистый коричневый запах оладушек, исходивший из каморки дежурного.

Эмма восторженно смотрела на меня из неё каждой клеточкой своего большого лица.

– Всю ночь пекла! – песенно воскликнула она. – Такие румяные! Такие бодрые!

– Не сейчас! – крикнул я, торопливо переодеваясь.

– Тебе сахаром оладушки посыпать?! Или с мёдом будешь?! – крикнула она уже вслед мне. – Чай с лимоном?!!

Я отныне ненавижу оладушки и чай с лимоном. Как символ насилия над человеческой личностью.

В реанимационной палате Веры уже не было. Она без моей жены тоскливо опустела.

Я нашёл Веру на другом конце коридора в настежь распахнутой палате на восемь человек. Все её соседки показались мне каким-то одним большим многоногим и многоруким существом, болезненно ждавшим неизвестно чего. Одной из его частей, возможно, головой, была уже знакомая мне вездесущая и бессмертная восьмидесятидевятилетняя Прасковья Ивановна из казачьего села Бабка.

Я едва увернулся от бежавшей мне навстречу улыбчивой и озорной медсестры с капельницей. Все нормальные проявления человеческих чувств в этом месте казались мне болезненным извращением. Я с неприязнью обернулся на сиявшую свежей, задорной жизнью медсестру: она резво выскочила из палаты и уже там, в коридоре, детски расхохоталась.

Информация на субатомическом уровне передаётся между частицами быстрее скорости света в независимости от расстояния между ними.

– Что ты хмуришься, Витенька?.. Всё хорошо… – слабо проговорила Вера, полулёжа на слойке из трёх замордованных больничных подушек. – Ошиблись все наши патологоанатомы, ошиблись. Опухоль у меня оказалась доброкачественная. Но очень хитро прикинувшаяся больной. У них там в наших глубинах, оказывается, каждая клетка – самостоятельная личность со своими взглядами, привычками и даже выкрутасами!

Чтобы сказать мне всё это, Вере пришлось немного нагнуться в сторону от сидевшей ко мне спиной на её кровати какой-то хрупкой тонюсенькой посетительницы. Кажется, она поила Веру водой с ложечки.

Я закашлялся: она обернулась – это была Аннушка.

– Здравствуй, девочка… – тупо проговорил я, не отрывая глаз от Веры.

– Доброе утро, дядя, – строго отозвалась она.

Почему-то сейчас над её голой блистающей головушкой не было того самого неземного нимба. Или он пригас до невидимости в ярких, физически ощутимых в свой фотонной плотности раскидистых лучах резвого молодого утреннего Солнца.

– Как там Дима и Катя?.. – глухо сказал я.

– Спасибо, они держатся с достоинством.

– Можно я передам им с тобой небольшой гостинец?

– Не знаю, что и сказать Вам… – виновато нахмурилась Аннушка. – Я постараюсь.

– Витенька, это не девочка, а золотце… – прошептала Вера, судорожно улыбнувшись.

Понятие о локальности любого объекта мироздания, то есть, что он существует в каком-то одном месте пространства, – не верно. Всё в этой Вселенной нелокально.

– Стоп, стоп, – чуть ли не ревниво насторожился я. – Речь не идёт о том, чтобы ты немедленно бросилась к ним с моей сумкой отборных марокканских апельсинов! Скажем, вечером отнесёшь. Там килограмма полтора. Не тяжело.

Я был доволен, что проявил заботу об этой хрупкой лысенькой девочке.

Вера приподняла руку…

– Вить, тут такое дело…

Она нежно вздохнула…

– Мы уже всё с Аннушкой обсудили. Тебе сейчас покажутся странными мои слова, но это решённый вопрос. Пожалуйста. Она будет жить с нами. Может быть, мы даже удочерим её…

Я строго посмотрел на Аннушку. Вернее, почти строго. На самом деле я посмотрел на неё озадаченно

– А как же Дима, Катя? Аннушка? Ты ушла от них? Тебе у них было плохо?

– Я могу быть сразу во многих местах… – опустила голову Аннушка.

Если Вы положите шар в одну из 2-х коробок, то в одной из них будет пусто, а в другой – шар. Но в микромире (если вместо шара – атом), он может находиться одновременно в двух коробках.

– Это выше моего понимания… – судорожно отозвался я.

– Не надо было вам запускать тот самый Большой адронный коллайдер… – вдруг тихо, внятно сказала Аннушка и заплакала.

– Что ты лезешь ребёнку в душу?.. – прошептала Вера. – Оставь девочку в покое.

Я поднял руки и вышел в коридор. Я не знал, что мне делать дальше. Каким образом уложить по местам в голове всё свалившиеся на меня?

Я задал своему смартфону последние новости с ускорителя, зарытого в землю на сотню метров неподалёку от Женевы. В моём представлении он напоминал стремительный двадцатисемикилометровый состав, мчащийся по гигантскому тоннелю в бесконечность.

Ответ высветился мгновенно. Он как брызнул в глаза фосфорическим фейерверком фотонов, склеенных воедино сине-антизелёными глюонами.

Выражая глубокое сожаление в связи с катастрофическим инцидентом, произошедшим на Большом Адронном Коллайдере, представители Европейской организации ядерных исследований, известные также как ЦЕРН, провели пресс-конференцию, чтобы извиниться за уничтожение пяти параллельных Вселенных в недавнем эксперименте.

«Нам жаль сообщать, что при проведении исследований с участием тяжелых протонов мы непреднамеренно привели к разрушению пяти Вселенных, почти идентичных нашей», – повинилась генеральный директор ЦЕРН Фабиола Джианотти.

…Где-то через год мы вместе с повзрослевшей Аннушкой отправились на Смоленщину: на меня накатило желание припасть, так сказать, к истокам. А Вера душевно настроилась в тамошних древних храмах заказать для нас всех за здравие «Неусыпаемую псалтырь» и Сорокоуст.

Былого Мужицкого я не узнал: несколько ещё живых изб, да нынешнего народа человек пятнадцать, не более. Никто не помнил ни фельдшера Терехова, ни его Тамарку, Мелентьевича, Захара, Женьку или Ваську…Только Сапог, единственный здешний долгожитель, спас меня от приступа амнезии.

Самое долгоживущее ядро с экспериментально измеренным временем жизни – это изотоп теллура-128. Оно на четырнадцать порядков превышает возраст Вселенной

Сапог дружелюбно улыбнулся нам, хотя это лишь условно можно было различить на его лице между лабиринтов морщин. Улыбка как бы затерялась среди них и застряла.

– А я тебя запомнил, малый… – ласково проговорил он.

– Какая у вас хорошая память на лица! – усмехнулся я.

– Да не то ты говоришь… – вздохнул Сапог. – Я запомнил, как ты туфельки свои стаптываешь. У каждого человека это на свой манер. Давай я их тебе оба сейчас враз поменяю? Можно со скрипом наладить или весёлые, с магнием, чтобы тебе искрами в темноте с форсом пыхать! А то и вовсе сгондоблю каблуки с колокольчиками!

– Так сейчас не принято… – вздохнул я.

– Нет нынче в обуви никакой музыкальности! – поморщился Сапог.

Сразу по нашему возвращению из Смоленской экспедиции, Вера настроилась вновь ехать нам в Костомаровский монастырь. Только чтобы с Катей и Димой. И обязательно обеих Аннушек взять с собой…

– Простите, нам с ней нельзя быть вместе… – побледнела наша Аннушка. И настолько, что у неё как бы все черты лица пропали.

– Почему, миленькая?.. – просела голосом Вера.

– Я не знаю…

Величайшей загадкой квантовой физики остаётся странность поведения фотона: с одной стороны, он всегда оставляет на фотопластинке точку, что несовместимо с его волновой природой; с другой стороны, он одновременно проходит через обе щели перед пластинкой, что несовместимо с его корпускулярной природой…

Утром нам позвонил проректор Большов…

Оказывается, на самом верху случилась перемена министров, и решение о слияние педа и политеха отменено, как и некоторых других российских вузов, уже было приготовленных на заклание. Все приказы того времени потеряли свою силу, как и тот, который освободил Веру Константиновну с должности декана гуманитарного факультета.

Обо всём этом Аркадий сообщил нам нормальным человеческим голосом. Без молодёжного карьеристского пафоса, с помощью которого он как в квесте перерождался в настоящего масштабного чиновника. Видимо произошедшие события стали для него хорошей школой. Или наши Аннушки всему причиной? И сине-антизелёные глюоны, которым, наконец, удалось завершить создание нашего мира, некогда начатого Большим взрывом?..

Один из совсем недавних экспериментов показал, что квантовые частицы могут находиться одновременно в 3000 и более мест.

Я сердечно поблагодарил молодого, перспективного Аркадия. Верочка тоже сказала юному проректору пару ласковых фраз, нагнувшись к трубке нашего раритетного телефона. По которому, вполне возможно, в своё время разговаривал сам Иосиф Виссарионович…