Семь крестов

Однако в то время, когда Гектор набрал достаточную для призыва форму[32], никаких серьезных конфликтов орденское государство не переживало. Его дядька и Бальтазар пару раз откупались, но и тогда ни о какой крупномасштабной войне речи не велось. Мысль о том, что родные улочки и подворотни вскоре могут захватить вражеские солдаты, а всех жителей поработить, Гектора совсем не прельщала.

Патриотом до зубовного скрежета Пес себя не считал, но родину очень любил и только сейчас понял, что рано или поздно за свободу придется сражаться, проливая собственную, а если повезет – то и чужую кровь.

Тем не менее мысль о службе Дому тевтонскому ему всегда была противна, поскольку он хорошо помнил, как рыцари сюда пришли. Сколько жизней было загублено, сколько домов разрушено и сколько страданий выпало на долю пруссов. Но той знати, которая стала сотрудничать с орденом и приняла христианство, сохранили все права и земли, поэтому его предков карающая десница не коснулась.

При всем при том рассказы, какие Пес слушал от коренных жителей в трактирах и на торговых площадях, постепенно разжигали в нем ненависть к немцам. И присягать на верность узурпаторам приравнивалось для него к предательству своего народа. В то же время он прекрасно понимал, что братья принесли в эти земли определенный порядок и совершенство, обучили коренных жителей чтению и письму.

Они навсегда прекратили извечные междоусобные войны между прусскими племенами и создали единое процветающее духовно-рыцарское государство. Таким образом, на одну чашу весов ложилась любовь к родине, а на другую – пренебрежительное отношение к завоевателям этой родины. Хотя цели у него и у братьев совпадали, но встать под их знамя…

– Ты не поверишь, друг, – Гектор обмакивал ломоть пшеничного хлеба в наваристый бараний суп с капустой и морковью. – Меня пригласили служить в орден. Еще позавчера меня собирались повесить, а сейчас зовут полубратом. Как непостоянен это мир!

– Да ну, – схватив за ухо кухонного служку, подслушивающего под дверью, Бальтазар дал ему пинка. – И что ты думаешь? Пойдешь? Может, поможешь мне с их закупками: в городе судачат, что грядут тяжелые времена, ну ты знаешь этих базарных пустомель. Заказы потихоньку урезают, платят все меньше. Все откладывают на черный день. А что там в замке говорят?

– Что назревает решающая битва. Вот затем я им и нужен, хотя какой из меня воин, сам посуди. Я меч последний раз держал лет пять назад. Меня же первый поляк изрубит на куски, как ты этого барана.

– Вот тут ты ошибаешься, Пес. Раз они тебя зовут, значит, такой им нужен. Они дурачков с улицы не набирают. Ты знаешь людей в городе, можешь много чего достать, вон друзья у тебя в наемниках. Здесь только деловой подход, я думаю. На поле тебя, видно, поставят в резерв, хотя тренировать все же будут.

– Вот и думаю – ну что я один могу сделать, какой от меня толк? Вреда больше: неровен час из своих кого-нибудь нечаянно зацеплю, пока железяками махать буду. – Краник на большой пузатой бочке тихо скрипнул, и в оловянную кружку потекло золотистое пиво, наполняя кухню сладковатым запахом солода. – Ну да, Пруссия в опасности, но я-то что могу? Что, мы с двумя викингами изменим ход битвы, что ли? Да еще, как ты говоришь, в резерве.

– Будь немного поумнее, Пес, ты бы уяснил одну простую военную истину – войну делает не воевода, а солдат. Вот только представь, – одновременно Бальтазар отдавал распоряжения повару, снующему вокруг них в поисках большого тесака для разделывания косули, – если бы каждый начал так причитать? Кто бы тогда воевал?

– Не знаю, друг, не знаю…

– Ну что я один сделаю? – Бальтазар передразнил незадачливого друга. – И все остались бы дома горевать о судьбе своей несчастной отчизны. И что бы тогда было? Да, братья полтораста лет назад вас прижали к ногтю, но кто сейчас посмеет жаловаться? Они к пруссам лучше, чем к немцам своим, относятся.

– Ты к чему это все? Считаешь, что я должен идти? А где Анна, кстати? Оставим ее?

– Во-первых, я ничего тебе не советую, принять решение должен ты сам. Я только высказал свое мнение. А вот твоя Анна сначала замкнутая и грустная была, и я подумал, что там у вас, видимо, что-то очень страшное произошло. Но ты же знаешь, я в такие дела никогда не суюсь, поэтому налил ей разогретого вина с моими особыми травами, и вроде девчонке немножко полегчало. Сейчас поднялась в комнату, спит. Оставим или нет – смотри сам, я не против.

– Спасибо тебе, Бальтазар, ты меня всегда выручал. Никогда этого не забуду, – Пес допил пиво и отнес плошку, где был суп, чтобы прислуга помыла.

– Ладно, иди уже к себе, полубрат несчастный.

Все-таки определенный смысл влиться в орден, несомненно, имелся. Измученную и настрадавшуюся Анну Пес выгонять не имел никакого права, справедливо подозревая, что идти ей совершенно некуда. А если орден разрешал оставаться мирянином, то быть женатым не возбранялось. Гектору давно уже хотелось обзавестись своей семьей, но все время что-то мешало, а главное – не встречалось той единственной на его тернистом пути. И наконец, пусть даже при таких трагических обстоятельствах, он нашел и спас ту, за которую не жалко и не стыдно умереть.

Вдруг Псу отчетливо вспомнился брат Джанлука, поход с викингами в чертову церковь, отец Джузеппе, факелы в злополучном коридоре, Гзанда и даже капельки пота на лысине брата Джанини. Ему показалось, что все это как-то связано, но образы начали слоями накладываться друг на друга, картина получалась какая-то расплывчатая, и установить четкую связь Псу не удалось. Но сам факт, что некая взаимосвязь определенно существует, отчетливо и прочно укоренился у него в голове.

Не зря они вытаскивали из того кошмара Анну, и, может быть, обретение креста заключалось не в том, чтобы уничтожить этого выродка Гзанду, а, напротив, спасти ее? В жизни, как давно уяснил Гектор, совпадений не бывает. Что же хотел от него Бэзил? Зачем он отправил его туда? И чем больше Пес об этом думал, тем больше укреплялся в мысли, что Анна в его жизни появилась неслучайно. И это могло означать только одно – ему надлежало защищать ее. Но, прежде всего, необходимо отстоять свою обитель – Кёнигсберг, а то и всю Пруссию.

Сомнений больше не осталось – ради этой женщины он был готов перешагнуть через свою гордость и встать бок о бок с рыцарями на поле брани. Никто больше не посмеет и пальцем тронуть Анну, а он, Пес, если понадобится, отдаст свою жизнь за ее спокойное существование.

Эти два дня он решил провести с Анной: узнать ее получше, поговорить с ней, рассказать о себе, а вдруг она не захочет быть с ним? А что, если у нее другие планы и, возможно, где-нибудь остались родственники? Или она захочет скорее забыть этот кошмар и навсегда исчезнуть из этих проклятых краев?

Вот об этом Пес не подумал, поэтому в легком замешательстве зашел к себе в комнату и уселся, обняв согнутые в коленях ноги, на тяжелый кованый сундук, служивший одновременно и шкафом, и дополнительным стулом, а иногда даже и кроватью. Солнце уже спряталось за горизонтом, а он все сидел и гадал: что же будет с ними дальше и как Анна отзовется на его ухаживания?

Гектор поймал себя на мысли, что никогда так долго не размышлял о чем-то одном, никогда не углублялся во всевозможные фантазии и рассуждения, особенно по поводу женщин. Это было странное чувство, но оно ему понравилось. Когда в дверь постучали и вошел слуга, чтобы занести пруссу фрикадельки с подливкой и брагу, он стряхнул с себя оковы тяжелых дум и твердо решил, что утром обязательно поговорит с Анной.

– Анна, ты здесь? – Едва дождавшись рассвета, Пес, немного стесняясь, постучал в соседнюю дверь.

– Да, да. – Было ясно, что девушка давно уже не спала. – Это ты, Гектор? Входи.

– Э-э, я вот зашел узнать, как ты? Удобно ли здесь?

По благодарному взгляду Анны, сидевшей в изголовье кровати и закутавшейся в одеяло из овечьей шерсти, Пес предположил, что это, возможно, лучшее из всех мест, где ей приходилось бывать.

– Зачем ты спрашиваешь? Насколько я помню, мне ни разу в жизни не доводилось спать на чистой постели. Правда, воздух здесь не такой свежий, как у нас в… – бедняжка осеклась, и через секунду ее милое лицо залили слезы.

– Не нужно, Анна, все уже позади, – Гектор присел рядом и осторожно взял девушку за руку. – Надо постараться скорее забыть все, отпустить. Главное, что мы остались живы, а это самая ценная награда для наших близких.

– Ты так думаешь? – кулачками размазывая слезы, Анна с надеждой посмотрела на Пса.

– А как же, конечно, – тут прусс понял, что надо говорить быстро и решительно, чтобы не усугублять и без того напряженную обстановку. – У меня ведь тоже… хм… непростая судьба. Хочешь, расскажу?

Анна кивнула, и Гектор, поднявшись с кровати и прислонившись к стене, начал свой рассказ. Родился он двадцать восемь лет назад здесь, в Кёнигсберге, в семье зажиточных прусских дворян. Его родители, потомки древних прусских знатных правителей, владели внушительными наделами, на которых трудились крестьяне, ежемесячно снабжавшие семейство Бронте мясом, зерном и овощами. А отец продавал продовольствие либо перекупщикам, либо братьям. Так появлялись деньги, причем очень неплохие.

Пес помнил из детства, как его мать носила красивые янтарные, золотые или серебряные украшения. Они постоянно разъезжали в гости к друзьям и родственникам в Данциг, Торн, Магдебург, Кульм, Бранденбург. Семья Бронте жила дружно и счастливо, постоянно балуя своего шустрого и смышленого сынишку. Правда, здесь существовало одно «но» – Гектор о многом знал лишь из рассказов. Его родители скончались, когда ему было всего четыре года.

В результате чудовищного недоразумения семейная пара Бронте отошла в лучший мир. Как-то в одной из поездок отец Гектора сильно поранился, а мать, давно уже страдавшая от удушья, в том же путешествии почувствовала себя значительно хуже. Поэтому семье пришлось в спешном порядке развернуть повозки обратно домой.

Когда они добрались до альтштадтского госпиталя «К Святому Духу», у господина Бронте на ноге появились признаки антонова огня, а у матушки сухой кашель перемежался с громким легочным свистом. Заезжий арабский врач-путешественник, присутствовавший тогда в больнице, немедля рекомендовал наложить мужчине повязку с лекарственной мазью. Женщине полагалось, накрывшись плотным куском материи, вдыхать заваренный настой целебных трав.

Несмотря на уверенный тон бородатого врачевателя, его советы остались неуслышанными братом Дитрихом фон Коблецем, который в то время также находился в госпитале и поднял сумасбродного араба на смех. Обстоятельства сложились таким печальным образом, что главный эскулап в больнице был назначен на должность недавно и чету Бронте не знал.

Фон Коблец тоже не так давно прибыл сюда из Нижней Саксонии и, пропади он пропадом, в тот день зашел посмотреть, как ухаживают за больными. У брата было свое понимание о врачевании, и он постановил, что у мужа в ноге завелась плохая кровь, от которой надо избавиться. Рыцарь приказал врачу покрепче привязать отца мальчика и что было сил рубанул по голени мужчины своим тяжелым мечом.

А матери надлежало обрить голову, начертить на темени крест, подвесить вверх ногами и держать ее так до тех пор, пока не выйдет злобный дух, нахально поселившийся у нее в груди. В результате такого целительства супруг умер от потери крови, а его жена – от удушья. Это была еще одна причина, по которой Пес возненавидел тевтонов.

После смерти родителей опекунство над малышом Гектором, не имевшим ни братьев ни сестер, взял его дядька, живший сравнительно неподалеку – в Рагните, городе на границе с Литвой. Дела у дядюшки шли неважно, и в опеке над мальчиком он видел возможность заняться торговлей, что впоследствии и осуществил.

Когда мальчик достиг семилетнего возраста, дядя отправил его в магдебургскую семинарию учиться грамоте и счету, поскольку старому холостяку со временем нужно было кому-то передать дела. Став отроком, Пес начал вникать во все тонкости торгового дела. Он учился грамотно организовывать поставки, советовался, как приструнивать вечно жалующихся на высокие поборы крестьян, вникал во все тонкости торговли с купцами. Но самая главная наука заключалась в том, как накопить и приумножить капитал. Все шло своим чередом: Гектор изо всех сил старался помочь опекуну, но вначале этого года произошло весьма странное событие.

Прусс хорошо запомнил тот пасмурный вечер. Они с дядей сидели у очага в своем доме, расположенном между пивным двором Вернера и прядильней матушки Рохмер, и мирно беседовали о том, что сельдь стало сбывать все тяжелее, а соль, наоборот, упала в цене. Вдруг их беседу прервал тревожный стук дверного молотка. Казалось, что человек очень торопится, и, если его не впустят, он разнесет дверь в щепки. Дядюшка осторожно встал и тихой поступью направился ко входу.

Вскоре засов оказался у косяка, а задвижка с грохотом отлетела в сторону. В дом вошел странного вида господин: дождевая вода стекала с грубого шерстяного плаща прямо на порог, на лице и голове полностью отсутствовала какая-либо растительность, а глаза имели приметный миндалевидный разрез. Такой, обычно, имели заезжие с далекого Востока, коих Пес успел навидаться в жизни.

Пришлый господин и дядя разговаривали настолько тихо, что ему был слышен только их неразборчивый шепот. Гектор не подавал виду, что пытается разобрать, о чем они говорят. Вороша кочергой угли, он молча смотрел на верхнюю часть портала камина, где красовался семейный герб Бронте – встающее над морем лучистое солнце и свирепая собачья морда в нижней части.

Но все же Пес сел таким образом, чтобы краем глаза можно было видеть происходящее около двери. Вдруг гость резко дернулся и поглубже завернулся в плащ, но Гектору все-таки удалось разглядеть на щеке незнакомца небольшой шрам в виде креста. Он сразу вспомнил, что однажды, очень давно, видел нечто подобное у дядьки, только не на лице, а на лопатке. Дядя уклончиво ответил, что это родимое пятно, и с тех пор старался не раздеваться при племяннике.

Наконец разговор закончился, и неприятный человек, навестивший обитель Бронте, скрылся так же стремительно, как и пришел. Сколько Гектор ни расспрашивал дядюшку об этом странном визите, у того всегда была одна отговорка, мол, заходил старинный приятель, с которым он давно не виделся.

Постепенно эта история начала забываться, но однажды, когда поздним вечером Пес вернулся домой с полей, где присматривал за посевными работами, дядюшку он дома не обнаружил. Не появился опекун и на следующий день и через неделю. Все его вещи оставались на месте, сам же он как в воду канул.

Основные дела семьи вел дядя, а Пес оставался лишь на подхвате. Однако после исчезновения родственника ему пришлось взвалить все хозяйство на себя. И хотя знания и навыки у Гектора были, но все как-то не заладилось с самого начала. Все вокруг стали обманывать – и крестьяне и купцы, ко всем прочим напастям произошел резкий скачок цен из-за холодной зимы. Постепенно начали разрываться давние связи с перекупщиками, так мало-помалу его хозяйство стало приходить в упадок.

Гектор продолжал неудачно вкладывать накопленные деньги, и вдруг, как снег на голову, свалилось еще весьма неприятное известие. Оказывается, дядюшка влез по уши в долги. Тогда Пес грешным делом подумал, что именно по этой причине он исчез, и вероятно, его убили. В конце концов, оставшись без должной поддержки, прусс не выдержал. Чтобы отдать часть долга, ему пришлось продать дом и земли, сам он переехал на постоялый двор. Его прежние деловые будни постепенно оттеснили недели, проведенные в пьяном угаре.

Вскоре прусс остался почти без средств к существованию, поэтому ему пришлось поселиться у Бальтазара Прустовского, старинного друга семьи Бронте. Тот разрешил Псу проживать у него бесплатно. Затем произошла та чертова драка, где он, вдрызг пьяный, случайно зарезал зарвавшегося брата, из-за чего и оказался в темнице. Остальное Анна уже знала, за исключением невидимки Бэзила, но Гектор решил пока не открывать своего тайного бесплотного покровителя.

– Какая печальная история, Гектор, – Анна поманила взволнованного, как будто заново пережившего те события, Пса присесть к ней на кровать. – У меня все было гораздо проще… кроме конца.

Действительно, рассказ девушки был типичен для людей ее круга. Деда Анны, эста по национальности, увели в плен ливы, продавшие его затем заезжему из Курляндии светскому землевладельцу. А тот, в свою очередь, подарил его и еще нескольких других невольников самбийскому епископу.

Там дедушка, тогда еще молодой крепкий мужчина, женился на такой же рабыне родом из Полоцкого княжества. С тех пор все их потомство принадлежало церкви, а точнее, лично епископу. Посему они относились к безземельным батракам и трудились на благо «Господа и верных сынов его».

Нынешний епископ вполне благосклонно относился к невольным пленникам и принял за обычай каждый год на день святых Петра и Павла[33] даровать свободу какой-нибудь семье, наделяя ее правами крепостных. Естественно, при условии обязательных оброка, барщины и десятины. Другим немаловажным условием считалось наличие хотя бы одного родственника мужского пола в семье. К сожалению, у Анны остались только мать и сестра, но доброжелательный прелат, оценив трудолюбие и кроткую доброту, принял женщин в число своей домашней челяди.

Вдруг Анна вздрогнула и зарыдала – ведь она беглая крестьянка, за это ее неминуемо ждет суровое наказание, быть может, даже каторга, а сначала розыск и позорный принудительный возврат. Искреннее доверие епископа чудовищно посрамлено – Господь такого не простит. Смущенно выслушав Анну, Гектор не растерялся и пообещал устроить все лучшим образом, переговорив со своими высокопоставленными друзьями из ордена.

– А знаешь, о чем я всю ночь думала? – казалось, девушка немного успокоилась.

– Нет. Скажи мне, – Пес опустил взгляд, ожидая услышать то, что ему так не хотелось. – Я думала о том, что очень хочу здесь остаться. С тобой, с Бальтазаром, ведь у меня больше никого не осталось, мне некуда идти, – тоненькие, все в синяках ручки Анны обвили шею Гектора. – Можно я здесь останусь?

– Ты не поверишь, – теперь на глаза прусса навернулись слезы, и он тоже обнял девушку, – я тоже об этом думал всю ночь. Боялся, что не захочешь. Но сейчас я тебя никуда не отпущу. Никуда.

Заглянув Анне в глаза, Пес хотел было ее поцеловать, но девушка, улыбнувшись, прижала свой палец к его губам и объяснила, что такие уловки возможны лишь после свадьбы. Все-таки она была религиозным человеком, воспитанная покойной матушкой в очень строгих правилах. Но то, что Анна намекнула на возможность пожениться, подняло Пса на седьмое небо. Вот она! Та самая, которую он ждал почти целую вечность и, пролив за нее собственную кровь, едва не лишился жизни.

Он ее полюбил – поэтому надо жениться, и как можно скорее. Как раз днем Михаэль их и обвенчает после обеденной службы. Она будет помогать по хозяйству Бальтазару, а он пойдет служить в проклятый орден, угробивший его родителей и еще не одну тысячу пруссов.

Но защита благополучия будущей семьи встала для Гектора на первое место, и он все-таки решил отбросить предвзятое отношение к братьям Дома тевтонского. Пес объявил Анне, что ненадолго отлучится, ему нужно договориться кое о чем со своим товарищем-священником, а она пусть идет завтракать вниз на кухню.

– Ну что, Псина, женушку себе подыскал, как я погляжу, – опять в самый неподходящий момент в мысли Гектора клином втиснулся Бэзил. – Хороша девчонка, только ей бы еще получше отмыться…

– А ты не лезь, куда не просят. Тебя, видно, завидки берут, – Пес вышел на неширокую вымощенную лишь около домов на тротуарчиках улицу. – Сам разберусь как-нибудь. Да, кстати, я тут подумал… Если к братьям на службу пойти, то, пожалуй, смогу ее защитить, как считаешь? А что до Бальтазара, то этот здоровяк сам кого хочешь одной лапищей зашибет. В общем, я, наверное, откажусь от твоих крестов.

– Твое дело, конечно, но вспомни, что ты видел у дядюшки на лопатке? Вспомни-вспомни.

– Это… был крест? – от неожиданности прусс чуть не запнулся о веселого курносого мальчугана, мастерившего кораблик прямо посреди дороги.

– А ты как думал? Что ему поставили клеймо?

– Опять ты меня облапошил, жалкий лгун!

– Значит, так. Можешь отказаться, но тогда, напоминаю, произойдут очень неприятные вещи. И уж не думаешь ли ты, Пес, – излюбленный насмешливый тон редко изменял Бэзилу, – что, взявшись за ржавый кинжал, сможешь защитить хотя бы себя, не говоря уже о твоей новой возлюбленной?

– Война будет через год, а то и через два. И к тому времени я буду фехтовать лучше любого мечника во всей Европе!

– Во-первых, с таким заявлением тебе гарантировано место придворного шута, а, во-вторых, кто сказал, что опасность исходит со стороны границы? И вообще, с твоего мира.

– Что-то я не пойму – куда ты меня втянул? С какого-такого моего мира? Ты рискуешь оказаться растертым в порошок, если хоть один волос… – остановившись около Барбаракирхе, Гектор погрозил воздуху кулаком.

– С нее упадет не только волос, а вообще вся голова, если будешь упираться. Тебя никто не тронет, пойми. Свое ты честно отработал, можешь уходить, но в этом случае не досчитаешься как минимум двух человек. Хочешь действительно их защитить, действуй, как я скажу.

– Хорошо, что надо делать, – Пес в очередной раз почувствовал себя букашкой по сравнению с этим чудовищным исполином Бэзилом.

– Вот это совсем другой разговор. – Гектору показалось, что дух улыбнулся. – Помнишь, я говорил тебе о встрече с родственниками? Настало время поближе с ними познакомиться. Зайди в кирху, договорись с Михаэлем о свадьбе, бери лучшую лошадь и скачи на косу[34]. Если тебе повезет – к вечеру вернешься к себе на свадьбу.

Как объяснил Бэзил, Псу нужно было скакать на север по косе шесть миль[35], затем свернуть направо к заливу в сторону танцующего леса. На Куршской косе кроме нескольких рыбачьих поселков и сторожевых застав никаких других поселений не было, поэтому Гектор мчался большей частью по пустынной дороге. За все три с половиной часа ему навстречу попались лишь орденский почтовый гонец и один небольшой купеческий обоз, груженный бочками с медом.

Прусс завел лошадь в сосновый лес и пробирался сквозь чащу до тех пор, пока не заметил указанное духом дерево. Эта сосна имела одно странное свойство, как, впрочем, многие другие деревья в этом лесу – в локте от земли она делала петлю и затем, снова распрямляясь, продолжала расти вверх. Именно в это необычное отверстие Бэзил и попросил пролезть Пса, шутливо намекая, чтобы он там не застрял.

– Если я тебя правильно понял, – Гектор спешился и привязал коня к ветке соседнего дерева, – ты хочешь, чтобы я пролез в эту дыру, образованную гнутой сосной?

– Твои потрясающие умственные способности иной раз заставляют меня усомниться в прозорливости самого царя Соломона, – очередная колкость Бэзила заставила Пса с досадой сплюнуть. – Ты буквально все схватываешь на лету. Полезай, полезай, чего стоять раздумывать?

– Доводилось мне в жизни делать много глупостей, но ползать на брюхе по сосновым колючкам – это впервые, – кряхтя, Гектор опустился на колени и, подобно гусенице, начал пролезать сквозь сосновую петлю. – Хотел бы я посмотреть, как бы ты здесь корячился. Вечно влезет невпопад со своими дурацкими штучками.