- -
- 100%
- +
Анна (резко поднимает взгляд, потом отводит): Почему вы спрашиваете?
Терапевт: Потому что иногда наши реакции на события в настоящем усиливаются тем, что уже было внутри нас. Мне важно понять, с чем мы работаем.
Анна (долгая пауза, плечи напряжены): Я… нет. Не думаю. Это всё работа. Я не хочу это обсуждать.
Терапевт: Я понимаю. Я не настаиваю. Это был вопрос, на который у вас есть полное право не отвечать. Мы двигаемся в том темпе, который комфортен вам.
Анна (кивает, голос тише): Спасибо.
После сессии. Телефонный разговор доктора Ратнера с супервизором
Михаил взял телефон не сразу. Он прокручивал в голове момент, когда Анна резко ответила: «Почему вы спрашиваете?» Это была не просто защита — это был испуг. Он знал этот тон. Так реагируют люди, когда кто-то подходит слишком близко к запретной двери. Он набрал Ковальцову.
Ковальцова: Михаил, я ждала твоего звонка. Как сессия?
Терапевт: Рада Сергеевна, седьмая. Случай с клиентом-вуайеристом и обманутой женой. Анна чувствует себя соучастницей насилия над женой, не может забыть её лицо. Я предложил написать неотправленное письмо. Но главное — я впервые задал ей вопрос о детстве. Тот самый, который вы рекомендовали: «Знакомы ли вам эти чувства из другого опыта, более раннего?»
Ковальцова: И как она отреагировала?
Терапевт: Испугалась. Сказала: «Почему вы спрашиваете?» — с такой интонацией, будто я застал её врасплох. Потом ответила: «Нет, не думаю, это всё работа», — и закрылась. Я не давил.
Ковальцова: Правильно. Она защищается. Но важен сам факт: она не ответила равнодушно. Она испугалась. Это значит, что дверь существует и она знает, где она. Просто пока не готова открыть.
Терапевт: Я чувствую, что подхожу к чему-то важному, но не знаю, как не навредить.
Ковальцова: Ты не навредишь, если будешь уважать её темп. Она сама пришла к тебе с запросом «почему я исчезаю». Она хочет знать. Но путь к знанию для неё — это путь через страх. Представь, что ты ведёшь её по тёмному коридору. Ты можешь только подсвечивать фонарём несколько шагов вперёд, не больше. Сегодня ты посветил на дверь. Она её увидела и отшатнулась. Это нормально. В следующий раз, может быть, она сама захочет подойти ближе.
Терапевт: В прошлой сессии вы говорили о реконструкции травмы через оплаченные сценарии. Этот случай с женой — он тоже вписывается в этот паттерн?
Ковальцова: Безусловно. Посмотри: она становится соучастницей обмана. Она входит в доверие к жертве — жене, — улыбается ей, а потом наносит удар. Это классический треугольник «агрессор — жертва — спасатель» в его извращённой форме. Анна одновременно и орудие агрессора, и предатель по отношению к жене, и сама — жертва манипуляции. Она проживает все три роли. И это изматывает.
Терапевт: Вы думаете, этот треугольник может быть из её собственного детства?
Ковальцова: Очень вероятно. Дети, пережившие сексуальное насилие в семье, часто оказываются в похожей ловушке: их заставляют хранить тайну, улыбаться другим членам семьи, быть «хорошими» и одновременно чувствовать себя предателями — потому что они скрывают правду. Анна сейчас в каждой такой сцене с клиентами заново проживает этот конфликт. Она не может не улыбаться жене, потому что это её работа. Но внутри она чувствует себя Иудой. И это чувство ей знакомо. Очень знакомо.
Терапевт: Значит, письмо жене — это не просто упражнение. Это может быть письмом кому-то ещё?
Ковальцова: Именно. Пусть пишет жене. Но на самом деле она будет писать кому-то из своего прошлого. Или самой себе. Пусть это письмо станет мостом. Когда она принесёт его на сессию — а она принесёт, я думаю, — ты увидишь, кому оно адресовано на самом деле.
Терапевт: Спасибо, Рада Сергеевна. Я чувствую, что мы на правильном пути, но я иду по тонкому льду.
Ковальцова: Так всегда бывает, когда приближаешься к ядру травмы. Но помни: лёд трескается не под тем, кто идёт осторожно, а под тем, кто стоит на месте или бежит. Ты идёшь осторожно. Продолжай.
Михаил положил трубку и записал в блокноте: «Сессия 7. Вуайеристский сценарий с женой. Пациентка переживает комплекс предательства: треугольник „агрессор — жертва — соучастник“. Впервые задан вопрос о детстве: реакция испуга и избегания. Дверь существует, но пациентка не готова. Рекомендовано письмо жене как возможный мост к вытесненному материалу. Супервизор подтверждает гипотезу о ранней семейной травме, связанной с принуждением к сохранению тайны. Следующая сессия — материнский перенос и эротическое кормление».
Примечание терапевта к сессии 7: «Пациентка продемонстрировала выраженную вину соучастника в сценарии обмана жены клиента. Активированы темы предательства и моральной ответственности. Впервые предпринята попытка исследовать возможную связь с личным прошлым — реакция страха и закрытия. Пациентка не готова, но осознаёт наличие болезненной зоны. Рекомендовано продолжать терапию в оговорённом темпе, не форсировать. Техника письма может стать проективным инструментом. Следующая сессия — материнский перенос (клиент, просивший кормить его из бутылочки). Ожидаю активацию темы навязанной материнской роли и возможные параллели с детским опытом пациентки».
Сессия 8. Материнский перенос и эротическое кормление
Из диктофонной записи (с согласия пациентки). Расшифровка
Терапевт: Анна, сегодня мы разберём случай, который вы описывали как один из самых дезориентирующих. Клиент, просивший кормить его из бутылочки, пеленать и укачивать. Помните?
Анна: Такое не забывается. Он был старше меня — лет сорок пять. Успешный адвокат. Всегда очень собранный, жёсткий в переговорах. А у меня дома — другой человек. Он приносил с собой бутылочку с тёплым молоком, пелёнку, иногда даже соску. Раздевался, ложился ко мне на колени и просил, чтобы я его кормила. Не из груди, а из бутылочки, но обязательно чтобы прижимала к себе, говорила шёпотом: «Маленький мой, хороший, пей».
Терапевт: Вы должны были играть роль матери?
Анна: Больше. Я должна была ею стать. Он не просто просил действия — он просил состояние. Мой голос должен был быть материнским, мои движения — убаюкивающими. Пока он сосал бутылочку, он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах не было ничего сексуального в привычном смысле. Это был взгляд младенца. Абсолютное доверие, полная беспомощность. А потом, когда он «наедался», он просил, чтобы я его перепеленала. Да, он имитировал мокрую пелёнку. Я должна была вытереть его, присыпать тальком, завернуть в сухую ткань. И только после этого он хотел близости — но уже взрослой, мужской.
Терапевт: То есть ритуал перехода из младенческого состояния во взрослое был обязательной прелюдией?
Анна: Именно. Без этого он не мог возбудиться. Ему нужно было сначала регрессировать в младенца, а потом как бы заново родиться во взрослом контакте.
Терапевт: Что вы чувствовали, когда исполняли эту роль?
Анна: Сначала — нежность. Это было странно. Я действительно испытывала материнское тепло. Он был таким уязвимым. Но потом, когда он переходил к сексу, меня накрывало отвращением. Не к нему — к самой ситуации. Я только что мысленно укачивала ребёнка, а через минуту этот же человек во мне, и он стонет, и он уже мужчина. Этот разрыв меня разрывал. Я не могла соединить эти две роли в одной реальности. Я чувствовала себя растлительницей. Будто я насилую ребёнка. Хотя сам он так не считал. Он кайфовал.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.