- -
- 100%
- +
Ортега живо исполнил просьбу, наполнив стакан гостя до краев. Саласар тут же осушил его более чем на половину.
– Проклятый диабет… – посетовал он, обмахиваясь своей светло-бежевой шляпой. – Вместе с вашей чертовой жарой они доконают меня окончательно…
– Но как эти сокровища попали в дом к Моредо? – спросил Линарес.
– Понятия не имею, сами выясняйте, – с достоинством, граничащим с чванством, ответил Сильвио и водрузил шляпу на голову. – Когда-то мы были довольно богатой семьей, но гражданская война все перевернула. Дед, к несчастью, выбрал не ту сторону. Его расстреляли, да и вся остальная семья, в большинстве своем, сгинула. Имущество конфисковало правительство Франко – по крайней мере, мы были в этом уверены. Моя мать осталась одна, в полной нищете. Вот она.
Саласар показал еще одно фото. Это был групповой снимок. По центру, на стуле с высокой спинкой, сидела та самая дама с фотографии с колье – только еще чуть более постаревшая. Справа от нее, стоя, расположился высокий и статный, аристократического вида мужчина в костюме. Под руку с ним стояла красивая молодая женщина с девочкой лет восьми. С другой стороны стула к бабушке Саласара прильнула улыбающаяся, наиболее свободно держащаяся на фото девушка – семнадцати-восемнадцатилетнего возраста – внешними чертами похожая на всех лиц женского пола на фотографии сразу. На нее и показывал пальцем гость.
– Это бабушка и семья моей тетки: ее муж и дочка, моя кузина, – пояснил он также и про других. – Никого в живых. А вот она отдельно.
Саласар показал еще одно фото матери – на нем девушка была одна, с букетом весенних цветов.
– Покинуть страну ей было не на что. Мама выживала. Не спрашивайте от кого, но появился на свет я. Она умерла, когда мне было всего восемь. Но я помню ее рассказы: о жизни нашей семьи до всех этих событий. Будь они прокляты. Я вырос в детском доме, сам встал на ноги, и все, что мне оставалось, это бережно хранить память о матери и остальной семье. Несколько фотографий – вот все наследство, что мне досталось. Но бог есть на свете! Фамильные драгоценности нашли меня, и они по праву принадлежат мне, как единственному наследнику!
Такая история не могла оставить равнодушным. Линарес сменил комиссарский тон на более гостеприимный – в конце концов, он тоже был одним из горожан Санта-Моники, со многими, определяющимися этим фактом, чертами характера.
– Хорошо, сеньор, – сказал он Сильвио. – Мы примем все к сведению и во всем постараемся разобраться. А сейчас, позвольте, я отвезу вас в ваш отель.
Гость расправил плечи и высокомерно произнес фразу, по идее исключающую высокомерие:
– Отель мне не по карману.
– И? – не понял комиссар.
– Думаю, ваш город должен раскошелиться. В виду того, что… Я оплачу все позже, когда мы разберемся с наследством.
«Надо же. Уже тратит деньги, о которых пока всего лишь прочел в газетах», – подумал про себя Линарес.
Но вслух сказал другое.
– Это не проблема. Минутку.
Комиссар подошел к мэру и перебросился с ним парой фраз – шепотом, так, чтобы гость не слышал. Ортега кивнул и, улыбаясь во всю физиономию, обратился к Саласару.
– Город с радостью оплатит вам жилье, сеньор, – пообещал он. – Добро пожаловать, чувствуйте себя как дома.
– На первое время. Пока мы не разберемся что к чему, – вставил Линарес и снова предложил: – А сейчас, позвольте, я все-таки отвезу вас в отель. Это все ваши вещи?
Прощаясь, мэр искренне поблагодарил друга детства за то, что тот взял на себя труд разобраться с визитером. Времени у него самого, из-за постоянных встреч с инвесторами, действительно было в обрез. Чертова трасса, идущая в обход Санта-Моники, грозила уничтожить город, с которым не справились ни гражданская, ни мировая война, ни голод, ни политика.
– А тут еще этот чертов телефон! – пожаловался Ортега. – Надо все-таки запретить Фернандес, – мэр говорил о своей секретарше, – приводить на работу детей! Диего, мелкий засранец, сунул мою Нокию в стакан с молоком, представляешь?
Комиссар рассмеялся: мэр города, жалующийся на трехлетнего мальчишку, выглядел нелепо.
– Послал ее за новым, – вздохнув, Ортега вытер со лба пот, – а пока мучаюсь. Не дай бог, упущу из-за этого выгодное предложение!
Линарес, которому не сильно понравился приезжий – с замашками кинозвезды, но при этом не способный оплатить койку в отеле – решил все же попробовать вывести его на чистую воду. Ведь то, что Сильвио рассказал об истории своей семьи, в целом совпадало с тем, о чем упоминал в своих угрозах напавший на Анну подлец.
Тщательно наблюдая за гостем в зеркало заднего вида, комиссар повез его в гостиницу невероятным крюком – цепляющим по своему маршруту и улицу, на которой проживала донья Анна. Если Саласар там уже бывал, он должен был себя выдать.
Линарес припарковался прямо перед домом Анны и внимательно смотрел на Сильвио, ожидая от него какой-либо реакции.
Гость тем временем беспрерывно исторгал недовольство, но по несколько другому поводу:
– Конечно, я не рассчитывал на президентский номер, но селить себя на таком отшибе тоже не позволю! – громко ворчал он, вылезая из машины. – Если отель менее четырех звезд, лучше сразу развернемся и поедем в центр. Я своими глазами видел там что-то со спа… Это что?
Вопрос он задал, наткнувшись, наконец, глазами на Анну Моредо. Вместе с комиссаром они стояли через дорогу от нее.
– Вы все-таки привезли меня сюда? Это же она? Та слепая?
– Вы ее узнали? – отреагировал Линарес. – Видимо тоже по фото в газетах? Замечательно.
– Именно так! И я предупреждаю, комиссар, что вам это с рук не сойдет! По-моему, я ясно дал понять, что не имею никакого отношения к тому, что случилось с вашей… с этой… с этой сеньорой!
– Донья Анна! – окликнул Линарес старуху. – Вы не узнаете его?
– Трудно сказать, Эстебан, – ответила слепая. – Говорит он по-другому, это точно. У того голос был низкий, и хрипел он, словно напившийся уксуса самоубийца. Этот же визжит, как пожарная сирена. Он может подойти поближе?
Линарес произвел приглашающий жест.
– Сеньор, раз уж мы здесь, и вам, как вы утверждаете, все равно нечего бояться…
– Это комедия, инспектор, вам здорово икнется! – Сильвио был в бешенстве. – Почему я должен к ней подходить?
– Я бы хотела вас понюхать, сеньор, – ответила за комиссара Анна.
– Что? – не ожидал такого поворота гость.
– От того негодяя пахло лавандой, – объяснила слепая, – и алкоголем.
– Я вообще не пью! У меня удалили камень! – воскликнул Саласар. – Да еще и диабет.
Неожиданно Эстебан Линарес обхватил гостя Санта-Моники руками, приподнял над землей и пронес недостающую пару метров до Анны по воздуху.
– Я буду жаловаться! Вы пожалеете! Немедленно уберите руки! – визжал сеньор в светло-бежевом.
– Нюхайте донья Анна, только скорее, – пропыхтел Линарес, с трудом удерживая барахтающегося Сильвио.
Анна водила носом по воздуху, пытаясь что-нибудь учуять.
– Отпусти его, Эстебан. Это не он, – наконец сказала она. – И пахнет по-другому и вообще… Тот был фруктом пожестче.
– Что вы имеете в виду? Это оскорбительно! – обнюханный Сильвио был вне себя. – Но раз уж так получилось, что мы с вами все равно встретились… Я вам скажу! Эти сокровища принадлежат не вам, сеньора. Моя семья заплатила за них своей жизнью!..
– Странное дело, – заметила старуха. – А вот по содержанию, он говорит то же самое. Один в один, как тот полоумный. Разве только не угрожает убить.
– Убить? Что за чушь!
– Сеньор, я приношу вам свои извинения, – произнес раздосадованный результатом «очной ставки» Линарес. – Садитесь в машину, я отвезу вас в отель.
– Идите к чертовой матери! – ответил на это Саласар. – Вызовите такси и при мне назовите адрес гостиницы.
Как только такси с разгневанным претендентом на миллионы скрылось за поворотом, у комиссара зазвонил телефон.
– Ну что, Эстебан? – снова раздался в трубке голос мэра (и на этот раз он звучал нормально). – Ты «поселил» нашего гостя?
– Да, только что разобрались, – ответил комиссар. – Я все-таки уговорил его заехать к донье Анне. Это не он.
– Понятно. Отлично, – судя по голосу, мэр пребывал в некоем странном возбуждении. – Тогда ты можешь смело приступать ко второму подозреваемому.
– Что? – не понял Линарес. – Что ты имеешь в виду?
– Ты не поверишь, но у меня в кабинете еще один претендент на сокровища. Я не знаю, что делать!
Комиссар снова присвистнул и сунул руку в карман с трубкой.
– Ну что же, донья Анна, удастся ли мне снова провернуть фокус с гостиницей неизвестно, – сказал он. – Давайте, я помогу вам сесть ко мне в машину. Прокатимся до мэрии и разберемся с тем, что происходит на месте.
Анна согласилась – а что ей еще оставалось?
Главной неприятностью было то, что оба подонка – и приходивший, и привезенный комиссаром – позволили себе обвинять ее отца в том, что он причастен к крови, пролитой за эти богатства. И это было возмутительно! Анна хорошо знала своего отца, и в жизни бы не поверила, что он, Антонио Моредо, добрый и заботливый, скромный и любящий человек, мог бы поступиться честью ради денег. Даже таких огромных, какие были найдены в его доме.
Наверняка, этому есть какое-то простое объяснение. Которое, возможно, станет известно из того, что расскажет следующий заявившийся к Ортеге жулик.
Откуда-то в ее доме этот клад все-таки взялся?
Глава 4. Мэрия Санта-Моники, ее хозяева и гости
Когда-то мэрия Санта-Моники располагалась в ратуше, но из-за прогрессирующей ветхости, не щадящей ни одно здание в городе, была вынуждена переехать. Ныне она работала в просторном двухэтажном доме из числа городской собственности. Тоже на ратушной площади – напротив полицейского участка. Ратушу в прошлом году, как смогли, отреставрировали, но вернуться обратно мэрия не пожелала, оставив исторические интерьеры туристам, которых в Санта-Монике и так побаловать было почти нечем. Ратуша, церковь святой Моники (XVII века) да скверно работающий фонтан примерно того же времени. Вот и вся программа.
– Нам бы мост как в Ронде или хотя бы орхидариум как в Эстепоне. Мы же не дотягиваем даже до Осуны! – сетовал, искренне желая своему городу лучшей участи, мэр Эмилио Мануэль Хорхе Ортега.
Эмилио Ортега, как обычно сокращали его имя, являлся человеком, занятым круглыми сутками. Двери в его рабочий кабинет были распахнуты постоянно. Как и в саму мэрию в целом: посетители приходили в любое удобное для них время дня, вечера и даже ночи. Если по каким-то причинам прием не был возможен, на их пути становилась Исабель Фернандес – помощница мэра, на протяжении множества лет работающая его секретарем. Ну или ночной и воскресный сторож Филиппе – старик (при круглосуточно открытых дверях), скорей исполняющий роль ночующей в мэрии достопримечательности. Лет ему было столько, что он всерьез мог соперничать с городским фонтаном.
Эмилио Ортега был живописной личностью. Рано полысевший, полноватый, осанистый, но невысокого роста, на первый взгляд он производил впечатление недотепы, мечущегося в панике от одного «пожара» к другому. «Будто смотришь ролик с пандой», – как-то метко выразилась Исабель. Но на самом деле за внешней неказистостью скрывалась натура куда более собранная, полная кипучей энергии, ошибочно принимаемой за суетливость.
Обладал он и весьма живым умом, с детства побеждая во всех региональных шахматных и покерных состязаниях – просчитывать одновременно множество вариантов, собственных и чужих действий, находилось у него в повседневной привычке.
Увы, для процветания Санта-Моники картежных и шахматных успехов ее мэра было недостаточно. Город медленно умирал, и это не было новостью уже лет сорок. Молодежь, теряя терпение, уезжала в города покрупнее и страны поблагополучнее. Рабочие места отмирали, как пораженные проказой клетки. По окраинам город будто опухолью оброс покинутыми домами, в которые мигом пробрался и уже успел, умерев, засохнуть горный чертополох.
С болью глядя на то, как «опухоль» подбирается к сердцу, Ортега делал все возможное, чтобы вернуть своему городу шанс на выживание. План был такой: скинувшись с соседними городками, испытывающими похожие проблемы, построить парк аттракционов. Роскошный! Такой, в который можно будет возить группы туристов из Севильи и всего региона – уж точно ближе, а значит выгоднее, чем переться через полстраны в знаменитый «Порт Авентуро».
Дни и ночи Эмилио Ортега проводил во встречах с потенциальными инвесторами – убеждая, умасливая, интригуя и обещая. Чем все закончится, при этом, до сих пор было непонятно – строительство, несмотря на годы кипучей деятельности Ортеги, все еще даже не началось.
Жители Санта-Моники, горячо любившие свой город, были признательны мэру за его рвение. И помогали, чем могли. Отец Паскуале, например, ежемесячно писал в Ватикан и севильскую архиепархию просьбы передать городу раку с мощами святой Моники – хотя бы на время туристического сезона. С жителей Сан-Агустина, где она хранилась на данный момент, по его мнению, было достаточно мощей сына Моники, блаженного Августина. Но церковь упорно не желала «разделять семью» и отделывалась стандартными отписками.
Рассказывая о мэрии Санта-Моники, нельзя не задержаться на еще одной, уже упомянутой, персоне. Секретарь Исабель Фернандес была крупной персоной в управлении городом, выражаясь не только фигурально. Если она вставала в дверях, преграждая путь посетителю, оказаться в кабинете мэра он мог лишь одним способом – каким-то невероятным образом став «жидким терминатором». У всего другого просто не было шансов. Если применить к Фернандес геометрические термины, это был огромный, обтянутый черной тканью параллелепипед, украшенный крупными ярко-оранжевыми бусами. С копной черных вьющихся волос, торчащих в разные стороны, словно змеи медузы Горгоны. Добавьте к этому два жирно подведенных черной тушью глаза, помаду цвета ошпаренного лангуста, ногти с таким же лаком и зычный, с небольшой сипящей хрипотцой, голос – и будете иметь полное представление.
Говорили, что новую мэрию построили вокруг Исабель Фернандес – потому, что так было проще, чем затащить ее вовнутрь.
Над могучим телосложением Фернандес поработала не только знаменитая кухня Андалузии (хотя, и она была тоже причем, конечно). Исабель была не только крайне корпулентной, но и крайне многодетной сеньорой. И каждый рожденный ею ребенок добавлял по паре-тройке килограммов в ее зад, бока и бедра. Что, возможно, звучало бы не так страшно, не знай никто, сколько у нее детей. К тридцати пяти годам Исабель уже родила целую футбольную команду и теперь заполняла скамейку запасных.
В Санта-Монике, городе, названном в честь святой, посвятившей жизнь сыну, к матерям всегда было особое отношение. Исабель Фернандес для многих была святой тоже. Ее любили и почитали, тем более что над своим трехзначным весом и двухзначными родами она с удовольствием позволяла шутить, добродушно смеясь над любой, даже самой сомнительной остротой в свой адрес. Единственный, кто не имел на это права, был ее муж Диего. От него Фернандес требовала круглосуточного поклонения и обожания – на полном серьезе.
Эмилио Ортега весьма дорожил своей секретаршей, называя ее «городским ангелом-хранителем». Не на Фелипе же ему, в самом деле, было надеяться? Тот на своем рабочем месте, если не смотрел включенный на полную громкость, маленький, принесенный из дома телевизор, то крепчайшим образом спал. Никто из посетителей, к слову, никогда его не тревожил, все проходили мимо, сразу на второй этаж, где располагался кабинет Ортеги.
Малыши, которых Фернандес постоянно таскала на работу, были тут такой же привычной частью интерьера, как развешанные по стенам картины с немногочисленными живописными видами Санта-Моники: все та же ратуша, городской фонтан и старинный мост через речку Бебе. Разумеется, дети постоянно шалили. На их совести были нарисованные разноцветными фломастерами усы у всех членов королевской фамилии (портреты которых по этой причине и заменили полотнами с городскими видами). А как-то, играя в коридоре «в корриду», сорванцы проткнули ножкой стула перегородку между кабинетом мэра и приемной, в которой посетители обычно дожидались своей очереди.
Оказалась, проделанная дыра обладает уникальными акустическими свойствами. Через нее было превосходно слышно все, что говорилось в кабинете – стоило просто оказаться рядом с отверстием.
Беспорядок хотели устранить, но тут Ортегу осенило.
Представители строительной фирмы, с которыми он пытался договориться о ремонте ратуши за приемлемые деньги, были с извинениями оставлены им в кабинете – якобы по необходимости «на минутку отлучиться». На самом же деле мэр помчался к проделанному балбесами секретарши отверстию – подслушать: не скажут ли гости мэрии чего-нибудь, что можно будет использовать во благо города?
И эти ожидания оправдались успехом!
Думая, что остались одни, подрядчики, посмеиваясь, обсудили, как именно они облапошат похожего на панду недотепу. Через несколько минут вернувшийся в кабинет Ортега не оставил от них мокрого места, выбив наивыгоднейший для города строительный контракт.
Дырку решили сохранить, замаскировав со стороны кабинета большущей картой Андалузии. Со стороны приемной ее прикрыли еще одной картиной: с той самой отреставрированной ратушей – это всем показалось весьма символичным.
Отверстие прозвали «Всевидящим оком» (несмотря на то, что это было скорее «ухо»), и стали время от времени пользоваться им в похожих целях.
Обычных посетителей под картину, конечно, не сажали. Там даже не было стула, это место занимала большущая кадка на напольной подставке с разросшейся до полутораметрового размера сансевьерой. Услышать все, что нужно, можно было лишь сунув голову в самые ее заросли.
Хотя о «Всевидящем оке» особенно не распространялись, в Санта-Монике о нем знали многие. Линарес в их число, разумеется, входил. Именно этой особенностью кабинета мэра он и собирался воспользоваться, приглашая проехать в мэрию донью Анну.
Мэр перехватил комиссара и Анну Моредо в коридоре. Пройдя в приемную, где их ждала Исабель Фернандес, мужчины отодвинули от стены с картиной кадку с сансевьерой. Секретарша поставил на ее место стул и помогла дойти до него донье Анне.
– Сидите и слушайте, сеньора, не его ли это голос, – шепотом попросил Линарес. – Мы выведем его на чистую воду!
Анна, пожав печами, кивнула. Уж что-что, а сидеть и слушать было самым привычным из всех ее занятий.
Глава 5. Американские родственники
– Что, такой же мадридский павлин, как Сильвио? – осведомился комиссар по поводу нового претендента на сокровища.
– Не совсем, и точно не мадридский, – ответил Ортега, – Возможно и жулик, но держится так, будто его самого легко провести.
Линарес заметил в руке друга новый телефон. «Новым», впрочем, его в 21 веке назвать было трудно. Мало того, что аппарат был кнопочным, так еще и по размерам – с добрый бокадильо, способный заменить обед из первого, второго и трех десертов.
– Что это за чудовище? – с удивлением спросил комиссар.
– Фернандес принесла, – мэр покраснел и спрятал допотопный телефон за спину.
– А что не устраивает? – поинтересовалась секретарша. – Работает же? Или мне надо было купить тебе что-то в половину материнского пособия?
– Все в порядке, Исабель! – успокоил подчиненную мэр поспешно. – Он прекрасно работает.
– Мне и так пришлось отобрать его у мужа!
– Фернандес, прости, все нормально, – пришел на помощь комиссар. – Нам пора заняться делом. Прошу тебя, побудь с доньей Анной.
Внутри кабинета их ждал молодой мужчина, скорей всего не достигший еще даже двадцатипятилетнего возраста. Первое, что бросалось в глаза – его общая нескладность. Он был долговязым, сутулым и худым, с руками и ногами, напоминающими спички, торчащие из пластилиновой поделки. Похожее впечатление оставляли и его волосы – ярко-рыжие – каждая их прядь торчала в своем собственном направлении. По такому же принципу на его веках выросли ресницы, а на черепе уши. Кроме того, он был феноменально конопатый.
В общем, поверить в то, что такой парень мог напугать донью Анну, было почти невозможно – настолько от него разило простодушием.
– Будьте знакомы, – представил мэр юношу. – Это комиссар Эстебан Линарес. А это…
– Энтони Макгиннел, – напомнил рыжий.
– Сеньор Макгиннел, – извиняясь, мэр приложил руку к сердцу. – Который тоже претендует на клад!
– Только на часть, – поправил Энтони. – Ведь, как мне уже сообщили, на сокровища заявил свои права еще один сеньор. Мистер Сильвио Саласар, верно?
– На часть, значит. Ну, хорошо, что так, – не отвечая на вопрос, кивнул комиссар. – А что за акцент у вас?
Линарес уселся, откинувшись, в кресло, стоящее рядом с картой Андалузии, и жестом пригласил гостя последовать его примеру. Ортега сел подле, пододвинув для этого стул.
– Американский, – поспешно вытащив из кармана паспорт, парень протянул его комиссару. – Я всю жизнь прожил в Штатах. Но корни мои отсюда, из Санта-Моники.
– Вот как? – удивился Линарес. – У вас тут кто-то есть?
– Судя по всему, – улыбнулся Энтони. – Я – родственник Анны Моредо.
Новость была, что и говорить, крайне неожиданная.
– Ничего себе! – воскликнул мэр и переглянулся с Линаресом. – И кем же она вам приходится?
Комиссар с интересом ждал ответа, «навострил» уши и мэр. Остается лишь догадываться, с каким огромным вниманием слушала, что скажет Макгиннел, сидящая возле «Всевидящего ока» Анна Моредо.
Рыжий же еще раз улыбнулся и произнес:
– Можно считать – матерью.
Челюсти Эстебана Линареса и Эмилио Ортеги еще не успели долететь до пола, а через стену, оттуда, где разговор подслушивала Анна, уже раздался ее удивленный возглас. Приглушенный перегородкой, картиной ратуши и картой Андалузии, но все равно весьма громкий:
– Дева Мария! Наш город повадились посещать сумасшедшие всех медицинских диагнозов! С какой луны ты свалился к нам в Санта-Монику, сынок? Эстебан! Эмилио! Вы меня слышите? Куда вы пропали, черти?
– Сейчас, донья Анна! Я приду за вами! – проорал Линарес примерно в «Гранаду».
– Донья Анна? Это она? – отреагировал рыжий, причем так радостно, что можно было подумать, будто клад уже отдали ему, целиком. – Это же великолепно! Это просто здорово!
Спустя пару минут Линарес и Исабель Фернандес под руки привели сеньору Моредо в кабинет мэра.
– Здравствуйте! – Макгиннел кинулся навстречу Анне с протянутой для рукопожатия рукой.
Слепая, почувствовав чужое движение в свою сторону, отпрянула.
– Осади, парень! Потише, – попросил комиссар. – Насколько я понимаю, донья Анна вряд ли собирается признавать тебя своим сыном.
Анна деланно хохотнула:
– Да уж конечно! Кому как не мне знать, рожала я или нет хоть раз в жизни? Если только мне не удалось переплюнуть деву Марию и проделать это не только непорочно, но и незаметно для себя! Без схваток, растяжек и токсикоза – насколько я понимаю, след в памяти они оставляют неизгладимый. А я вот, прости господи, никак не могу припомнить того момента, когда из меня отошли воды, которые вынесли тебя на берег – кто бы ты ни был, называющий меня своей матерью, полоумный наглец!
– Вы меня не так поняли, – добродушно расхохотавшись, ответил Энтони. – Я же сказал «можно считать матерью», а не матерью на самом деле. Если бы я знал, что сеньора Моредо здесь, я бы выбрал формулировку поосторожнее.
Линарес глядел на парня с нескрываемым подозрением.
– Объясните. А то все становится еще запутанней, – попросил он Макгиннела.
– Сеньора Моредо, – произнес американец с уважением, – вы же помните, как выходили замуж?
Линарес и Эмилио перевели взгляд на Анну. Она молчала. Но на лице ее появилось странное выражение – смесь боли и тревоги и еще крайней внимательности к тому, что она слышит.
– Помните? – повторил рыжий. – В пятьдесят девятом году?
– Выходила ли я замуж? – переспросила, наконец, Анна, и было слышно, как голос ее дрогнул. – Да, это было. В то самое время.
На лице у рыжего успело появиться облегчение. Но ненадолго.
– Но у подонка, который обвенчался со мной… – Анна кашлянула, чтобы прочистить горло. – У нас не было брачной ночи. Так что откуда бы ты ни явился, заставляя меня вспоминать то, что я навсегда выбросила из головы и сердца, мне все равно не понятно. Я тебя не рожала!
Кроме заявления Анны, Линаресу было очевидно и то, что стоящий перед ним молодой человек никак не мог быть зачат ни в упомянутом пятьдесят девятом году, ни в пару десятков лет после – исключительно по возрасту. Он это заметил вслух:
– Да и не слишком ли ты молод, чтобы родиться в шестидесятых?
– Нет, ну что вы! – рассмеялся Энтони Макгиннел. – Конечно, я не имел в виду, что вы меня рожали, донья Анна. Но я сын Раймона Руиса. Того самого, вашего мужа. От другой женщины, конечно.